Практическая фейрилогия

Глава 26

Сладкая смерть оказалась обладательницей нежно-золотистой кожи, темно-золотых глаз и золотых же волос; да вся она была золотая, как и Марагдет, и я получала удовольствие, разглядывая ее. По просьбе короля — по просьбе! — она тоже сбросила гламур. Элидир усадил ее на стул возле своего трона и представил нас друг другу.

— Впервые вижу друидессу, впервые вижу хаосницу, впервые вижу фейриолога, и впервые вижу столь очаровательную девушку, — произнесла она певуче, и мне показалось, меня окутало мягкое благоухающее облачко. Еще ни один сидхе не производил на меня такого светлого впечатления. Она воспринималась, как благая.

— Магари — самая приятная из людей, которых я встречал, — вставил Маэнун. — Когда я притворялся стариком, люди смотрели на меня с жалостью, когда являлся в истинном облике — теряли дар речи и целовали песок, на который я ступал. А люди, что приходили в холмы? Все они трепетали перед нами или так усердно пытались угодить, что становилось тошно. Магари же держится с нами на равных и ничего не боится.

— Магари нравится даже Файдкамену, — проговорил Элидир многозначительно. — Падрайг рассказал мне, что он откликается на ее слова мгновенно. В чем твой секрет, Магари?

Будь у меня павлиний хвост, он бы уже распушился от удовольствия. Учтивые фразы короля не радовали, колкий взгляд Марагдета настораживал, Тэрада помалкивала, зато слова Маэнуна и Эдоны грели душу. Сидхе не лгут, поэтому их восхищение настоящее.

— Вы мне по-настоящему интересны, — ответила я с заминкой. — Все вы — от божественных сидхе до самого маленького спанка. Фейриологи все такие, как я: мы на вас помешаны и видим иначе, чем другие люди. Поэтому холм так быстро отзывается мне. И… мне приятно ваше восхищение, но я его не заслуживаю.

— Какая подкупающая скромность, — протянул Элидир.

— Это не скромность, а объективность. Как фейриолог я не сделала еще ничего толкового, а мои деяния с силой хаоса и друидов случайны и оценивать меня по ним не стоит.

Сидхе переглянулись и заулыбались.

— Самый приятный человек, которого я встречал, — повторил Маэнун.

Я зарделась. Когда скажу бабуле, что тот самый Маэнун, спаситель Аранты, назвал меня самой приятной из людей, она наконец-то возгордится мной и перестанет называть дурындой и курицей. Хотя нет, не перестанет и добавит к этим обзывательствам еще одно: врушка.

— Подданные заждались, Сладкая Эдона, — проговорил Элидир, нежно глядя на певицу. — Они истомились по твоей песне.

— Не буду боле мучить вас ожиданием, — заявила Эдона и, поднявшись, встала у края возвышения. Улыбнувшись, она обратилась к придворным: — Друзья мои, я открываю вам свое сердце, откройте же и вы мне свои сердца! Пусть моя песня наполнит их счастьем!

Богиня запела.

…Наверное, у меня примитивный вкус, не способный воспринимать прекрасное. Пока Эдона пела, я сделала не меньше десяти попыток распробовать, прочувствовать особенные переливы ее голоса, оценить его сладкозвучие и наполненность, но все попытки провалились: песня не показалась мне прекрасной или завораживающей.

На мой вкус песня забвения была унылой и скучной. И, хотя меня заверили, что далеко не всякий сидхе может исполнить эту песню, я сочла ее простой. Бери себе да тяни бесконечно «о-о-о-о», потом немного «а-а-а» и «и-и»… Однако же сама певица пребывала в экстазе, да и слушатели стояли обомлевшие, очарованные, плачущие…

Я оглянулась на короля; на его снежно-белых щеках заблестели слезы-льдинки. Шмыгал носом предводитель риоров, тихо плакала сумеречная дева, притих спаситель Аранты. Пикси и те плакали; их тельца то опускались, то поднимались в воздухе — как поднимался и опускался голос Сладкой смерти. Песня все тянулась и тянулась, и, хотя она была невероятно скучна, я слушала внимательно.

