Лилия для Шмеля

Глава 16

Весь следующий день я читала, пытаясь отогнать хмурые мысли. На улице стемнело, зажгла лампу, но сквозь окно, смотря на дорогу, невольно задумалась: как там Вейре?

«Если не зовут, значит, почти поправился, играет в игрушки», — я улыбнулась. Не знаю, как так получилось, что привязалась к мальчишке. Возможно, все дело в одиночестве. Я в этом мире одинока, и он тоже, несмотря на отца, родных и множество слуг и нянек. Все-таки мать никто не заменит. А стоило подумать, что скоро его мачехой станет безмозглая красотка — стало до слез обидно.

«Так, зависть и злоба прочь! Прочь!» — принялась твердить себе, но настроение себе напрочь испортила.

Сегодня день вообще прошел нудно и сонно. Подозреваю, Ильнора никуда не поехала, чтобы я была под рукой, и если меня пригласят в дом герцога — сразу же отправить на помощь. Все-таки Вейре ей не чужой.

Засыпала я плохо, зато под утро провалилась в крепкий сон. И приснилось, что Жуж человеческим голосом будит меня:

— Кор-рфина-а! Кор-рфина-а! — и шумно дышит в ухо. Чуть не ответила — куда засранцу убраться. Хорошо, сдержалась, иначе бы опозорилась, потому что надо мной стояла Ильнора в чепце, домашнем халате, накинутом на ночную сорочку, и нервозно трясла меня за плечо.

— Корфина! Герцог просит тебя приехать к Вейре как можно скорее!

— Что с ним?! — я резко села на постели, испугавшись до одури, что у мальчугана снова приступ.

— Он хочет видеть тебя. И очень ждет! — на глазах Ильноры проступили слезы.

— Сейчас соберусь, — я уже спускала ноги и искала тапочки.

— Я помогу тебе собраться!

Да лучше бы графиня оставила меня в покое. Как-то не привыкла я, что попечительница помогает собрать волосы и застегивать платье. В общем, выбежала я из комнаты со всех ног и, наспех накинув верхнюю одежду, побежала к карете, которую за мной прислал герцог.

Еще у ворот особняка меня встречали слуги Веспверков.

— Ваша Милость, вы приехали! Как хорошо, — лепетала грузная женщина с розовыми, пухлыми щеками, которая, если мне не изменяет память, была кормилицей Вейре.

— Как он?

— Не есть без вас. Совсем отказывается…

Я слушала в пол уха. Бегом взбежала по ступенькам парадного крыльца, влетела в дом и нарвалась на слугу с растянутой в руках простыней.

Не ропща, позволила себя запеленать и поспешила к Вейре. Сам герцог по пути не встретился, чему я радовалась. Однако зря.

Запыхавшаяся и взмокшая, влетела в детскую и… наткнулась на хозяина дома, развалившегося в кресле и смотревшего на меня, как на шарлатанку.

— Вейре так нахваливал вашу историю, что я впечатлился, — с противной ухмылкой произнес он, и я услышала, как на кровати шумно вздохнул ребенок. Повернула голову и увидела Вейре. При виде меня детские глазенки ожили, загорелись, но сам малыш продолжал чинно сидеть на постели, с подоткнутым со всех боков одеялом. При свете дня были хорошо заметны его покрасневшие, заплаканные глаза, казавшиеся большими на худом, бледном личике.

Демонстративно игнорируя герцога, я улыбнулась ребенку. Нам и слов не надо, чтобы понять, что мы рады видеть друг друга.

— Ты плакал? — подошла ближе и коснулась привычным жестом детской макушки, курносого носика, конечно же, красного, как бывает, когда дети плачут.

— Нет!

— А ел?

— Да. Вы расскажете мне новую историю? — посмотрел на меня такими глазами, что даже если бы я не помнила ни одной, принялась бы сочинять на ходу, лишь бы только увидеть на мордашке Вейре улыбку и милые ямочки.

— Конечно! — плевав, что герцог, сверливший мою спину, недоволен, села на постель. — Ты слышал сказку про гадкого утенка?

— Нет! — завертел малыш головой. Я еще ничего не сказала, а он уже весь во внимании.

— Тогда слушай. Одним летом, когда на полях золотилась рожь, сено было сметено в стога…

— А что это такое? — робко спросил Вейре.

