Графиня де Монферан

Глава 19

То, что её муж оказался скотиной, Николь усвоила достаточно быстро. А как ещё можно назвать мужчину, который в первую брачную ночь заставил молоденькую девушку трижды выполнить супружеский долг?

При этом его совершенно не беспокоили ощущения его юной жены, и на утро Николь, когда горничная помогала ей обмыть истерзанное тело, стыдливо прятала глаза. На груди остались синяки и укусы. Нет, граф де Монферан не был садистом и не пытался причинить ей боль намеренно. Ему просто было абсолютно все равно, что именно испытывает его партнерша. Он использовал её, как пластмассовую куклу, и, уходя, бросил напоследок:

— Надеюсь, ты забеременеешь и мне не придётся больше так скучно проводить время.

Дождавшись, пока муж покинет спальню, Николь поплакала в подушку, чувствуя себя грязной и использованной. По сути, эта брачная ночь была чистым актом изнасилования.

Утром болело все тело и ходить было тяжело — тряслись ноги. Поэтому, позавтракав, Николь предпочла снова лечь. Однако отдыхать долго ей не позволили. В дверь постучал лакей и сообщил, что господин граф ждёт супругу в кабинете. Пришлось быстро подниматься, натягивать платье и терпеливо ждать, пока горничная на скорую руку сооружает ей причёску, закалывая тяжёлые пряди шпильками с роскошными жемчужинами.

Шкатулку с украшениями принесла утром Сюзанна, как подарок от мужа, но рассматривать безделушки у Николь не было никакого желания. Сейчас же она с удивлением заметила, что эта шкатулка буквально набита дорогими вещами: несколько отделений с жемчужными шпильками, разложенными в отдельные ячейки по цвету бусин. Трехрядное колье-чокер, пара ожерелий, десятка полтора перстней, где жемчуг сочетался с крупными и дорогими камнями, несколько пар серёжек и целая дюжин парных браслетов, а также броши, которые можно было носить как кулоны и несколько массивных цепей.

Эта шкатулка размерами больше напоминала сундук средних размеров, но большая часть драгоценных украшений была свалена небрежной кучей и выглядела так, словно граф зачерпнул хлама из мешка и, не глядя, сыпанул в шкатулку.

— Госпожа, я сложу всё, как положено? — осторожно спросила горничная.

— Как хочешь, Сюзанна...

Николь смотрела на груду драгоценностей, поблескивающих под солнечными лучами, и на глаза невольно набегали слезы. На кой черт ей все эти побрякушки, если ее муж такой… козёл? Впрочем, выбора у неё не было и, как только была заколота последняя шпилька, она вышла из комнаты к ожидавшему лакею.

Сегодня муж сидел за письменным столом и вёл себя так, как будто разговаривал не с женой, а со служанкой. Не было ни вопросов о самочувствии, ни каких-то добрых слов, зато было удивившее Николь требование:

— Покажи, как ты делаешь реверанс.

— Что?

Граф недовольно поморщился и требовательно повторил:

— Реверанс! Мне нужно знать, не опозоришь ли ты меня во время представления королю.

Николь неуклюже поклонилась: про реверансы она знала только из книг и фильмов и самой ей до сих пор не приходилось исполнять такие номера. Граф недовольно поморщился, побарабанил пальцами по столу так, что в солнечных лучах ярко блеснули каменья на пальцах, и недовольно буркнул:

— Я так и думал… Завтра с утра к тебе придёт учительница. Надеюсь, ты будешь заниматься со всем старанием. И еще… — он с ног до головы оглядел Николь, нервно теребящую в пальцах тонкий батистовый платочек, брезгливо поморщился и сообщил: — Ты выглядишь… — он снова сморщился, как будто закусил лимон, — я найму тебе компаньонку, которая обучит тебя манерам. Ступай.

Николь вышла из комнаты, с трудом сдерживая слезы, и, постаравшись сделать это незаметно, промокнула платочком испарину на лбу.

«Какой… какая скотина надменная! Неужели теперь так и придётся жить?!»

Она вернулась в комнату, чувствуя себя растерянной и полностью деморализованной, совершенно не представляя, как все это перенести. Не понимая, что сейчас нужно делать: можно лечь и отдохнуть после вчерашнего, или же есть какие-то обязательные действия на остаток дня. Немного поколебавшись, Николь заговорила с камеристкой:

— Сюзанна, а граф… он всегда такой? — и сообразив, что вопрос задан не очень корректно, Николь добавила: — Всегда такой строгий?

