Графиня де Монферан

Глава 54

Разговор с месье Трюлле вышел очень тяжёлый. То, что рассказывал служащий о делах в графстве, вызывало у Николь оторопь. И всё это при том, что никаких точных данных месье графине не предоставил, да и в целом пытался выглядеть нейтрально настроенным.

Сенешаль не хотел посвящать графиню в тонкости управления землями, но и отмалчиваться не смел, так что на её вопросы отвечал крайне расплывчато. Озверевшая от всего увиденного Николь давила на него, как пресс на спелые гроздья винограда. Как бы месье Трюлле ни выворачивался, крохи информации всё-таки просачивались через поток бессмысленной болтовни.

— Мне непонятны ваши отговорки, месье Трюлле. Если у вас был какой-то прямой приказ моего мужа в отношении меня, то озвучьте его.

— Нет-нет, госпожа графиня! Да никакого приказа и не было… Господин де Монферан и вообще о вас не упоминал! — тут же, сообразив, как невежливо звучит это по отношению к графине, сенешаль смешался и начал оправдываться: — Никаких особых распоряжений о вас, дорогая мадам, не было. И никаких особых тайн муж ваш не велел скрывать, просто господин граф у нас мужчина молодой, увлекающийся, и потому делами графства занимается не сильно охотно. Но кто я такой, госпожа графиня, чтобы осуждать его сиятельство...

— Если у вас не было приказов от графа обо мне, то почему вы, месье, не желаете дать мне информацию о делах графства? Вы хотите сказать, что мне нужно писать мужу и жаловаться на вас?

— Упаси Бог, госпожа графиня! — месье Трюлле даже перекрестился, показывая, как нервирует его эта идея. — А только некоторые детали я могу лишь самому господину докладывать, а никак не посторонним.

— Это меня, вашу хозяйку, графиню де Монферан, вы сейчас назвали посторонней!? — Николь демонстративно свела яркие брови к переносице и грозно посмотрела на пожилого сенешаля.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке и не понимал, как избавиться от этого допроса.

— Что ж, раз вы не хотите добром… и раз муж мой не счёл нужным оставить распоряжения, то, пожалуй, я обращусь к её высочеству принцессе Евгении. Думаю, она найдёт управу на вас и на графа!

Мысль о том, что в конфликт будут вовлечены столь высокие лица, окончательно добила сенешаля. Он, безусловно, слышал ранее, что большой любовью хозяина жена не пользуется. Но точно так же он слышал и о том, что в Парижеле юная графиня был обласкана не только принцессой Евгенией, но и самим наследником престола — принцем Франциском. Мечась между страхом перед графом и угрозами графини, сенешаль выбрал самую, как ему казалось, безопасную позицию: он начал делиться информацией, слегка сглаживая тут и немного приукрашая там, чтобы обелить графа де Монферана, своего патрона.

По словам месье де Трюлле, если откинуть реверансы и поклоны в сторону ума и таланта Клода де Монферана, графством владелец его не занимался от слова совсем, но при этом регулярно повышал налоги, и в данный момент тюрьма была переполнена теми, кто заплатить не в состоянии.

Это дурно сказалось на положении детей в графстве: малыши и подростки из окончательно разорённых семей или попрошайничали у церквей, или же сбивались в стаи и промышляли воровством.

Кроме того, когда глава семьи попадал за долги в тюрьму, а его дом и земля сдавались в аренду другой семье, на улице оказывались не только дети, но и девочки-подростки, а также жена и старики-родители. Если до прошлого года всё это ещё как-то удавалось держать в некоторых рамках, то этим летом, благодаря плохому урожаю, есть опасность глобального голода, а также вооружённых бунтов черни.

Что-то такое Николь уже подозревала и сама. Возвращаясь из города в карете после своего обморока, она с пристрастием допрашивала Ингрид, задавая не только странные, но даже пугающие приятельницу вопросы. И всё же у Николь тлела надежда, что рассказы Ингрид — несколько преувеличенные сплетни от паникёров. Сейчас же, выжимая из сенешаля крохи сведений и понимая, что на самом деле всё обстоит ещё хуже, Николь ощущала очень странный холодный гнев.

«То, что этот мерзавец насилует зависимых от него женщин… По местным меркам это вроде как и не наказуемо. То, что с собственной женой он обходится как последняя скотина, — никого не волнует. Но неужели даже голодные бунты не способны напугать власть имущих?! Ведь всё это не в один день началось… Он ни разу не вложился ни в охрану дорог, ни в хоть какие-то промыслы, ни во что вообще! Он так и будет тратить золото на бессмысленные цацки, насиловать девчонок и разорять собственных крестьян. И пока я остаюсь его женой, в моей жизни тоже ничего не поменяется...»