— Сено — это сушеная трава. Ее сначала косят, потом сушат, а потом сгребают вилами в огромные стога. Так вот… сено было смётано в стога, а солнце освещало старую усадьбу, густо поросшую лопухом. В этой-то чаще, в тени сидела на яйцах утка. Сидела она уже давно, и ей это занятие порядком надоело. К тому же ее редко навещали другие утки-соседки, потому что они плавали по канавкам с водой, гуляли и занимались тем, что было им в удовольствие. Но мама утка терпела. И вот, наконец, ее терпение было вознаграждено: яичные скорлупки затрещали…

Сказка, в общем-то, простая, но я рассказывала ее, стараясь передать красоту старого мультика, который обожала в детстве. Я не спешила и, втянувшись в рассказ, совершенно позабыла о другом привередливом слушателе, который сидел и к счастью помалкивал.

Но когда завершала историю и описывала, как утёнок увидел прекрасных птиц, белых как снег, с длинными гибкими шеями, поплыл к ним на встречу и увидел в отражении чистой, как небо, воды себя — не гадкого темно-серого утёнка, а красивого белого лебедя — герцог язвительно фыркну:

— Не дурите Вейре голову. Или вы рассказали о своей мечте?

— Все люди, как люди, один вы неписаный красавец, самый умный, очаровательный и петь мастер, — не менее едко ответила я, гневно взирая на герцога. Вот же, испортил ребенку настроение!

— Завидуете?

— Чему? — я изо всех сил скрывала свои чувства, хотя гад тысячу раз был прав. — Вы слишком большого мнения о себе.

Вейре притих и сидел, как мышонок, переводя взволнованный взгляд с меня на отца. И когда возникла пауза, заступился:

— А мне очень понравилась сказка. И так жаль утенка.

— О! — иронично выдохнул герцог, закатывая глаза.

— Вот и сказке конец, кто слушал — умница, — ласково погладила ребенка. — Мне пора домой. Жуж ждет, тоже сказки хочет.

— А вы еще приедете?

Вместо ответа вымученно улыбнувшись, встала с постели, чтобы уйти, и услышала холодный голос Веспверка старшего:

— Я вас не отпускал.

— Я не прислуга, — ответила не оборачиваясь.

— Я заплачу!

— Не нужно, я приехала к Вейре по душевному порыву. А от вас мне ничего не нужно. Выздоравливай, малыш, — подмигнула ему и торопливо зашагала к двери.

— Стойте! — злился герцог.

— Слугам приказывайте! — бегом спустилась по лестнице, почти вырвала пальто из рук слуги, удивленного моей спешкой, и побежала к выходу, затем по ступенькам парадного входа и к воротам.

Я слышала приближающиеся шаги за спиной и побежала еще быстрее. К счастью мне хватило щели в воротах, чтобы выскользнуть на улицу.

— Да вы ненормальная! Стойте!

— Избавьте меня от своего общества! — крикнула на бегу.

— Да подождите хотя бы экипаж!

Я ничего не ответила и торопливо зашагала по улице. Путь недальний, дойду.

— Да стойте же! — настигнув, герцог схватил меня за руку. Резко развернувшись, я влепила пощечину, от которой он опешил и застыл на месте.

— Я приезжала не к вам — к Вейре! — негодуя, цедила слова, стараясь не перейти на крик. — А вы, пользуясь тем, что я не желаю резким словом причинять ребенку боль, ведете себя по-скотски! Уберите руки! — выкрутила кисть из захвата и зашагала дальше.

Домой вернулась пешком, чем ошарашила слуг графини, которые, конечно же, доложили ей об этом.

— Больше не поеду! — отрезала сходу и, скинув пальто, ушла в свою комнату.

Ильнора, конечно же, попыталась сладить ситуацию.

– Я поговорю с Освальдом, чтобы впредь… — затараторила она, но я прервала ее, упрямо отчеканив:

— Не стоит. Я больше не поеду! Если Вейре захочет — приедет сам! — плюхнулась на постель и демонстративно принялась вчитываться в книгу.

Весь день просидела в комнате, а на все вопросы и предложения графини отвечала «нет» и всячески показывала, что желаю побыть одна. Даже Жуж не вредничал — чувствовал, что я зла. Очень зла.

