Падальщик-Король

Глава 08. Закулисье средь звёзд

Коробка. Одна огромная коробка, с потолка которой льётся вода. Падальщик стоял, смотря вверх на все прорехи. С него стекала давно засохшая кровь, на полу смешиваясь с тёмными разводами пыли и белыми пузырями, а он больше думал, чем что-то делал с пеной от здешних очищающих средств. Плёнка под ударами воды перекрывала глаза, защищая, но это скорее мешало, нежели раздражало. Архонт потянулся когтями к дыркам, из которых шла вода. Зацепился. Где-то глубоко раздалось эхо. Цапнул когтями.

Глухой удар в дверь.

Архонт резко встрепенулся, отстал от несчастного душа, оставив зацепки, и тряхнул крыльями. Он открыл пасть, с которой по груди, а затем на пол полилась более густая пена, и жёстко повеяло холодом мяты.

— Звёзды не спят, — заливался голос Павлин.

Вода остановилась, сливалась. Не дождавшись этого, Архонт открыл двери, которые сокрылись в краях кабины. Капли звонко и активно били по полу. У падальщика так много конечностей, с которых тонкими ручьями собирались небольшие водопады. Архонт переглянулся с Павлин.

Молчание.

Лишь через секунду до Павлин дошло, что будет. Она резко закрылась крыльями. Неравномерный стук шёл во все стороны.

— Ты в своём уме?! — в затишье прикрикнула она. Павлин отодвинула крылья и встряхнула их, чтобы с перьев сошла влага. Внешними мандибулами она стряхивала редкую воду с лица.

— Как ты видишь, я — в своём, а будь нет — не было бы такого деяния.

— О-у, в обиде за то, что всё сваливаю на тебя?

— Ну что ты, — Архонт сложил крылья и развёл руками, — для мести не нужна обида. Я делаю это из глубокой радости, от чистого сердца и важнейших чувств, которые только могут случиться у органических созданий.

Они пререкались, скрипя. Это был столь глупый диалог, во время которого они то скрывали, то раскрывали крылья и били хвостами по полу. Ходили из стороны в сторону, звонко избивая крупными когтями плитку пола. Когда серый оставался собой, лишь местами его тело «прохудилось», то у Павлин очертания были совсем иными, ставшие объёмными. Несмотря на свою большую худобу по отношению к Архонту, они были одинаково похожи и различны, а вместе с тем изящны. Выражалось ли то походкой, когда одна лапа со звоном перекрывала другую, а может то очередной плавный взмах хвоста, нарисовавший искусную плавную дугу на полу? Осанка, держащая за собою напряжённые крылья? Или всё решала их речь?

Рано или поздно всё заканчивалось. Так и было, когда покинули помещения, пока никого более не было, чтобы не доставлять проблем своими странностями из-за редкости.

— Ты хочешь продолжить? — спросила Павлин.

— Не особо, — отозвался Архонт, пожимая всеми плечами.

Он последовал за Павлин.

Они шли к жилому крылу, сначала мимо торговых магазинов, затем цокали среди садов. Некоторые виды флоры и фауны были за стеклянным куполом, к ним заходили через несколько дверей. В ситуации иной были растения, свободные от прозрачной клетки, что пускали свои ветви на прохожих и трогали их головы и плечи шёлковыми листьями.

И пока двое шли меж ветвей, Павлин махнула рукой, чтобы вытянуть из кровавых линий в пространстве сначала длинную свободную юбку, которой сокрыла свои ноги и хвост, а затем длинный платок со знаком Организации, которым покрыла плечи. Обе части из мягкой ткани, блекло-розовой и, что немаловажно, без следов крови. Архонт нахмурился и заговорил привычным низковатым шипением:

— Так значит, Организацию не волнует, что на станции открывают двери в иные миры?

— Если знают, что ты чудовище — да, — радушно ответила Павлин, — да и если на их стороне и только с одним ключом. Лучше достань значок.

Тогда и Архонт, потянув когтями пространство из скоплений электричества, вытащил блеклую мантию. За ней грубый чешуйчатый нагрудник и эмблема на булавке.

Иногда падальщик останавливался и осматривался. Его длинные уши дёргались на звуки белой станции. Здесь были импровизированные мостики, под которыми журчали кристальные ручьи средь белых берегов пола, утекая по белым камням из плитки. Разное пение птиц, чириканье и вой, трели. И от всего этого они удалялись. Шли по мостам всё дальше, вглубь крыла.

