Лилия для Шмеля

Глава 44

— Припозднилась! Работала? — он растянул губы в злой ухмылке и пошел на меня. — Я бы дал больше!

— О чем вы? — под его недобрым прищуром я попятилась к лестнице.

— О тебе, Фина! О, тебе! — и процитировал знакомый отрывок: — «Его горячая рука огладила ее спину, соскользнула по бедру, ниже и коснулись разгоряченного лона. Эна всхлипнула».

Освальд надвигался скалой, а его взгляд пугал.

Чтобы не оказаться запертой в углу, я развернулась и бросилась по лестнице наверх.

Влетев в комнату, захлопнула дверь и торопливо заперла ее дрожащей рукой. Хорошо, что ключ сразу попал в замочную скважину.

— Фина! — Освальд навалился на дверь, и она заскрипела под его напором. — Я хочу выяснить. Кое-что… — прорычал и саданул по ней плечом.

— Я закричу! — пригрозила, оглядываясь в поисках, чем можно подпереть дверь. Кровать не дотащу, шкап тем более, а хлипкий письменный стол Освальда не остановит… Поэтому ничего не оставалось, как подпереть ее спиной.

Сердце колотилось. Останавливать Освальда собой — бестолковая попытка: пара ударов, и он сметет преграду.

— Я хочу знать: какого демона ты водила меня за нос, прикидываясь скромной овечкой?! — он резко пнул по двери, и она затрещала. — Неужели я, Фина! — Снова удар. — Мало предлагал?! Мало?! — Еще один, и в двери появилась огромная трещина!

Я отбежала к окну. Пока Освальд доламывал преграду, схватила увесистую вазу с водой для увлажнения воздуха и прижала к груди.

Разъяренно расправившись с остатками двери, он встал в проходе.

— Откуда такие познания, Фина?! — сверкнул глазами и сделал ко мне шаг.

— Не знаю, что вы подумали, но книга — это только книга! — зашептала я, спиной вжимаясь в стену.

— Только книга?! — взбешенный Освальд, с багровым, перекошенным от ярости лицом вытянул руку с тетрадью и помахал перед моим носом. — Только книга?! А как насчет подробного описания достоинства мерца?!

— Не подходи! — пригрозила, в сильном волнении сжимая в руках глиняную вазу.

— Хватит бегать! — он зло хмыкнул. — Пора поговорить по душам! — И сделал еще шаг.

Я попятилась. Ор не похож на разговор по душам!

— Ах, Фина — скромница! Из-за поцелуя сбежала! А это?! — вновь потряс тетрадью. — Это откуда? Да такое… такое! — он запнулся. — Не каждая продажная девка знает!

— Это лишь история! Вымысел! — пропищала я.

— Ах, вымысел?! — вызверился Освальд. — Жаждешь оскандалиться! Я, как дурак наивный, пекусь о твоей репутации! А ты?! Решила ее разрушить?!

Ты же сама ищешь беды на свою голову! А если репортеры узнают, кто автор? Ты хоть представляешь, что начнется?! Думала: под другим именем скандальную Корфину Мальбуер не узнают? Ха! Как бы не так! Какой нужно быть недалекой, чтобы не понимать этого!

— Хватит! Не желаю слушать оскорбления!

— Мои не желаешь? А придётся! И не только мои, а со всех сторон, если вот это! — Освальду не давала покоя моя рукопись. — Попадёт не в те руки!

— Это всего лишь тетрадь без подписи! — возразила опасливо и сжалась, ожидая, что взбешенный Освальд меня придушит. Но он лишь закатил глаза, демонстрируя безмерность моей глупости, и гневно зашипел:

— Нет, Фина! Это компромат на тебя! Никто, будучи в здравом уме, никогда и никому не оставит сомнительного письма или записки, написанных своим почерком! А ты отдала в руки жадной торговки целую рукопись! — он швырнул ее на пол.

Я растерянно хлопала ресницами. Прежде мне казалось, что план с книгой всем хорош, но сейчас, когда Апетен подло сдала меня, мне нечем оправдаться.

— Откуда она у вас?