Вейре, конечно же, очень жаль, однако не могу же я унижаться. Конечно, как младшая по титулу я обязана вести себя сдержано, но не сдержалась.

Ночью долго вертелась, страдая от гадких насмешек Веспверка. Лишь перед рассветом задремала тревожным сном.

Проснулась от приглушенного тявканья Жужа и шепота графини:

— Жуж! Тихо! Жуж!

При попечительнице не подремлешь, поэтому пришлось открыть глаза и сесть на постели.

— Корфина, — тут же вкрадчиво заговорила Ильнора. — Я понимаю, что Освальд бывает резок, но уверена, он сожалеет о произошедшем.

— Нет! — повертела я головой и снова спряталась под одеялом, как черепаха под панцирем.

Кровать прогнулась под весом графини. Мне даже показалось, что рука Ильноры легла на мое плечо и осторожно погладила.

— Понимаешь, Корфина, — тихо заговорила она. — Освальд действительно сожалеет, что все так произошло, и просит прощения. Он очень переживает за Вейре…

Я молчала. Оборвать попечительницу нельзя, вот и приходится слушать.

— И ревнует… Я так думаю, — графиня замолчала, подбирая слова. — Понимаешь, он его очень любит и старается быть хорошим отцом, но… Он пытается быть таким, каким был его лучший гувернер, к которому Освальд питал уважение. Вот только Вейре совсем другой, и… все старания Освальда не находят у Вейре отклика. Понимаешь, как он расстраивается? Он тоже читает Вейре сказки, те, что читали ему. Даже Вильдию попросил почитать, однако Вейре нравятся лишь твои истории. Корфина, ты умная девочка, пойми это.

— Он, как мужчина, должен уметь держать язык за зубами, а не разбрасываться злобой и презрением, — пробухтела я через щель в одеяле.

— Он очень и очень сожалеет!

— Не хочу его видеть!

— Освальд так тебя задел?

Вот тут-то я и поняла, что попала в западню: чем сильнее упрямлюсь и выказываю обиду на слова герцога — тем сильнее показываю, что он попал в цель. Поэтому, если хочу скрыть свои чувства — придется взять себя в руки.

— Пусть я совершенно бедная, как… как… — так и не смогла найти подходящего сравнения, — но у меня есть гордость. В конце концов, герцог умен, остер на язык, к тому же, полагаю, прекрасный рассказчик. Вполне может уделить сыну время и почитать книгу!

— Ну, Корфина, Вейре тянется к тебе. Как и Жуж. И знаешь, я тоже ревную!

После такого признания я откинула одеяло и ошарашено посмотрела на графиню.

— Шутите?

— Ни капли, — Ильнора досадливо поджала губы. — Обещаю, впредь Освальд будет вежлив и учтив.

— Герцог думает обо мне очень плохо, как о недостойной жен… — я запнулась.

— Я чего-то не знаю? — прищурилась Ильнора, сейчас похожая на охотничьего пса, почуявшего верный след.

Пришлось рассказать. Нельзя просто так отказывать в услуге близкому родственнику своей попечительницы, хотя мне невероятно стыдно признаваться.

— С того раза, с первого недопонимания, у герцога сложилось обо мне превратное мнение…

— О, нет! — завертела головой Ильнора.

— Да! Потому что после второй встречи, приехал доктор Кратье и предложил мне… покровительство, — подняла глаза на графиню и увидела, как окаменело ее лицо. Я даже испугалась.

— Корфина! Смею заверить, что Освальд тут совершенно ни при чем! Он, конечно, бывает несдержан, резок, вспыльчив, но он благороден и никогда не опустится до подобной низости!

Я не верила Ильноре, и она вынуждена была пояснить свои слова.

— Думаю, ты уже заметила, что мой племянник — красивый мужчина. Он привык ко вниманию, подобострастию, поэтому устал от всего этого. Его не интересуют подлости и интриги. У него нет нужды мучить кого-то, чтобы почувствовать себя успешным. И воспитан он так, что никогда не позволит себе злословить о какой-либо даме, а уж тем более с чужим человеком о таком щепетильном деле.

Я все равно не верила, и тогда Ильнора вздохнула.

— Корфина, прошу: хотя бы выслушай его. Ради Вейре.

И как тут откажешься.