Дверей всё меньше, всё реже встречаются. Реже платформы и лестницы, лифты, выходы. Две фигуры остановились перед совсем одиноким входом, что таил широкую комнату. Тогда Павлин вытащила из крови измерения ключ-карту и приложила к трёхметровой двери. Впереди высветилось: «Добро пожаловать домой, Павлин R-15».

— Просветишь насчёт символов? — как бы поинтересовался Архонт.

— Пятнадцатая команда, а R — код моей роли. В личных покоях у всех так.

Двери скрипнули.

Фигуры процокали в большое и высокое помещение, в углу которого поднималось искусственно созданное дерево, хотя правдивее сказать, его макет: вместо листьев живые растения в горшочках накрывали пространство своими пышными лапами, окутывали ветки жадными лианами и оживляли искусственные хоромы.

Двери с таким же скрипом захлопнулись.

Комнату освещали лампы под потолком, у краёв стен. В другом углу техника и книги на разных носителях, в третьем — стеллажи с бутылями. К последним и подошёл Архонт, рассматривая текст каждой этикетки.

— Неплохо довелось устроиться, — комментировал он, отмечая всё ещё сохранившийся специфичный юмор Павлин, отражённый в названиях, понятных только ей: «Кровь живая», «Кровь синтетическая», «Кровь сухая», «Кровь винтажная», «Красное вино». Последнюю бутылку он взял в руки, рассмотрел и заключил: — Вот это по мне!

И пока падальщик возился с приглянувшейся бутылью, Павлин поднялась на самую верхушку дерева и нырнула на разодранную подстилку из сотен веток, укрытых мягкой тканью. Она взялась за расчёску, пока он — за алкоголь.

— Тут так мило, — всё хвалил убежище Архонт, — не хватает лишь пения стеклянных соловьёв в этом пристанище средь звёзд.

— Если будешь злоупотреблять с этими напитками, то они тебе будут.

— О, жаль, что на меня это давно не разлагает, как смертных, но всё ещё приятно пить. Вкусно, словно свежая кровь языка касается. И эти ощущения на кончиках пальцев…

Крышка бутыли сдавленно хлопнула под серыми крепкими руками. И пока он делал глоток, то за ним следило белое создание. Они были так далеко: пока Павлин на самой верхушке одного угла, Архонт — во всех положениях напротив. Высокая, широкая комната, в которой всегда можно развернуться. Комната, в которой взгляд всегда может куда-нибудь скользнуть, как, например, начнёт вчитываться в названия напитков, заметок, напечатанных и написанных книг. А, может, уйдёт в сторону открытых шкафов со множеством разнородной одежды, так редко удобной, но так часто красивой и нужной для маскировки в специфической работе. Но были и лучшие экземпляры: широкие пояса с полотнами полупрозрачной вискозы, словно то длинная юбка, которая скроет чудовищные ноги. И вновь полки с книгами.

— Скажи, — заговорила Павлин, опустив взгляд к хвосту, перья которого чистила, — насколько в тебе живо наше продолжение?

— Тебя это столь волнует? Спустя так много-много звёздных веков ты задаёшься вопросом этим? — Архонт чуть расправил крылья, с трудом уводя взор от обложек учебников языков. — Это прошлое. Это кошмарное прошлое, отпусти его. Давай поговорим о пончиках: гадость, правда? Куски хлеба, так ещё и жирные, что есть истинное извращение.

— Мы — прошлое, — вернула тему Павлин. — Хоть наша кожа больше не куски металла, наши перья — не обрамлённое стекло, а все наши системы до сих пор сложны, что их не хочется менять, пусть нам и не нужны они… — Павлин опустила крылья, как и мысль, которую потеряла. Зацепилась за иное, близкое: — Ты же больше, чаще остальных меняешь своё ныне живое естество, так что же от тебя осталось?

— Я тут, — Архонт постучал когтями по своей голове, из которой выходили обломанные фиолетовые рога. — Это всё, что меня может волновать о том, что меня касается теперь, когда мы вымерли. Может, осудим хлеб и всё, что из него делают? Мэтью явно издевается надо мной, когда пьёт пиво.

— Под чьими ты крыльями?