— О! — зло ухмыльнулся Освальд. — Стоило Апетен увидеть деньги, она любезно отдала исходник и даже сообщила, когда ты принесешь второй! — Он покосился на письменный стол, и я закричала:

— Не смей! Не смей рыться в моих вещах!

— Я никогда не опущусь до такого. Но что, Фина, если бы на моем месте оказался бы кто-то другой? Менее благородный?

— Но там нет моего имени!

— А почерк?! — шумно выдохнул Освальд. — Достаточно простой сверки — а уж твой почерк запоминающийся — и тебе вовек не отмыться от клейма распутницы! — Он не стеснялся в выражениях.

— А тебе какое дело до моей репутации? Ты сам думаешь обо мне гадости! И вообще! Не надо меня все время стращать! Вильдию стращай!

Освальд позеленел, сомкнул зубы и снова пошел на меня, бегающей от него по комнате.

— У графини скандальная репутация, из-за которой она, несмотря на внешность и приданое, до сих пор не замужем. А ты?! Из-за какой-то тысячи — двух тысяч саммерсов рискуешь разрушить свою жизнь? И это и есть твоя хваленая рассудительность?! — хлестал он словами. — Доверить тебе распоряжаться счетом? Да ты легкомысленная поп-ры-гуш-ка! — Отчеканил презрительно.

— Я?! — вспыхнула я. — Попрыгушка?! Только потому что хочу сама добывать себе на жизнь?! Честным трудом?!

— Честным?! Да чтоб такое написать, надо иметь определённый опыт! Сколько мужчин побывало в твоей постели?! — он сжал кулак. И до меня дошло…

— Ты что, ревнуешь?! — даже злость схлынула от удивления.

— Нет! — рявкнул Освальд. — Взбешен! Взбешен, что пытался, старался для тебя. А ты! Ты! — Брезгливо покосился на валяющуюся под ногами тетрадь.

— А что я? — возразила спокойно. — Сходила на свидание с тихим юношей, а потом на второе с маркизом. И ты подумал, что я… я зарабатываю деньги собой?! — Обида так полоснула, что я говорила быстрее, чем обдумывала слова. — Знать тебя не хочу, если ты думаешь обо мне такие мерзости! — Попыталась обойти герцога и уйти, но он схватил меня за руку и рывком развернул к себе.

— Откуда ты знаешь то, что не каждая развратница знает?! Откуда? — тряхнул как куклу, и я клацнула зубами.

— А ты их лучше поспрашивай, авось знают! — процедила зло и дернулась, пытаясь вырваться руку из его железной хватки, да не тут-то было.

— Я тебя спрашиваю! — прорычал он.

— Уходи!

— Ах, трепетная лань, оскорбилась моим поцелуем! А оказывается, трепетная лань — лицемерная девка, шляющаяся ночью не пойми где, с кем и пописывающая…

Я окатила его холодной водой из кувшина.

— Остынь!

Освальд тряхнул головой, обтер лицо и осклабился. Тогда-то у меня волосы дыбом встали — так горели ненавистью его глаза. Точно ведь придушит!

— Ну, хитрая, расчетливая Фина, признайся, чего ты добивалась?

— Ничего! — попыталась увернуться от него, но он схватил меня за руку. Ваза выпала, разбившись на груду осколков, а я оказалась прижатая герцогом к стене. Изо всех сил уперлась руками в его мокрую грудь, чтобы оттолкнуть, но не смогла. — Знать тебя не хочу! — Вырваться не получалось, и я отчаянно завертела головой. — Развратник!

— Я?! — прошипел Освальд, ошарашенный моим выпадом. — Я?!

— А кто при наличии содержанки домогался меня?!

— Домогался? Ах, домогался! — он нагнулся ближе. — Домогаются, Фина, не так! — И, схватив меня за затылок, накрыл губами мои губы.

Меня будто током пронзило. Разве могла мечтать, что он от ревности может взбеситься? О горячем, полным страсти и ненависти поцелуе?

Только, увы, с его стороны это прихоть, обида гордеца, поэтому укусила Освальда за губу. За что тут же тоже была укушена.

