Стань светом в темном море. Том 3

ГЛАВА 235

ВОЗМЕЗДИЕ

Часть 5

Может, это только у меня так, но когда я встречаю пациента не в клинике, а где-то в другом месте, говорить особо не о чем. Разве что: «Давненько не виделись. Как ваши зубы? Как следует чистите?» В итоге выгляжу, как Большой Брат или занудный моралист, от которого хочется сбежать. Поэтому я обычно завожу ничего не обязывающий разговор про погоду или о еде — что-то максимально нейтральное.

Я прекрасно понимал предупреждение Син Хэряна: не заговаривать с Тамаки, не привлекать к себе внимания. За время, что я провел на станции, я усвоил главное — если вооруженный человек обратил на тебя внимание, ничем хорошим это не кончится.

И все же я заговорил. Просто потому, что никто из присутствующих не говорил того, что Тамаки действительно хотел услышать. Все только и думали, как бы сбежать отсюда, оставить его одного с тремя трупами. Это и понятно. Сам дрожал, глядя на знакомые лица, лежащие в крови.

Правда в том, что и у меня не так уж много слов для Тамаки. Все, что пациенту нужно было услышать, я уже сказал в стоматологическом кабинете.

Если бы этот придурок Сато вместо того, чтобы нести ерунду в духе «Я тоже хочу уйти», просто встал бы на колени и начал просить прощения — как и должен был, — мне не пришлось бы открывать рот. Сидел бы тихо, как мышь. Но Сато, наоборот, плеснул бензина в костер. И я понимал, что потушить этот костер не могу... но зато могу попробовать оттащить в сторону канистру с бензином.

Для остальных сегодня — один день из многих, а для меня — день, который я проживал уже полдюжины раз. Вчера превратилось во что-то далекое, почти нереальное. Последние дни я не работал — но ощущение было такое, будто не отдыхал ни минуты. Воспоминания о Тамаки казались чем-то невероятно далеким. Хотя для него самого, наверное, с визита в стоматологию прошло максимум дня два-три.

Какое-то время мы с Тамаки молча смотрели друг на друга. Потом он опустил глаза и тихо ответил по-японски:

— Все еще болит.

Син Хэрян сразу перевел. Судя по напряженному лицу, он был готов в любую секунду скомандовать своим прятаться за корпусом добывающего робота, если Тамаки вдруг наведет ствол в нашу сторону. Чжэхи, Эён и даже Санхён — все медленно, почти незаметно двигались к боку машины.

Без переводчика я чувствовал себя глухим. Будто отрезан от происходящего.

— Леденцы съели?

— Еще нет.

— У детей леденцы без сахара пользуются популярностью. Если их выдает стоматолог, родители обычно не возражают. Некоторые дети даже просили: дядя доктор, не лечите, просто дайте пригоршню леденцов. Другие канючили: может, лучше шоколад? Хитрецы. А потом я попробовал раздавать их взрослым, и взрослые радовались даже сильнее, чем дети.

Дети ведь не понимают, насколько опасны гипертония, диабет, ожирение или дерматит. Отсутствие страха делает их смелыми. Но и среди взрослых хватает таких «смельчаков».

На станции все сладости были американские или канадские. По мне — чересчур сладкие. Я вспомнил, как шахтеры, едва залечив зубы, с пломбами во рту, жевали какие-то адски-сладкие брауни-чипсы, как коровы траву. И вот тогда я понял, что такое взрослая храбрость.

— К следующей неделе пройдет, — сказал я.

Обычно, если не случается ничего необычного, стоматит проходит дней за десять. Ротовая полость — одна из самых быстро заживающих частей тела: клетки слизистой быстро обновляются, влажная среда и компоненты слюны ускоряют заживление. Вот почему, если обжечь губу или нёбо горячим супом, то через пару дней уже и не вспомнишь о том, что обжегся. Рот постоянно получает микроповреждения и постоянно заживает.

Тамаки посмотрел прямо на меня и ответил:

— Я не доживу до следующей недели.

В первый миг у меня возникло желание переспросить у Син Хэряна, правильно ли он перевел, но потом я наконец понял, почему от Тамаки с самого начала веяло такой холодной тревогой. Человек, который уже не цепляется за жизнь, вряд ли услышит чужие мольбы о спасении. Ему все равно, умрут ли остальные.

— Вы не собираетесь покидать станцию? — спросил я.

— Нет. И моя команда отсюда тоже не выйдет.

Не успел я переварить эти слова, как Такахаси что-то закричала. Син Хэрян поморщился, но не перевел. Я повернулся к Чжэхи и встретился с ним взглядом.

— Она говорит, что если уж хочет сдохнуть, то пусть помирает здесь один.

Похоже, поначалу Сато своих людей сдерживал — до сих пор никто из них к Тамаки не лез, — но после слов Такахаси сорвался и Ямасита — замахал кулаками в воздухе и что-то заорал.

Чжэхи усмехнулся, но переводить не стал, а Син Хэрян покачал головой.

— Что он говорит? — спросил я.