Архонт отвернулся. Все попытки сменить тему оканчивались неудачей, а теперь только слушать и отвечать сквозь клыки. И сейчас он слушал её мысли:

— Так много времени прошло, и это правда, подобно правде, что мы как незнакомы, видимся впервой, всецело позабыты. Кто тебя спасает? — белое создание едва ли протянуло руку в сторону собеседника. От Павлин не было реакции на предыдущие попытки смены темы, как и на то, что свою удалось удержать. Только продолжать: — Нет, коль ты чужак… тогда не говори. Просто признай это. Признай, что тебе помогли. В иной жизни в тебе бы не было столь много риска, так много шуток в покалеченных мозгах. Ты словно на верхушке пищевой цепи, что о тебе так много воют во всех мирах, но едва ли упомянут средь смертных душ. А я молю спасения у живых, у смертных, от веков, преследующих меня стеклянною косой.

— Так что тебя волнует: моя телесность или моя ментальность?

— Всё.

Переглядки.

Тишина.

Павлин приподняла крылья и плавно спланировала вниз, чуть шурша. Под её крупными перьями на голове дёргались уставшие от тишины и непонятных звуков острые длинные уши. Потому её руки коснулись техники и в несколько кликов включили музыку. Тонкая мелодия как фон всему, но очень знакомая, скребящая прошлым по внутренностям.

— Нас больше нет, — заговорила Павлин, — совсем. Все здесь говорят на омнисонге, но возвращаются домой, а наша речь стала подобным нам реликтом. Очень редко появляются на радаре родственные души.

Архонт нахмурился. Он дёрнул ушами и хвостом.

— Ты можешь остаться тут, пока Мэтью не придёт за тобой, пока не потащит на миссию, — продолжилась речь Павлин следом за мелькнувшим узором маховых перьев её хвоста и крыльев, а следом и перьев её головы. — Но моя жизнь осталась в прошлом и тебе придётся с тем смириться, как и с тем, что я тяну её за собою, чтобы она не тянула меня к себе.

— О, не переживай, — отозвался падальщик, — пока тут уйма торговых центров и смертных душ — мне будет, как развлечься. Например, я хоть прямо сейчас пойду и залью машины для жареных злаков зелёной краской, а потом буду наблюдать за новостями с твоих аккаунтов Организации за тем, что на этой станции произошло.

— И сколько же тебе приходилось скрывать свою безлогичность от наших, находясь в самом центре внимания?

— А тебе?

— Хороший вопрос.

Павлин подошла к стеллажу и вытащила бутыль с таким же красным вином. Открыла. Архонт протянул свою. Горлышки их соприкоснулись со звоном.

Усмешка.

— Я вспоминаю тот день в кошмарах обретённых снов, — Павлин сделала глоток вина, как паузу. — Как бы наша жизнь сложилась, не сгори наш дом?

— Они бы начали чистую линию.

— Что? — Павлин встрепенулась на столь спокойный ответ. Все перья встали дыбом. — Нет… Не мож… не может того быть. «Чистая линия» ведь излишне радикальный метод генетической реставрации!.. Нет, нет…

— Ты помнишь моё положение, — он плавно покачал головой, совместив густые брови. — Эти слова шли от первых речей, а мы бы стали катализатором причин, как и обременённые металлом. Да, я признаю, как мы давно не говорили, но это было фактом и настоящей стеклянной косой.

Мелодия. Красивая мелодия не давала между ними образоваться тишине, но всё же не спасала. Что-то тянулось, если не тянуло за собою эту пустоту. Вердикт, заставивший то усомниться, то теперь искать ответы в своей памяти. Взгляд, потерявший концентрацию, даже на более резкие движения собеседника. Архонт кружился, улавливая ритм. Забылся, танцевал, пока Павлин не могла себе позволить даже слова. И падальщик её отвлёк, споткнувшись и с тем звонко цокнув когтями, а там и засмеявшись. Остановился, запустив язык в бутылку, испивая так напиток.

Павлин уныло сделала несколько глотков, не решаясь дать ответ сразу:

— Только сейчас я осознаю, насколько это чудовищно.

— Мне всегда это доводилось знать, — тотчас он ответил.

— Безлогичное создание. Они думали, что ты подобно существуешь от своей зависимости с молодых перьев.

— Похорони наше прошлое, — вновь повторил Архонт. — Отпусти всё это, ведь там не было бы пристанища для нас в любом исходе.

Музыка. Долгая, протяжная. Шелест крыльев. И вино, притупляющее кончики нервов, что заставляет перья прильнуть ближе к телу.

— Твоя взяла: давай осуждать батоны.