Были и те, кто не плакал. Эти сидхе стояли с отстраненным или восторженным видом, улыбаясь.

Эдона замолкла и, обессиленная, опустилась на стул. Элидир очнулся, стер с лица слезы и, откинувшись на троне, закрыл глаза, словно и его песня лишила всех сил.

Придворные теперь утирали слезы, кланялись королю и певице; сидхе, чье великолепие так поразило меня при входе, выглядели как захмелевшие неуклюжие создания. В зале появились эльфы-слуги, стали разносить вино в кубках.

На нашем возвышении кубки появились сами собой на выросших изо льда подставках.

— Мой король, — позвал Марагдет, и Элидир открыл глаза.

Поднявшись, он взял в руки кубок, стоящий на ледяной подставке прямо перед его троном, и поднял его вверх. Марагдет, Маэнун, Эдона и Тэрада тоже взяли кубки и встали. Встала и я, не забыв взять кубок.

— Веселитесь, боги! — призвал король. — Сегодня вам можно все!

Сказав это, он осушил свой кубок, при этом алые струйки вина пролились на его сияющие одежды, окрасили губы и подбородок. Я засмотрелись на Элидира: очень уж красиво и в то же время зловеще смотрелись алые потеки вина на его белом лице и одежде.

Вслед за королем остальные тоже осушили кубки, и я заметила, что все намеренно старались испачкаться вином, залить им свои наряды, лица, даже волосы. Я же осторожно пригубила из своего кубка и первый же глоток обжег меня, ошеломил ярким вкусом и магией. Не-е-ет, это было не сладкое приятное вино, которое принес мне в кубке галантный Багтен, когда мне стало плохо, это вино совершенно особенное, и мне однозначно не нужно было его пить… Я хотела вернуть кубок на подставку, но та внезапно исчезла.

Маэнун, ближе всех сидящий ко мне, показал, что нужно делать: он выплеснул на пол остатки вина из своего кубка, а сам кубок бросил вверх, к потолку. Я выплеснула вино из своего кубка на пол, окрашивая его в алый цвет, и подкинула кубок вверх. Он поднялся к потолку и завис там, медленно кружась, рядом с остальными.

«Вот это я понимаю, эксклюзивный декор», — подумала я.

— Музыка! — зычно крикнул церемониймейстер, и откуда-то зазвучала веселая нестройная мелодия, извлекаемая из каких-то охрипших ненастроенных инструментов. Боглы косорукие, что-ли, играют эту музыку? Но гостям было все равно: услышав музыку, они пустились в пляс.

Я не поверила своим глазам. Божественные сидхе, еще недавно такие холодные, такие безупречные, а потом и вялые, превратились в веселых, даже буйных фейри: они свободно закружились по зале, двигаясь хаотически, сталкиваясь и смеясь; перепачканные вином, они плясали на алом полу, а высоко над ними кружились золотые кубки… Что за безумие овладело ими?

Вдруг я и сама ощутила желание к ним присоединиться, потанцевать в кругу прекрасных и раскрепощенных богов, ощутить на теле прикосновение, захмелеть от радости… Подняв руки, я стала массировать свои виски и гадать, от вина ли меня так повело, или все дело в магии? Но почему тогда не работает дядина защита?

Вцепившись в сиденье ледяного стула, который не таял подо мной и вообще никаким образом не ощущался, как холодный, я стала медленно считать про себя до десяти, чтобы замедляющиеся и путающиеся от вина мысли еще сохраняли какую-то ясность.

Какая же я дурочка, великовозрастная дурочка… разнежилась от комплиментов, выпила вина, оказавшись в компании, не заслуживающей доверия… Веселая музыка проникла в голову, голодный жар разгорелся в теле, опалив изнутри губы. Вспомнилась почему-то ночь, когда я потеряла невинность, и каждое давнее прикосновение первого любовника ожило на коже… вместе с этим вспомнились и другие прикосновения, другие поцелуи…

— О, Богиня… — шепнула я, закрывая лицо руками, и потеряла контроль над мыслями и телом. Только инстинкты еще работали и кричали о том, что я должна каким-то образом уйти.