Служанка кинула на госпожу быстрый взгляд и тут же, снова опустив взгляд в пол, тихонько подтвердила:

— Всегда, ваше сиятельство. Господин граф любит, чтобы все было так, как он желает, — и уже совсем тихо закончила: — Лучше ему не возражать.

От этой последней фразы, сказанной на грани слышимости, у Николь мурашки пробежали по коже. Больше всего сейчас ей хотелось вернуться в замок баронессы де Божель, в свою неуютную облезлую комнату, к Клементине, Еве и Абелю, и даже — к мачехе. На фоне графа баронесса де Божель казалась ангелом небесным.

Кроме того, Николь прекрасно понимала, что не осмелится обратиться к мужу с просьбой помочь мачехе и сестре: мужа она откровенно боялась.

На следующий день через час после завтрака прибыла бедно одетая женщина лет сорока, в скромном потертом платье, почти без украшений, но державшая себя достаточно уверенно. Она небрежным жестом руки отпустила лакея, который её привёл, поклонилась Николь и сообщила:

— Меня зовут мадам де Мерсе. Господин граф нанял меня обучать вас, ваша светлость. Встаньте!

Растерянная Николь поднялась, а дама продолжала командовать:

— Пройдите вперед, ваше сиятельство… Поворот… Сделайте книксен… А теперь — сделайте реверанс…

Все это время учительница стояла недалеко от входа в комнату. Найдя глазами застывшую в углу Сюзанну, она требовательно приказала:

— Стул!

Удобно устроившись и тщательно расположив складки широкой юбки в необходимом ей порядке, мадам де Мерсе объявила графине:

— Все не так плохо, как я думала. У вас, ваше сиятельство, молодое и гибкое тело. Но все же занятия вам необходимы.

После этого началась самая настоящая муштра. Мадам подробно объясняла, что именно не так делает Николь, и заставляла её повторять одно и то же действие десятки раз. Она не была злой, не пыталась как-то унизить или задеть графиню, но оказалась очень требовательной и дотошной, не желая спускать ученице ни одного огреха. Занятия продолжались больше часа, и, когда у Николь уже ноги гудели от усталости, мадам де Мерсе встала, поклонилась и сообщила:

— Я вернусь завтра, ваше сиятельство, в это же время, а сейчас — позвольте мне откланяться, — она поклонилась ещё раз и ушла.

Поражённая Николь немедленно плюхнулась на стул, устало подумав: «Потрясающее самообладание! Интересно, с графом она себя ведёт так?»

Долго отдыхать Николь не пришлось. Лакей доложил:

— Госпожа Жюли де Тремон, ваша компаньонка, ваше сиятельство.

Женщине было лет тридцать семь, она находилась на той тонкой грани, когда молодая женщина начинает превращаться в почтенную даму. Этот переход все воспринимают по-разному: кто-то смиряется с возрастными изменениями, с достоинством принимая шрамы, нанесённые временем, а кто-то безудержно молодится, иногда переходя границу хорошего вкуса.

Мадам Жюли де Тремон была из первых. Ее тёмные волосы уже припылило изрядное количество седины, лицо было слегка припудрено, на щеке — одна аккуратная мушка. Она не пыталась спрятать свой возраст накладными буклями или избытком косметики. Её платье из светло серого шелка выглядело одновременно элегантно и достаточно скромно. Держала она себя строго и как-то очень быстро дала понять Николь, кто в их паре является старшей:

— Госпожа графиня, ваш муж нанял меня для того, чтобы я познакомила вас с придворной жизнью и обучила нормам этикета. Вскоре состоится ваше представление его королевскому величеству, и у нас с вами не так много времени. Начнём с вашего гардероба…

— Как зовут вашу камеристку, ваше сиятельство?

— Сюзанна, госпожа де Тремон.

— Вы можете обращаться ко мне: мадам Жюли, — сообщила компаньонка и строго добавила, — Сюзанна, помогите мне осмотреть гардероб её сиятельства.

Осмотрев одежду графини — одно из двух платьев, которые привёз в баронство месье Шерпиньер, и два роскошных туалета, которые уже висели там к моменту приезда Николь, — госпожа де Тремон нахмурилась, недовольно качнула головой и сообщила:

— Я вынуждена буду поговорить с господином графом.