Пыталась увернуться, но он держал крепко, целовал жадно, а другая его рука скользила по моей спине, бедру, а потом…

— Нет! — выдохнула я с отчаянием.

И Освальд замер.

— Думай обо мне, что хочешь, но это все глупости. Да, я пишу подобные сцены, но эти знания из книг, болтовни служанок и не более, — затараторила отчаянно, глотая подступающие слезы. — А деньги заработаны честным трудом. Тебе же должно быть стыдно за безобразнейшее поведение! Ты же знал, что у меня ничего нет, я зависима от тебя, и все равно пытался соблазнить. За глупости, что думаешь по своей же испорченности! Когда проспишься и протрезвеешь, давай сделаем вид, что ничего не было и просто расстанемся. Я уеду…

— Куда?! — рявкнул Освальд. — За скандальными приключениями в духе Эны?

— Да отстань же! Иди к своим содержанкам, куртизанкам, только отстань от меня! — я всхлипнула. Освальд вздохнул и неожиданно просто обнял меня, прижимая к груди.

— Тебе, Фина, тоже должно быть стыдно, что думаешь обо мне так плохо. Какие содержанки? Уже и в мужской клуб сходить, поговорить нельзя, — от его дыхания защекотало шею. Очень хотелось верить, что он был в клубе, а не в другом месте, но…

— Угу, — протянула я, смаргивая слезы. — Рассказывайте сказки глупым дурочкам. Да мне дела нет до твоих походов!

— Оно и заметно, — улыбнулся Освальд, убирая с моего лица выбившуюся прядь. Этот неожиданный жест, наполненный нежностью, после всех произнесенных грубостей, взбесил меня. Думает, можно наговорить гадостей, а потом я по щелчку пальцев все легко забуду?

— Отстань! Достал со своими дурацкими подозрениями!

— Дурацкими?! — он положил руки на мои плечи. Хотел заглянуть в глаза, но я отвернулась.

— Это ты попрыгун! Скачешь-скачешь, мимо гувернантки пройти не можешь. Ах, тебе не уступили! — смахнула рукой слезы. — Ах, отвергли состоятельного и щедрого красавчика!

— Уж не ты ли ко мне неровно дышала?

Я дернула плечами, сбросила его ладони и отстранилась.

— Я к тебе с поцелуями не приставала! Это ты решил, что тебе все позволено! Как же! Такой красивый и состоятельный герцог облагодетельствовал своим вниманием бедную гувернантку! Она обязательно должна восхититься щедростью и упасть от счастья в обморок!

— Так поцелуй оскорбил тебя?! — посмурнел Освальд. — Я тебе настолько противен?

— Какая тебе разница?! Решил поиграть, потешить самолюбие? А я не хочу быть игрушкой! Я вообще хочу уехать и все забыть!

— Уехать, чтобы забыть поцелуй? — фыркнул он. — Неужели так впечатлилась им? Так я могу еще поцеловать!

— Не подходи! — выставила я руки, отгораживаясь.

— Ты же сама понимаешь, что говоришь глупости. А Вейре? Бросишь его? — применил Освальд болевой прием.

— Надо же?! Ты готов подпустить к сыну развратницу? — не желая продолжать разговор, отвернулась и отошла к окну.

— А что я мог подумать, читая это? — он пнул валявшуюся под ногами рукопись. — Кстати, и по какими же это книгами ты просвещалась?

— Я оправдываться не буду! Думай, что хочешь! — выдохнула устало и пошла к столу — собирать записи.

Растрепанный Освальд стоял, оперевшись спиной к изломанному косяку, и наблюдал, как я сложила письменные принадлежности в саквояжик. Достала из шкапа простецкие платья, принципиально игнорируя наряды, купленные им. В спешке запихнула их и документы в другой саквояж, сбережения. Огляделась, не забыла ли чего? Подхватила сумки и повернулась к двери.

— Снова на поиски скандалов? — угрюмо спросил он.

— Я их не ищу. Они сами находят меня. А я всего-то хочу спокойно жить. Прощайте, Освальд.

— Так тебя и отпущу! За тобой нужен глаз да глаз! Кроме того, на что мне это все, — кивнул головой на дом. — Он твой.