Сенешаль неловко топтался, глядя на задумавшуюся графиню, и не понимал, можно ли ему уйти, или он ещё нужен. А Николь даже не замечала смятения служащего и продолжала обдумывать то, что узнала: «Этот ребёнок… который кричал… — от воспоминаний у неё мурашки пробежали по телу, и она зябко передёрнула плечами, — …он ведь не один! Их там таких, может, десяток, а может, и больше! Их старшие сёстры пойдут на панель, старшие братья — разбойничать на большой дороге, а я… А я так и останусь рабыней этого ничтожества!»

Сенешаль гулко откашлялся, привлекая к себе внимание, и Николь, почти с удивлением взглянув на него, сказала:

— Ступайте, месье. Но не уходите далеко, вы скоро понадобитесь мне снова.

Сенешаль вышел, она поставила локти на стол, массируя собственные виски и пытаясь подавить разгорающуюся ненависть и злобу: хотелось вскочить и завизжать так, чтобы это услышал весь мир! Хотелось схватить трость и перебить все вазы, все украшения в кабинете этого самодовольного ничтожества, но больше всего Николь хотелось вцепиться ему в лицо ногтями и драть так, чтобы никто не смог помешать ей! От ненависти ей казалось, что она сходит с ума…

«Стоп! Тихо! Тихо… — она часто и глубоко дышала, пытаясь совладать с собственной истерикой. — Не может быть, чтобы из всего этого не было бы хоть какого-то выхода! Есть! Наверняка есть слабые точки у этого слизняка… В конце концов, графство входит в герцогство, и наверняка герцогу не понравится активное недовольство крестьян и какие-нибудь восстания…»

Она встала со стула — просто потому, что не могла больше сидеть, — и нервно прошлась по убогой комнате, с отвращением осматривая всё, что составляло сиротскую обстановку. Резко пересекла небольшие покои, вернулась к столу и взяла в руки подсвечник. Покачав его в ладони, как будто примериваясь, Николь со всей дури запустила тяжёлую медную штуковину в окно. Посыпалось битое стекло, и в дыру пахнуло холодным ветром.

Почти тут же дверь приоткрылась: в комнату испуганно заглянули Сюзанна, держащая в руках поднос с чаем, и выглядывающий из-за её плеча сенешаль.

— Сюзанна, поставь поднос, найди плотника и прикажи отремонтировать окно.

Испуганная служанка принялась было охать и сделала попытку выяснить, что произошло, но Николь сухо оборвала её:

— Ты слышала, что я сказала? Выполняй.

Затем, заметив, что сенешаль больше не заглядывает в комнату, она сама быстро дошла до дверей и в спину уходящему громко сказала:

— Месье Трюлле, пойдите сюда.

В разбитые стёкла задувал ветер, трепетал огонь в камине, становилось прохладно. Однако графиня как будто не замечала этого:

— Месье Трюлле, что вы считаете необходимым сделать для того, чтобы избежать голодных бунтов? — сама Николь устроилась на стуле, но сенешалю сесть вновь не предложила, сочтя, что сидение не пойдёт ему на пользу.

«Решит, что я пытаюсь его задобрить. Здесь слуги стоят перед господами, вот и пусть ощущает себя слугой!»

— Госпожа графиня, какие такие особые средства можно употребить? Разве что закупить зерна и понемногу выдавать особо нуждающимся. Только ведь господин граф никогда на такое не пойдёт, — пробормотал месье Трюлле. — Я ведь господину предлагал уже, а против его воли где же я такие средства найду?

— Сколько времени, по-вашему, осталось до бунтов и настоящего голода?

— Так ведь тут как повезёт, если бы господин дозволил хотя бы часть запущенного леса вырубать — оно бы, в тепле-то, глядишь, и меньше народ бунтовал. Я у господина спрашивал, а он только ругается и ни да, ни нет не говорит. А без его приказа, госпожа графиня, я никогда не осмелюсь…

— Сколько… осталось… времени?! — Николь встала, опершись ладонями на стол, и в упор посмотрела на этого говорливого слизняка, произнося слова нарочито медленно и отчётливо.

— Месяца два, госпожа графиня, может, чуть больше… — испуганный переменами в тихой до сих пор хозяйке, пробормотал растерянный сенешаль.

— Велите приготовить карету и охрану. Послезавтра утром я отправляюсь в Парижель.

— Но, госпожа, ваш муж не оставлял таких распоряжений!

— Вы смеете мне возражать?!