— Идем танцевать, друидесса.

Я не хотела танцевать, мне стало страшно, но не смогла даже пикнуть «нет». Меня развезло, и дядина защита, выручавшая прежде, не сработала. Кто-то взял меня, ослабевшую, на руки, и понес…

Я ощутила холод и вздрогнула. Только не холод, пожалуйста! Только не Элидир…

— Только не ты, — запротивилась я, уходя от прохладного прикосновения рук.

— Просыпайся, госпожа друидесса, — услышала я мужской почтительный голос.

Открыв глаза, я моргнула несколько раз, пока картинка перед глазами не обрела четкость, и увидела с детства знакомое лицо героя. Маэнун, спаситель Аранты, склонился надо мной.

— Не бойся, — проговорил он успокаивающе. — Я унес тебя с бала.

— Зачем? — хрипло спросила я.

— Для твоего же блага.

Я приподнялась и поглядела вокруг. Маэнун унес меня из дворца на улицу, в беседку. Было довольно темно — а я в холме я уже забыла, что такое темные ночи — и густо падал снег. Я лежала на скамье, ничем не укрытая, и мне было холодно. Зябко поежившись, я вопросительно посмотрела на сидхе.

— Я вынес тебя наружу, и попросил холм тебя немного взбодрить, — объяснил Маэнун, и добавил с легкой улыбкой: — Файдкамен и на мои слова откликается сразу.

— Это чтобы я быстрее пришла в себя?

— Да.

Я села на лавке и обхватила руками плечи. Холод кусал, но был легко переносим, к тому же хорошо прояснял голову. Как же я опростоволосилась с вином! Ничего не скажешь, умница! Я стыдливо глянула на сидхе.

— Приглашение — ловушка. Люди легко поддаются соблазнам, особенно молодые и восторженные. При всем желании ты бы не смогла противиться власти Сладкой смерти, — без обиняков сказал Маэнун.

— Но песня Эдоны не подействовала на меня…

— Песня и не должна была подействовать на тебя, она действует только на фейри. Дело в самой Эдоне. Она богиня удовольствий, которые сводят с ума. Своим касанием она вызывает в памяти самые приятные и волнующие ощущения, которые когда-либо были испытаны тобой, и усиливает их до такой степени, что разум и воля растворяются в слепящем, безрассудном удовольствии… Одно ее присутствие пьянит, а прикосновение может свести с ума. В вине, которое мы пили, ее кровь.

«Так вот в чем дело, — отметила я про себя, — дядина защита не сработала, потому что прямой угрозы не было, и удовольствие, которое меня опьянило, было сильнее страха».

Вот что, значит, задумал Элидир… Что может быть забавнее пьяной «человеческой соплячки», обезумевшей от удовольствия, оказавшейся в объятиях такого же обезумевшего сидхе? Вспомнив, как поглядывал на меня Марагдет, я поняла, что роль соблазнителя досталась ему.

— Значит, меня заманили в ловушку, — проговорила я вслух.

— Ты сама пришла, — возразил Маэнун. — И это странно: все друиды знают, что фейри доверять нельзя.

— Еще страннее то, что ты помог мне. Раз это была ловушка, и я попала под чары Сладкой смерти, зачем ты унес меня, Маэнун? И зачем рассказал обо всем? Как приближенный короля, ты должен действовать в его интересах.

— У меня есть правило: относиться к людям так, как они этого заслуживают, — ответил бог. — Ты хороший человек и сама должна решить, остаться при дворе или нет.

— Ты точно такой, как в сказках, которые я читала в детстве, — задумчиво проговорила я. — Слишком благой для неблагого.

— А ты слишком легкомысленна для друидессы.

— Именно! — согласилась я. — Кто-кто, а я уж точно не заслуживаю права колебать весы Равновесия. Когда вернусь домой, сразу сдамся Общине друидов и будь, что будет.

