Стань светом в темном море. Том 3

ГЛАВА 201

ШТУРМ

Часть 3

После своей угрозы Син Хэрян отключил рацию.

Показуха. Дешевый блеф. Ни на секунду не поверю, что он говорил всерьез. У Син Хэряна никогда не сохранялись воспоминания о прошлых итерациях — ни разу. Ни у кого не сохранялись. Если бы хоть кто-то меня запомнил, я бы не чувствовал себя таким одиноким.

Впрочем, вспоминая все, что уже произошло, начинаю думать — может, и к лучшему, что никто ничего не помнит. Воспоминания не всегда бывают хорошими. Если что-то ужасное помнит не один человек, а сразу несколько, легче от этого никому не становится. Чем меньше людей будут носить в себе эту травму, тем лучше.

Когда спаситель умирает, память о прошедшем дне стирается у всех — без исключения. Будь ты богатым или бедным, верующим или нет — итог один. Все возвращаются к нулю, на одинаковую стартовую позицию. Но если ты хочешь оживить погибших, оказаться хоть на шаг впереди остальных, выбрать более выгодный путь — тебе не обойтись без воспоминаний спасителя.

Очевидно, Церковь не хочет, чтобы у врага оказалось больше воспоминаний, чем у них. Син Хэрян, похоже, отлично это понимает и умело играет на чужих страхах.

Из всего, что прозвучало по рации, в голове особенно застряли слова Ким Чжэхи. Я повернулся к Син Хэряну, который отложил рацию в сторону. Вряд ли кто-то у двери слышал, о чем мы говорили, но я все равно понизил голос:

— Насчет того, что сказал Чжэхи…

— Да? — спокойно ответил Син Хэрян. Голос был у него обычный, что немного меня успокоило, но я все равно не мог не спросить.

— Вы ведь… не собираетесь ничего с собой делать?

Прошу. Только не это. Я и так на грани.

Син Хэрян мельком взглянул на меня, продолжая проверять оружие, и коротко ответил:

— В текущей ситуации самоубийство будет неэффективным.

Ну, по крайней мере, сейчас он вроде не собирается себя убивать, и на том спасибо. Но вообще, какого черта он живет с такими установками?! Почему так мыслит? Хочешь смотреть, как кто-то живет «эффективно», так сядь у холодильника и пялься в него сутки напролет! А если однажды ты решишь, что самоубийство — это тоже «эффективно»… что, пойдешь и застрелишься? Совсем с ума сошел?

Такому человеку нельзя давать ни чуда, ни проклятия. Стоит обстоятельствам хоть немного повернуться против него — и он с чистой совестью нажмет на спусковой крючок: мол, так будет эффективнее.

Я решил зайти с другой стороны:

— Если все так, как говорят сектанты… если я убью себя, то все исчезнет. Мы проснемся сегодня утром, будто ничего и не было.

Если уж по-честному, самое эффективное, что сейчас можно сделать, — это убить меня.

Син Хэрян некоторое время молчал, глядя на меня, и спокойно спросил:

— Вы собираетесь покончить с собой?

Он задал этот вопрос невозмутимо, не меняя выражения лица.

Я бросил взгляд на винтовку, которую он держал, и ответил:

— Нет. Я буду цепляться за жизнь зубами и ногтями. И выберусь отсюда, чего бы мне это ни стоило.

Я выберусь с этой чертовой Подводной станции! Я и так каждый день за жизнь борюсь, что, еще и добровольно умирать? Черта с два! Я не покончу с собой — никогда!

Син Хэрян едва заметно усмехнулся, кивнул и сказал:

— Тогда я сделаю все, чтобы вы смогли выбраться.

После этих слов он медленно передвинул почти разваливающийся деревянный стол на середину комнаты, ставя его параллельно стене. Я прекрасно знал, что не стоит лезть с вопросами — меньше знаешь, лучше спишь, — но, черт возьми, он прямо вынуждал интересоваться.