— Упрекает в слабости. Предлагает Тамаки бросить пушку и драться по-честному.

Пэк Эён тем временем сунула Санхёну в руку носовой платок и, наклонившись, прошипела ему на ухо, что, если он еще раз откроет рот, она его прикончит. Потом повернулась к Син Хэряну:

— Это ж какой до степени надо перестать считать его человеком, чтобы орать, не обращая внимания на оружие?

Син Хэрян больше не переводил — видно, решил, что поток воплей Ямаситы не стоит того.

Но Ямасита не унимался. Чем больше он орал, тем молчаливее становились американские инженеры: сперва еще переговаривались, потом притихли. Минуты через три я не выдержал и снова попросил Син Хэряна перевести. Тот поморщился, но все же сказал:

— Кричит: «Если не хотел работать, надо было сразу сказать! А сам ведь уверял, что готов пахать! Говорил, что будешь работать изо всех сил, а через восемь месяцев начал отнекиваться? Надоело, так сразу и сказал бы! Мы тебе дали все, что хотел!» — И добавил вполголоса: — Если бы это сейчас записывалось, можно было бы смело нести жалобу в трудовую инспекцию.

Похоже, Тамаки было проще вытащить ствол и перестрелять всю свою команду, чем подать жалобу и разбираться с бюрократами.

Он ни словом не ответил на крики своих коллег — просто выстрелил в пол у них перед ногами. Ямасита мгновенно заткнулся.

— Я даже разговаривать с вами не хочу, — глухо произнес Тамаки. — Хочу, чтобы вы все сдохли как можно мучительнее.

Голос его звучал надломленно, как у человека, уставшего от постоянных издевательств; в глазах не осталось надежды.

Он посмотрел на нас — на всех, кто стоял в эвакуационном отсеке, — и сказал:

— Я хочу, чтобы вы вечно мучились на этой станции.

Син Хэрян перевел эти слова максимально спокойно, но у меня от них пробежал холодок по коже.

Пусть Тамаки не знает, что его желание уже сбылось. Насколько мне известно, никто из команды «На» так и не выбрался с Четвертой базы.

Они будут умирать снова и снова. Уверенные, что спасутся в капсулах, каждый раз будут убивать всех на своем пути и каждый раз погибать в Хёнмудоне от рук Тамаки. А потом просыпаться и все повторять заново.

Интересно, сколько раз нужно отомстить, чтобы месть считалась завершенной? Один? Пять? Сколько раз должен воскреснуть и снова умереть враг, чтобы сказать: «Да, я отомстил»? Сколько длится «вечность»? Кто-то ведь говорил, что бесконечность невозможна. Даже у Земли есть свой срок. Кто же это сказал… Может, Ю Гыми?

— Господин Тамаки, — сказал я. — Я, вообще-то, собираюсь уволиться.

И в этот миг мне показалось, что все присутствующие повернулись в мою сторону. Все-таки не каждый день единственный зубной врач на всей станции заявляет, что увольняется.

— Я здесь всего пять дней и за это время понял одну вещь: работать на Подводной станции куда тяжелее, чем я думал. Несмотря на то что у меня особая должность и я работаю один, стало ясно, что дальше я так не могу. Похоже, есть люди, которым такая жизнь действительно подходит. Но я не из их числа.

Наверное, здесь выживают те, кто любит постоянный драйв и риск, кто упрям до мозга костей, эгоцентричен и нечувствителен к чужим страданиям. И желательно, чтобы чистых мышц было килограммов двадцать — как дополнительный слой одежды. Ну и моральный компас чтобы был сломан напрочь — вот тогда тут и правда можно нормально устроиться.

Я понимал, что ворчу слишком поздно, но… серьезно: засунуть одного стоматолога в пустую клинику и надеяться, что она заработает? Это ведь почти то же самое, что сразу намекнуть: увольняйся. Тут нужны еще по меньшей мере двое. И хорошо еще, что прием бесплатный: если бы мне пришлось самому заниматься регистрацией и оплатой, то я бы развернулся прямо на вертолетной площадке и улетел обратно.

Хотя… сейчас думаю, может, это и правда было бы лучше.

— Я все ломал голову: может, я здесь самый слабый и бесхребетный? Все остальные держатся, а я один не могу? Я долго думал об этом… но ответа не нашел. Зато одно понял точно: это место не для меня.

Дело не в работе. Причина, по которой мне хочется все бросить, совсем в другом.

— Проблема не в работе — мне нравится лечить зубы. Проблема во всем остальном. В этой станции. В людях. В том, что тут творится. Пять дней, и я уже готов бежать отсюда без оглядки. Я не знаю, что вам пришлось здесь пережить, господин Тамаки... Но если вам не по душе сама станция или люди на ней… — Я запнулся, потом все-таки решился и спросил: — То как насчет того, чтобы уволиться отсюда вместе?

Сказал и сразу осознал, как безответственно это прозвучало. Мое будущее и так туманнее тумана, но ведь лучше так, чем снова и снова умирать на станции.

— Я не смогу подыскать вам новую работу, — добавил я, — но смогу составить компанию и угостить кофе.