— Если хочешь вернуться домой, то должна быть осторожнее. Элидир твердо решил сделать тебя собственностью Неблагого двора.

— Зачем я ему? Фейри всегда недолюбливали друидов и тем паче друидесс.

— Наш двор слаб, люди не боятся нас, давние страшилки не пугают их больше, рассказы о Дикой охоте не заставляют леденеть кровь. Люди знают, что никто им больше не причинит вреда. Торикс совершил роковую ошибку, подписав тот Договор… Равновесие уже нарушено. Элидир считает, что ты можешь склонить чашу весов на нашу сторону. Твоя сила будоражит. Ты устроила пожар, сломала о колено меч риора, сняла проклятье с Ириана, сдерживаешь Злой рок.

— Какой еще рок?

— Скендера. Он Злой рок.

— Точно, — улыбнулась я. — Как же я сама не догадалась, что он Злой рок!

— Ты проводник огромной силы, Магари. Элидир не захочет тебя отпускать.

Заскрипел снег, и мы с богом обернулись. К беседке подошла Тэрада и ее саму, казалось, обескуражило то, что снег под ее ногами заскрипел. Сидхе обычно ходят бесшумно по холму, даже если под ногами сухая трава… Это может значить только то, что холм хотел, чтобы мы узнали о ее приближении.

— Вот вы где, — проговорила богиня.

Подойдя к беседке, она замялась у входа, начала теребить рукав.

— Что такое, Тэрада? — спросил Маэнун.

— Король послал меня за тобой. Он хочет знать, зачем ты унес друидессу.

Сидхе, поднявшись, пошел к выходу из беседки. Я вспомнила, что так и не поблагодарила его, но при Тэраде почему-то постеснялась сказать даже обычное «спасибо».

— Маэнун! — сказала я ему вслед, и он обернулся. — Можно я как-нибудь возьму у тебя интервью? Это когда задают вопросы.

— Вряд ли ты узнаешь что-то новое от меня, — удивленно сказал он. — Я много раз рассказывал, как отношусь к людям и зачем спас Аранту.

— Нет-нет, я хочу узнать о тебе самом, всякие мелочи о твоем характере, биографии, чтобы понять, чего о тебе недоговаривают в статьях — не можешь же ты быть таким идеальным, каким тебя описывают? В общем, хочу тебя немножко очернить для баланса. Не против?

Лицо бога осветилось улыбкой.

— Давненько меня не пытались очернить… Конечно, я согласен! Надоело быть белой вороной при дворе. Вернешь мне статус настоящего неблагого, а, Магари?

— Постараюсь!

Пройдя мимо Тэрады, сидхе выразительно посмотрел на нее, а потом и на меня, транслируя нам одно и то же предупреждение: «Будь осторожна», и ушел. Снег, что примечательно, не скрипел под его ногами.

Сумеречная дева помялась еще у входа и вошла.

Что ей нужно? Подсознание упрямо советовало мне держать ушки востро рядом с этой богиней — очень уж подозрительно она себя ведет. Присев рядом со мной на лавку, Тэрада сцепила пальцы в замок и, не отрывая от них взгляда, спросила:

— Как Скендер?

Такого вопроса я не ожидала. И, растерявшись, машинально дала ответ:

— Плохо.

— Это все, что ты можешь о нем рассказать? — дрожащим голосом спросила она.

— Мне ли о нем рассказывать? Я при Неблагом дворе чуть больше двух месяцев, а самого Скендера знаю и того меньше. Скорее ты мне можешь рассказать о нем.

— Я давно не видела его… Редко двору выпадает жребий проводить год в Файдкамене, а я всегда следую за двором.

— Двор в Файдкамене с Самайна. Если хотела узнать, как Скендер, могла бы уже много раз его повидать и спросить самой.

— Я слышала, он никого не хочет видеть, и что свирепый баргест нападает на каждого, кто приблизится к нему…

— Ха! — пренебрежительно фыркнула я. — Надо просто проявлять настойчивость. Меня он тоже поначалу не хотел видеть, а потом сдался. Почему ты спрашиваешь о нем? Вы были друзьями?