Я вздохнул и все-таки спросил:

— Если бы я сказал, что собираюсь покончить с собой, что бы вы ответили?

Как только спросил, стало тревожно, — не из-за самого вопроса, а от того, что может прозвучать в ответ. Но Син Хэрян вдруг ответил, как нормальный человек, чем несказанно меня удивил.

— Я бы ответил: не делайте этого.

— А… почему?

В общем-то, это нормальная реакция — отговаривать человека от самоубийства, но все равно странно слышать от него такие слова.

Но Син Хэрян замялся, а потом заговорил:

— Сектанты ни разу не упомянули ни Чжихён, ни замкома Кан Сучжон. Хотя могли бы. Это было бы сильным козырем, чтобы надавить на меня. Если они этого не сделали, значит, есть три варианта: либо эти двое хорошо спрятались где-то на Тэхандо, либо уже сбежали… либо мертвы.

Последний вариант звучал ужасно. Лучше без него. Лучше представлять, как Чжихён бегает по берегу в поисках лодки, а Кан Сучжон, ругаясь и ворча на свою начальницу, пытается разобраться в управлении. Надеюсь, они сейчас вместе с Шу Лань, Ю Гыми, Генри и Эммой, которую им удалось подобрать по пути. Выбрались и теперь где-нибудь прячутся, целые и невредимые.

— Вы, доктор, уверены, что Чжихён и замком покинули станцию на спасательных капсулах. Судя по всему, вы помогли им выбраться, а потом добровольно остались здесь и позволили взять себя в заложники ради моей команды.

Эм-м...

— Для гражданского, который не прошел никакой подготовки и с трудом может позаботиться о себе в условиях катастрофы, это по-настоящему смелый поступок. Даже звери помнят добро.

Последняя фраза прозвучала так, будто он хотел сказать: если не помнишь добра, ты хуже зверя. Видимо, он и правда не стал бы целиться не в жизненно важные органы, когда хотел меня подстрелить. Мне и сказать было нечего.

— Спасибо.

Почему-то именно это «спасибо» прозвучало особенно неловко. Будто сказал что-то не то, не к месту и теперь не знаешь, куда девать глаза. Я ведь не герой, сказать «я просто сделал, что должен» тоже не получалось, — слишком хорошо помнилось, как внутри у меня все сжималось от страха, и сколько раз я поступал так или иначе просто потому, что это был единственно возможный выход.

Я взрослый, крепкий мужчина — мог бы и побороться за то, чтобы первым сесть в спасательную капсулу. Но лучше уж утонуть в соленой морской воде, чем жить с этим.

Неожиданная похвала выбила меня из колеи. У Син Хэряна какой-то врожденный талант ставить людей в тупик.

Я поспешно перевел разговор на другую тему:

— Почему вы оставили в живых тех, кто в коридоре?

— Когда убью, трупы можно будет использовать как щит, — ответил Син Хэрян, даже не глядя на следы устроенной им бойни. — Живых тоже иногда используют, но с ними сложнее, они вряд ли будут сговорчивы.

«Но ведь даже у отбитых фанатиков должен быть какой-то предел», — подумал я, но тут в памяти всплыл крик Чон Санхёна.

— Те, кто остались в живых, мешают. Через них трудно пройти, они путаются под ногами, могут деморализовать остальных.

Я не хотел даже знать подробности, но теперь не спросить было нельзя:

— Откуда вы вообще все это знаете?

— Само приходит в ходе работы, — равнодушно ответил Син Хэрян.

Сказал так, будто я спросил что-то само собой разумеющееся. А ведь все, чему научился я за время своей работы, — это как сделать надрез так, чтобы анестезия была лишней; как ровно наложить швы, как уговорить ребенка не сбегать из стоматологического кресла.

Если в ходе работы приходится осваивать такие «навыки», может, ну ее к черту, эту работу? Для психики полезнее будет. Эта фраза уже крутилась на кончике языка, но я сдержался: кто я такой, чтобы лезть с нравоучениями и рассуждать о чужой профессии, особенно о той, в которой ни черта не понимаю?