— Он мне тоже не нужен!

— Тогда продай его.

— Ничего от тебя не хочу! Зачем ты пришел? Для чего все это? — кивнула на выломанную дверь. — Из-за ущемленной гордости?

— Фина-Фина, — покачал он головой. — Ты не равнодушна ко мне. Я к тебе тоже. Так зачем усложнять жизнь?

— Неравнодушен?! И решил, что я сломя голову, соглашусь быть твоей любовницей? Нет! — выпалила гордо.

— Я и не предлагал. Тебя, Фина, в любовницах иметь слишком хлопотно. Можно раньше времени поседеть и зубов лишиться, — в отместку он кивнул на разбитую вазу. — Лишь прошу: не пиши больше такого разврата! — Посмотрел с укором. — Ты же можешь писать замечательные, трогательные сказки.

— Хорошо, — посмотрела на него. — Напишу про бедную гувернантку, которая попала в дом состоятельного вдовца, который влюбил ее себя. Потом сделал предложение…

— Мне нравится!

— А потом… — продолжила, обжигая герцога презрительным взглядом, — окажется, что он жениться не может. Он ее обманул. Она сбегает…

— Еще одна русалочка? Постарше? — склонил голову набок и лукаво улыбнулся Освальд.

— Нет. В конце они будут вместе, но герой будет безглазым и одноруким… — наблюдая, как у него растерянного вытягивается лицо, как на глазах он теряет веселье, дополнила: — Ах да, еще будет обезображен после пожара!

— Ну, Корфина! — выдохнул он. — И фантазия у тебя! — Очертил себя защитным кругом. — Неужели ты меня так ненавидишь?

— Сдался ты мне!

— Сдался! — ответил он уверено.

— Нет, — покачала головой. — После ругани с выломанной дверью, обличениями вместо нормального разговора, даже уважение теряется. Какая уж тут симпатия? — увы, но горечь скандала испортила все светлое, что было между нами. И не радовало ни признание Освальда в ревности, ни горячий поцелуй, о котором я так мечтала.

Мы стояли в разгромленной комнате и смотрели друг на друга.

— Не нужно было убегать. Хотя, — Освальд вздохнул. — Не сложись, как все вышло, кто знает, кто докопался бы до истины скандального Ветэра?

Понимая теперь, какую глупость совершила, как подставилась, от стыда я покраснела. Как же сложно понять этот чуждый мир!

— И еще. Пиши о чем угодно, хоть о крысах, только не это! — с силой пнул ненавистную ему тетрадь. — Лично буду издавать каждую сказку с картинками за свой счет и по экземпляру дарить королеве.

— Я сама решу, что мне писать! — ответила непреклонно. — И в твоей помощи не нуждаюсь!

— Тогда я, — Освальд поднял с пола многострадальную рукопись, выхватил из рук саквояж с записями и оглядел сурово. — Покажу твои эротические фантазии графине. А ты, между прочим, разобьешь бедной старушке сердце!

— Это шантаж! — возмутилась я и бросила забирать записи, но он поднял руки, и мне только и оставалось прыгать вокруг него.

Так ничего не добившись и выдохшись, я села на стул и отвернулась.

— Ненавижу тебя! — прошептала в сердцах.

— Это не шантаж, Фина, это забота о тебе! — спиной чувствовала его взгляд. — Ревность ослепляет. Кстати, тебя тоже, и толкает на глупости. Не понимаю твоего упрямства, некоторых поступков. Зачем рисковать, терпеть лишения, если есть другой — простой и надежный путь?

— Отдаться на твою милость?

— Милость Ньеса тебе больше по душе?

— Я не нуждаюсь ни в чьей «милости», если ты «это» подразумеваешь! Просто хочу, чтобы мое мнение уважали. Хочу распоряжаться собой, своими деньгами, которые заработала сама, сама!

— А прежде чем сделать что-нибудь важное не пробовала посоветоваться? Неужели при всей симпатии мы не найдем общего языка? — он с укором посмотрел на меня.

— С тобой? Да все что я делаю, тебя раздражает! И еще не люблю, когда смешивают работу и личное! — вздохнула. Как же я устала.