— И да, и нет, — шепнула Тэрада.

Неприятное чувство кольнуло меня в сердце. Неужели Тэрада — та самая возлюбленная Скендера, которая оставила его, когда Элидир велел ему отправиться в изгнание?

— Ах, это ты была его дамой сердца… — протянула я с кислой гримаской на лице. — Тогда расскажу. Он влачил жалкое существование, когда я его встретила. Худой, оборванный, грязный… Пока я не начала с ним работать, ему было все равно, как он выглядит, чем питается. Все забыли, что он бог, он сам об этом забыл, и, когда с едой было туго, подворовывал у гоблинов, а те потом гоняли его по болотам. Гоблины! Гоняли! Сидхе! Каково, а? Я бы не поверила, скажи мне кто-то о таком!

Тэрада заплакала. Песня забвения сделала ее чувствительней, вернула юность ее душе, вот богиню и потянуло на разговоры о бывшем.

Глядя на то, как вздрагивают плечи Тэрады, я почувствовала удовлетворение. Пла-а-ачет… А ведь это из-за нее он превратился в жалкое, презираемое даже низшими фейри существо и потерял самоуважение. Неблагие хиреют, когда их не боятся, но это не смертельно, а вот предательство убивает. Когда я встретила Скендера, он был мертв.

— Любимых не предают, — сказала я прокурорским, даже инквизиторским тоном. — Раз ты его оставила, значит, и не любила никогда…

— Любила… — возразила Тэрада, глотая слезы. — Но когда открылась его суть, все изменилось. Его глаза… они стали ужасны… его голос изменился… вокруг него всем стало неуютно… он сам мне предложил расстаться… он сам хотел этого!

Я поджала губы. Меня так и подмывало сказать этой богине, что она обыкновенная трусиха, предавшая любимого, что ее любовь и поддержка могли все изменить, но я сдержалась. Как говорят, прежде чем судить другого, нужно надеть его обувь и пройти его путь.

Вздохнув, я спросила:

— Ты все еще боишься его предсказаний, Тэрада?

— Что?

— Ты все еще боишься Скендера?

— Это… сложно… но я жалею, — снова всхлипнула она, — сильно жалею о том, что оставила его тогда!

— Поговори с ним.

Тэрада округлила глаза; крупная слеза покатилась по ее щеке.

— Он живет в доме Ириана, он спокоен сейчас, хорошо выглядит. Пока я в холме, он вынужден меня слушать и держаться, но скоро я покину Файдкамен, и он снова станет тосковать и бродяжничать со своим баргестом. Иди к нему, поговори с ним, но только если больше не боишься его.

— Если я приду, ему станет только хуже… после стольких лет…

— Да, сначала. Но встреча с тобой все кардинально изменит, Тэрада. Вы все слишком долго воображали, что его не существует, что он просто призрак, чей силуэт иногда заметен в темноте. Поэтому и он сам стал считать себя ничем. Но он ожил в последнее время, я его расшевелила, а еще Ириан, Дианн; даже король не побоялся встретиться с ним… Еще немного, и все для Скендера может измениться. Дай ему понять, что он существует в твоих мыслях, твоей памяти… Скажи ему, что твое сердце еще трепещет при мыслях о нем, и не от страха. — Воодушевившись, я предложила: — Я отведу тебя к нему, прямо сейчас. Пойдем?

Тэрада склонила голову… вскочила и убежала из беседки.

Кажется, она все еще боится Скендера…

Я смотрела ей вслед, не понимая, то ли злюсь на нее, то ли жалею. Страдает она! Больно ей! Страшно ей! А Скендеру каково? Он-то песни забвения не слушает и сладкую кровь Эдоны не пьет…

Неожиданная мысль заставила мое сердце забитья быстрее. Песня забвения! Я слышала ее от начала и до конца, и так как у меня идеальная слуховая память, и я владею чарами повеления — то есть магическим голосом, то смогу ее воспроизвести! Не получится — что ж, ладно, но попробовать же можно?

Надеюсь, Скендер не будет против очередного эксперимента…