Графиня де Монферан

Глава 40

Ждать в библиотеке Николь пришлось не слишком долго. Только-только забравшаяся на колени Мышка начала сворачиваться клубком, как дверь тихо приотворилась и в комнату проскользнула Ингрид.

Первая минута была неловким молчанием: ни та, ни другая женщины не знали, как обратиться друг к друг и что сказать. Но всё же Николь была намного старше, опытнее, да и по статусу находилась значительно выше любовницы графа и понимала, что первое слово в этой беседе — за ней.

— Возьмите стул, Ингрид, и садитесь.

Блондинка чуть вздрогнула от голоса графини и, не поднимая глаз, подхватила невысокую табуреточку. Села, аккуратно сложила руки на коленях и застыла.

Николь занервничала: «Вот что я сейчас должна сказать?! Она — совершенно чужой человек… С другой стороны — она сидит в той же яме, что и я. Только ей, пожалуй, даже хуже, чем мне…»

— Господи, Ингрид, как вы вляпались в это дерьмо? — фраза, вырвавшаяся у Николь почти непроизвольно, вызвала у блондинки довольно бурную реакцию: та разрыдалась. Сердце Николь стиснуло от жалости, и она, положив руку на плечо плачущей Ингрид, принялась её успокаивать…

Отец Ингрид был не слишком богатым торговцем в графском городе. Мама, как водится, умерла родами, так и не произведя на свет наследника. Через пару лет отец женился и привёл мачеху, которая, пусть и не питала к Ингрид особой любви, обижать девочку никогда не стремилась. Ингрид было восемь лет, когда мачеха родила первого сына, а через пару лет и второго.

Может быть, девочка была слишком мала, чтобы понимать некоторую сложность своего положения, но к маленьким братикам относилась со всей любовью и охотно проводила с ними время, освобождая мачеху. С рождением второго брата Ингрид была уже вполне опытной нянькой и могла хоть целый день присматривать за малышами: умела и кормить из рожка, и перепеленать, и покачать люльку, чтобы уложить младенца.

Мачеха не забывала хвалить её, и в маленькой семье сложились достаточно мирные отношения. Так продолжалось много лет, до тех пор, пока отец не решил, что девице уже пора замуж.

Первая попытка сватовства провалилась — слишком уж жених не нравился невесте. Засватали тогда Ингрид из семьи, живущей на соседней улице. Семейка была богаче, дочерей там не было, а только два сына. Вот о судьбе младшенького и хлопотала тётка Полетт. Мужа она всегда держала под каблуком, а потому все переговоры с отцом Ингрид вела лично:

— Девка то у вас хороша, да и младшенький у меня не плох. Комнату им на втором этаже выделю, и пусть себе живут мирком да ладком да внуков мне поскорее рожают! А уж я-то невестку не обижу, это вам кто хочешь скажет. Старший, вон, привёл нищенку — живёт теперь, как сыр в масле катается, ни в чём не нуждается!

Именно слышанные ранее разговоры о том, как живёт жена старшего сына в семье Полетт, и заставили Ингрид рыдать и уговаривать отца не соглашаться на этот брак. Как только гости покинули дом, так Ингрид и принялась:

— Батюшка, миленький, не отдавайте! Это сейчас тётка Полетт ровно соловей заливается. А ведь соседи всё равно всё-всё о них знают. И что бьёт жену Паскаль что ни день, и что сама тётка Полетт колотушками награждает и за дело, и просто так…

— Да, может, ты с мужем поладишь и будешь как пирог в медовом сиропе жить! — вмешалась мачеха. — Первая-то невестка у них, почитай, бесприданница, а за тобой батюшка и три сундука с добром даст, и цельный кошель с серебром. От судьбы-то, девка, всё одно не убежишь!

— Может, он вовсе и не моя судьба! Не отдавайте, батюшка! Ведь жена Паскаля от побоев ребёночка скинула!

Отец хоть и был строг, но, к неудовольствию мачехи, к Ингрид прислушался. Тётка Полетт, получив неожиданный для неё отказ, несколько месяцев базлала по соседям, обзывая Ингрид нищенкой и возмущаясь тем, что бедные соседи, по её словам, «нос дерут не по чину». Но постепенно сплетня перестала быть новой, разговоры затихли, и младшему своему сыну Полет сосватала невесту с другого края города.

А вот в дом Ингрид больше с предложениями почему-то никто не спешил. Скорее всего — из-за тех самых сплетен, но мачеха теперь иногда тыкала падчерицу этим фактом:

— Вот! Провыбиралась, теперь так и будешь у отца на шее сидеть! А пошла бы тогда замуж, как путняя, уже бы своего ребёнка носила!