— Вот и договорились!

— Нет. Я не вернусь!

— Опять показываешь упрямство? У Вейре научились? Так ему лишь шесть!

Я молчала, и он спросил:

— Что-нибудь еще, раз уж сегодня день откровений?

— Ты оскорбил меня! Пугал скандалом! А теперь тебя не заботит, что кто-нибудь узнает о моем авторстве?

Освальд оглядел меня серьезно, задрал выше подбородок и степенно произнес:

— За резкость в высказываниях приношу извинения. А что касается Апетен, — в его глазах мелькнуло озорство. — Если она все-таки решится остаться без имущества и проболтается, тогда скажем, что всему описанному в «Покорении строптивого» научил тебя я.

— Что?! — я ошарашенно заморгала.

— Фина, после такого скандала тебе уже будет совершенно нечего терять!

— Уходи!

— Только с тобой! Вейре со вчерашнего дня ждет тебя! — Освальд широко улыбался, и мне захотелось разбить об него еще одну вазу.

Но ямочки на его щеках и этот теплый взгляд… Любой другой уже давно бы разъезжал по знакомым и жаловался, какая я недалекая, неблагодарная дура, а он возится со мной.

— Я же тебя водой окатила! — неужели не держит зла?

— Всего-то утреннее умывание, — отмахнулся он, обошел останки выломанной двери и прислонился спиной к дверному косяку. Долго стоять на одном месте ему после лишки выпитого тяжело. — А я вот в дверь не вписался. Зато в гостях побывал. Поговорили душевно.

— Да уж, — улыбнулась и я, любуясь им, взъерошенным, но таким красивым даже в мокрой одежде. Вспомнила его слова про взаимную симпатию; про Вейре, мечтающего, чтобы я стала частью их семьи; как малыш трогательно заботится обо мне… — и поняла, что с Веспверками слишком крепко связана. Буду полной идиоткой, если уйду из-за ерунды, в которой сама виновата, от близких, почти родных людей — Ильноры и Вейре.

Пусть шансов, что такой видный и знатный мужчина свяжет со мной судьбу, почти нет, — не попытав счастья, буду жалеть всю жизнь.

«Хватит дурить, Лиляфина! Уж с твоим-то характером удивительно, как Освальд не затолкал тебя в паритум и не отправил на север, от себя подальше. Ведь хорошо же ему нервы потрепала», — подумала и устыдилась.

— Я благодарна тебе, — произнесла через силу, глядя Освальду в глаза. Увы, но вредничать проще, чем искренно извиняться.

— Фина, Фина, — улыбка сошла с его лица, и он покачал головой. — Было сказано много слов. Я стыжусь и сожалею.

— Я тоже, — кивнула, вздыхая. — И прошу прощения за все хлопоты, что доставила тебе.

Мы замолчали, каждый испытывая неловкость за свои слова и выходки. Наговорить — наговорили, а как теперь позабыть сказанное в гневе? Вот и стоим, и мнемся, выискивая брод посреди болота.

— Не сбежишь?

— Нет, — покачала головой. — Где же я еще найду такого ответственного нанимателя, оберегающего мою репутацию, пуще меня. Только попрошу не смешивать деловые отношения с личными, потому что страдает Вейре.

— Хорошо, — согласился Освальд, пронизывая меня глубоким, непередаваемым взглядом, в котором я увидела удивление, сожаление и капельку грусти. Хотя на душе я испытывала ровно то же самое. — Что-нибудь еще?

— Нет.

— Тогда покидаю сей гостеприимный дом, — Освальд шутливо поклонился.

— А саквояж? — осторожно напомнила про сумку.

— Ах, это? — он вытянул руку, с тетрадью и маленьким саквояжем. — Перечитаю на досуге.

Я покраснела и призналась:

— Наверно, я кажусь тебе упрямой и недалекой, все делающей назло, но это не так. Просто я ничего не помню, кроме последних полгода, не знаю простых тонкостей, — помолчала, прикусив губу. Освальд замер, боясь пошевелиться, и внимательно слушал исповедь. — Вот и попадаю впросак. А я всего-то хотела стать независимой. — Носком ботинка попинала деревянную щепку. — Ну и рискнула.