Несмотря на то что Джозеф до сих пор был без сознания, я понизил голос и спросил:

— Хэрян, если бы вы были одним из последователей Церкви Бесконечности, как бы сейчас действовали?

— Если не нужно беречь жизни верующих, я бы продолжал наступление.

Значит, даже если будет куча раненых — неважно. Хотелось бы верить, что сектанты не станут так легко разбрасываться своими жизнями, но, судя по тому, что мы видели, надеяться было не на что.

— А если даже за спасителя можно не волноваться?

Син Хэрян кивком указал на стену, у которой сидел Джозеф:

— Это фальшстена. Пули она не остановит — пройдут насквозь. Я бы стрелял пониже колен, а когда все в помещении оказались бы на полу, добил бы и зашел внутрь.

Надо бы оттащить Джозефа от этой стены. Хотя… оттаскивай, не оттаскивай — все равно убьют. Здесь нет ни одного места, где можно было бы спрятаться. Даже этот деревянный стол пулю не выдержит — развалится на щепки.

Может, стоило спрятаться в кабинете? Интересно, из чего он вообще сделан... Но будь он надежнее, Син Хэрян, наверное, уже давно утащил бы меня туда. Видимо, он знает, что стены в моем кабинете — как из пенопласта; пули прошьют так, будто воздуха в них больше, чем материала? А вообще, должен ли человек знать, из чего сделаны стены или потолок в его кабинете?!

Похоже, должен, если не хочет повторить мою судьбу.

После разговора с Син Хэряном стало ясно: если мне каким-то чудом удастся выбраться отсюда живым, я, наверное, до конца жизни буду вести себя как параноик. Первым делом спрашивать, из чего в здании стены и перекрытия, и только потом устраиваться на работу или снимать жилье. Дальше — больше. Буду садиться только так, чтобы видеть входную дверь, запоминать, где выход, где ближайшие лестницы и лифт, где самая крепкая на вид стена, где туалет, — и все это автоматически, просто войдя в помещение.

Зато теперь понятно, почему сектанты до сих пор не применили схему, о которой говорил Син Хэрян. Я, как заложник, почти все время либо сижу, либо лежу, и если стрелять строго по линии ниже колена — это просто приговор.

— Все зависит от того, какое у них оборудование. Если есть тепловизоры или тепловизионные прицелы, можно вести более точную стрельбу. Но, судя по снаряжению и поведению последователей Церкви Бесконечности, вряд ли у них есть что-то подобное.

Даже не знаю, что хуже: если есть или нет. Нам-то все равно ответить нечем.

Син Хэрян, как и следовало ожидать, уже готовился к следующему нападению. Почему-то казалось, что, если поступит очередной вызов по рации или если сектанты решат штурмовать снова, все станет еще хуже. Времени, чтобы что-то обсудить или хотя бы задать вопрос, может больше не быть.

— Допустим... ну просто допустим, — начал я.

— Допустим?

— Если бы я захотел, чтобы вы мне поверили... что мне нужно сказать?

— А?

Син Хэрян посмотрел на меня с недоумением.

— Представьте, я рассказываю вам, что попал во временную петлю. Что каждый день умираю и просыпаюсь утром того же дня. Что какие-то обезумевшие сектанты считают меня своим спасителем. Вот что мне нужно сказать, чтобы вы не подумали, будто я рехнулся? Может, у вас есть какая-нибудь тайна, о которой никто не знает?

— Что?.. Нет...

— Может, не тайна, а что-нибудь постыдное. Главное, чтобы знали только вы. И чтобы после моих слов вы поняли, что никто, кроме вас, не мог мне об этом рассказать.

Син Хэрян немного растерялся, отвел взгляд, но все же ответил:

— Просто... скажите все как есть. Вы совсем не умеете лгать, доктор.