Братцы были уже давным-давно вполне себе самостоятельными подростками, и отец брал их в лавку, понемногу приучая к делам, а мачеха становилась день ото дня всё менее ласковой и даже приобрела привычку покрикивать на Николь. Особенно взъелась, когда забеменела третий раз. Тут уж ей вообще ничем было не угодить. Что падчерица ни сделает — всё не так. Тем временем возраст Ингрид приближался к роковой цифре девятнадцать, и мачеха уже пару раз в сердцах обозвала её старой девкой.

Потому, когда однажды к идущей с рынка Ингрид подошёл Мишель — единственный сын не слишком богатого соседа-лавочника — и предложил помочь донести тяжёлую корзину до дома, девушка приняла ухаживания благосклонно.

— Он и сам не плохой парень был, госпожа графиня, а больше мне нравилось, что отец у него вдовый. Года три уж как вдовел, и вроде бы жениться больше не собирался. Да и по характеру свёкор будущий мужик не скандальный был. Потому я даже и обрадовалась — всяко лучше своим домом жить, чем от мачехи разные обиды терпеть.

В этот раз не в восторге от жениха был отец Ингрид.

— Может, сам он и не плохой парень, а только дела-то у его отца в лавке не больно хорошо идут. Смотри, Ингрид! За такого выйдешь — лишней ленточки в косе не будет, — отец не говорил «нет» резко, но как будто бы колебался.

— Батюшка, женихи-то вокруг меня роем не крутятся. Сами знаете — приданое у меня не слишком богатое, этак ведь можно и ещё сто лет просидеть в девках.

— Эвон, платье у ней на сиськах аж трещит! Девка созрела, восемнадцать годов уже, так что самое время. Приданое собрано давно. Я сама следила, чтобы сундук заполнялся вовремя. Так что ступайте-ка по лавкам завтра, надобно на свадьбу платье побогаче справить, чтобы перед соседями не позориться, — как о деле решённом заговорила мачеха.

Сидела она на табуреточке, вывалив на колени огромный живот и ласково поглаживая его.

— Мне уж рожать скоро, а в доме и без неё тесно, — мачеха кивнула на Ингрид. — Да и не век же ей с нами куковать. Начнут соседи говорить, что больно мы переборчивые — и вовсе старой девкой останется. Нет-нет, ступайте завтра за тканью! — решительно завершила она свою речь.

Так и сделали. Следующий день был воскресеньем, и сразу после церкви Ингрид с отцом отправились на рынок, чтобы подобрать ткань или готовый наряд. Народу было много, по случаю хорошей погоды особенно голосисто орали лоточники на подходе к рынку, и Ингрид улыбалась, надеясь, что поладит с будущим свёкром и сможет обустроить всё в доме на свой вкус.

— Так я размечталась, госпожа графиня, что даже и не слышала, как люди кричат…

А кричали люди совсем не просто так: несколько всадников пришпоривали коней, несясь по дороге и не обращая внимания на двигающихся к рынку людей: граф и его приятели устроили гонку, заспорив, чей конь быстрее.

Отца Ингрид сбили, как и ещё несколько человек рядом, и, пока испуганная Ингрид пыталась вытереть батюшке кровь, сбегающую из разбитой головы прямо ему на глаза, кто-то из всадников уже доскакал до ворот рынка. Там мужчины некоторое время бурно обсуждали скачки, то ли споря, то ли ругаясь, а когда повернули обратно, один из них, дико ухмыльнувшись, рявкнул своей компании:

— Стойте! Обратите внимание, господа, какие персики на моих землях произрастают!

Всадники засмеялись, а этот, назвавший Ингрид персиком, подъехал вплотную к ней и, нагнувшись с седла, схватил одной рукой Ингрид за кофту, а второй — за косу.

— Он так рванул меня, госпожа графиня, думала — голову оторвёт. Конечно, я с перепугу заорала, но его это только развеселило. Кинул меня поперёк седла лицом вниз и коня пришпорил…

Все, что было дальше, Николь и сама прекрасно представила: молодую девчонку привезли в замок, и граф отвёл душеньку, сгоняя на неё раздражение за свой проигрыш.

— Я ведь на следующий день, с утра ранечко, он спал ещё… Я же ухитрилась сбежать! Нашла кухню, не иначе как чудом, прихватила там пустую корзину и вроде как прислугой прикинулась. Как раз из ворот две мастерицы выходили в город зачем-то, а я за ними и пристроилась.

Ингрид помолчала, вспоминая тот самый невесёлый день, вздохнула и закончила рассказ:

— Дурочка была… Совсем не понимала… Я-то думала, батюшка меня куда спрячет или что-то придумает. А что тут придумаешь, если чуть не полгорода видело, как меня увезли? Отец, может, и сжалился бы да куда-нибудь родственникам в деревню отправил, а только мачеха такую истерику устроила... Всё кричала, что я семью опозорила, и она дочку родит, а у младенца невинного этакая слава дурная будет. Ну и батюшка с удара того не больно-то в себе был. Так ничего решить и не могли, и всё сидела я на кухне, ожидала, что дальше будет... А через пару часов там же, на кухне, меня солдаты графа и нашли.