Кажется, я до глубины души ошеломила его. Опираясь спиной на косяк, он долго смотрел на меня, прежде чем задумчиво ответил:

— Мы все в той или иной мере делаем ошибки. Ты, Фина, несомненно, умна, находчива и все сделала почти верно. Не учла лишь, что незамужняя баронесса, удостоенная аудиенции королевы-матери, не может быть автором подобных историй. Книги, опасные для репутации, следует издавать через хорошего поверенного, а это тоже стоит денег.

Хорошо, что все обошлось. Но, впредь, чтобы у тебя не было нужды писать пикантные романчики, не отказывайся от жалования, которое честно заработала. За прошлые месяцы оно зачислено на твой счет, которым ты сможешь распоряжаться уже через пару месяцев. Тогда же станешь владелицей домишка. А пока на расходы будешь по-прежнему получать ежемесячную сумму.

— Почему раньше об этом не сказал? — растерянно спросила. Неужели прежде нельзя было вот так спокойно разъяснить мне на пальцах?

— Думал, ты знаешь, — простодушно ответил он. — Это же знают все!

Я потупила взгляд.

— Хорошо, я понял, — вздохнул Освальд, приглаживая влажные пряди. — Надо провести курс лекций по юриспруденции.

— Не откажусь, — ответила, тоже ошарашенная переменой Веспверка. Будто передо мной совершенно иной человек — близнец герцога.

— Насчет дома. Раз уж так случилось, что я нанес некоторый убыток, не возражаешь, если заменим дверь? И входную на более надежную? Ну и так, по мелочи, — оглядел потолок в комнате, истертый пол в коридоре, скрипящую при каждом шаге лестницу…

Хотела отказаться, но… с безопасностью лучше не шутить. Вот так влезут воры, и прощай жизнь. Надеюсь, когда-нибудь все же стану известной писательницей и хотя бы по частям смогу вернуть Освальду свои долги.

— Не против. Только мне неудобно доставлять тебе хлопоты.

— Фина, — устало выдохнул Освальд. — Для меня это сущие мелочи. А вот нервы, что я потратил за эти несколько дней — другое дело.

— И что теперь делать с книгой?

— Продавать, — пожал он плечом и покосился на графин с водой, стоящий на столе. Я шагнула к нему, чтобы налить, но слова: — Кстати, я выкупил у Апетен все бумаги… — Пригвоздили меня.

— И? — я забыла как дышать.

— Да подумываю издать второй том, — он подмигнул и, развернувшись, устремился к лестнице.

— Да?! — я бросилась за ним с пустой чашкой. — Шутишь? Шутишь же?!

— Нет! — смеясь, крикнул он. — В истории что-то есть! Буду перечитывать на досуге!

— А Апетен?! Она не злится?

— А она, если не хочет разориться, будет помалкивать. Но, Фина! — Освальд резко остановился, и я чуть не налетела на него. Он покосился на пустую чашку, вздохнул (полагаю, что не из-за того, что пустая) и мягко укорил: — Я не всегда могу успеть прийти на помощь. Я уже понял, что в твоей милой, светлой головке много упрямства и даже порочности. Понял и принял, но давай сначала обсуждать, а потом действовать. Не наоборот! — От его взгляда, соблазнительно-ласкового и озорного, мое сердце сжалось. И я поняла, что невозможно не любить Оса. Да и какой же он Оса? Он грозный и великодушный шмель.

На глаза навернулись слезы, и я всхлипнула.

— Корфина?! — вздохнул Освальд. — Неужели я опять сказал что-то не то?

— Нет, — шмыгнула носом. — Просто… я привыкла, что я одна. Что могу полагаться, лишь на себя. И… И…

— Понял, — нежно улыбнулся он, вытирая большим теплым пальцем слезы с моих мокрых щек. — Но теперь-то у тебя есть наниматель: герцог Веспверк зи Эене Лимильц. — Поиграл бровью. — А это существенно меняет обстоятельства.

— Еще как, — сквозь слезы улыбнулась я.

— Ждем тебя к ужину! — он уже потянулся к ручке входной двери, как я спохватилась:

— А что подумают соседи, когда увидят тебя, выходящим из дома?

— Что мы торговались за дом! Я купил, а он тебе так дорог, что ты не хотела съезжать!

— Ну-ну!

— Кстати, какой следующей будет история?

От резкой смены темы я опешила.

— М-м… Про маленькую собачку Жужу, — ответила осторожно, чтобы не разочаровать Освальда и вновь не поссориться. Мне ссор уже и так хватило на несколько лет вперед.

Освальд рассмеялся от души.

— Будем с Вейре ждать новой истории про Жужу-обжору. Ее же издавать будем?

— Нет. Если издавать, то тогда сказку про «Гадкого утенка».

Помню, он зло посмеялся, когда рассказывала ее в первый раз. Сейчас тоже ожидала едкую шутку, но вместо этого… Мы стояли с Освальдом близко друг к другу, в сумрачном коридоре, освещенным небольшим окошком над дверью. Он смотрел на меня так невероятно, что этот миг, даже более интимный, чем оба наши поцелуя, более душевный, я сохраню в памяти на всю жизнь.

— Хорошо! — кивнул, обаятельно улыбнулся и вышел из дома.

Провожать до калитки его не стала. Не стоит лишний раз обращать внимание соседей. Им и так хватит поводов для слухов.

Понадобилось время, чтобы умыться, успокоиться и более-менее собранной прийти к Веспверкам.

Слуги уже не удивлялись, что я прихожу к герцогам, как к себе домой. Наверно, обсуждают меня на кухне, да пусть.

Я вошла, отдала Верену накидку и шляпку, направилась к лестнице, как услышала взволнованный голос Вейре.

— Баронесса! Баронесса! — он встревоженный, даже испуганный, торопливо спускался с лестницы. — Как хорошо, что вы приехали! Папа заболел!

— Как? Чем?

— Не знаю! Он вернулся уже с ознобом, весь мокрый! Сказал, что у него болят зубки, и он полоскал их вином! Думаете, ничего страшного?! У него ведь жар!

Я поняла, что случилось, и расхохоталась бы, если бы не взгляд малыша.

— Не волнуйся, — обняла его. — Герцог знает, что делать.

— А я позвал Кратье!

— Как? — удивилась я.

— Написал записку и послал слугу. Папа отказывался его вызывать, и я решил, что надо это сделать самому!

— Ты умница!

— Правда? — Вейре поднял на меня свои глазища, и я поняла, что никудашеньки не уеду от Веспверков. Теперь меня и метлой не выгнать.

— Конечно! — от умиления слезы навернулись.

Освальд полулежал в своем кабинете в кресле, умытый и приведенный в порядок, в идеальном костюме, и маялся похмельем. Когда я вошла, он тяжко вздохнул, приподнял голову и, увидев, что это я, выдохнул:

— Садись, Фина, — и со стоном откинул голову обратно.

— Зубки болят? — поддела.

— Не мог же я сказать сыну, что пьян. Безобразно пьян.

— А передо мной таким показываться?

Освальд хотел что-то ответить, но за дверью послышался шорох. Мы переглянулись.

— Вейре? — позвала я.

— Никак от тетушки научился, — вздохнул Освальд.

— Он о вас беспокоится!

— О вас тоже! Он все тонко чувствует!

«Будто без тебя не знаю!» — иронично посмотрела на герцога, но тут Вейре приоткрыл дверь, просунул голову и тихо спросил у отца:

— А баронесса не заболеет?

— Нет, Вейре, — успокоила ребенка.

— Но подслушивать нехорошо! — строго произнес Освальд, грозя пальцем.

— Я не подслушивал, — покраснел малыш. — Я хотел сказать, что Кратье приехал. — И под удивленным взглядом отца пояснил: — Ты же болеешь? Вот я его и позвал…

Освальд накрыл глаза рукой, откинул голову, а затем его грудь затряслась от приглушенного смеха.

— С вами я так и останусь праведником! — выдохнул он, сдерживая хохот.

— Не льсти себе, — шепнула ему. — И прими Эвиля! А потом спускайся к ужину! Вейре наверняка голоден!