Падальщик-Король

Глава 27. Разбитые мечты

Утро.

Рассвет не отличим от заката.

Прерывистый противный писк будильника.

Уже не в первый раз встаёшь много раньше положенного, чтобы наблюдать за тяжёлым потолком, желающим навалиться. Привычка, которая отнимает последние крохи сна ради бодрствования. Куда проще пережить возвращение взгляда лёжа на кровати, поутру столь мягкой, нежной, тёплой. А лишь недавно она была невыносимой, жаркой, кривой в матрасе и подушке. Чего же стоило одеяло и мучение с ним и ногой?

Драгоценного времени.

Зеркало, с которого смотрит усталость. Всё по часам расписано, по минутам, даже слёзы. Кто-то перед раковиной избавляется от тяжести в желудке, а кому-то достаётся тяжесть в мозге и боль суждений.

Вода всё смоет.

Приевшийся завтрак, который разделяет включенный на фоне старый телевизор, но будь это белый шум — ничего не изменилось бы с того. Голос, шелест — что-то есть кроме пустоты. Тяжёлые веки не дадут поднять взгляд на какой-то сюжет об ограблении. Только уши ловят, что из музея отняли что-то древнее, а нападавший с другой планеты. И службы все пустились за следами того существа и драгоценности.

Ком в горле.

Всё прерывается на рекламу путешествий на море ближайшей луны. В своём редком шаге в год вновь начался сезон, когда звезда не бьёт по атмосфере люто. Реклама дешёвых и питательных хлопьев, которые и тонули в сухом молоке на дне тарелки, остывая. Реклама техники. Реклама. Реклама.

Сильный хлопок. Ударом по столу экран напротив гаснет, как и звук. Всё трепещущее внутри затыкает кофе.

Вероятно, это последнее, что будет греть.

Греть каждый шаг в пустой комнате и квартире, согревать звук поворачивающегося ключа. Холодные шаги в лужах.

Общественный транспорт лишь больше давит. Серые одежды серых будней издеваются над восприятием мира, когда другие рядом, такие же как ты, толпятся то у дверей, то над головой, затем давят физически, вынося потоком из вагона, плечом толкая в спину и выбивая наушники.

Стоит очнуться, побежать обратно: «Осторожно, двери закрываются». Опоздание ни к чему хорошему не приведёт, а если вспоминать, когда оно в последний раз было — лишь усугубит серость будней, на монотонный холст чёрную краску разливая.

Весь путь согревает только термокружка кофе. И даже на гогот коллег в части плевать. Да, штаны тёмно-синие пострадали от машины, которая на полной скорости проехалась по лужам. Возможно, что там такие же спешащие. Так хочется думать. На злобу нет сил. Раскрытый зонт поставить у батареи.

Уставший взгляд всё же замечает пустые места за столами. И это в том числе и те, кого отправили в тот выпуск новостей — возвращались раненные. Им не до работы, но машина жизни, заменившая природу с её естественным отбором, разумеется, на ноги всех поставит.

Щурившись следит… Жертв… нет.

Планы. Разбор документов, подписи, отчёты. Окно было интереснее, но птицы давно не летали, не садились на деревья. Сейчас же провода дрожат от ветра, от потоков воды с неба. Прогибаются под тяжестью капель, что ловят, чтобы затем отпустить.

Стол тоже скучный. Если основное пространство в блестящей черноте от постоянной работы, то в краях забилась пыль, слоем белым. Там и числа отмечены, а к чему они были — не вспомнить. Блеклые тоже, а значит давние.

Отдельный вызов. Бытовые жалобы на соседей. Как всегда, как часто. Кто-то включает музыку громко поздно, у кого-то компании шумные. Разборки, время от времени доходящие до поножовщины, хотя день начинался с какого-нибудь праздника; дальние родственники не разделили мнения, а потому разделили родство, основательно.

Она приняла его, рассматривая подробности. Оно было… странным. Был сосед, который не открывал двери, готовил что-то, что запахами раздражало, словно гнило. Жильцы снизу жаловались на подтёки на потолке и постоянный шум, будто каждый день тяжести кидают или мячом бьют в пол.

В голове уже вырисовывалась не самая приятная картина. И то, что сильнее всего ударило — последняя информация, последние строки: «Ранее там несколько лет не жили».

И что-то дрогнуло внутри. Пальцы тоже, следом за сердцем.

Служебная машина вместо метро. Впервые дышать в пути полной грудью и проверять информацию, сверять даты, откинувшись на мягкое сиденье. Или таким оно казалось. Ещё был бы вызов срочным — встретила бы дорога чище. Да и этот раз пришлось выбивать такую поездку.

— Банальнее случая не придумаешь, — говорит напарник-водитель, огорчённый тем, что его выдернули из укромного места и не дали посмотреть новую серию любимого сериала. — Опять заказывают на дачи удобрения.

— Да хоть что-то! — бодрее голос отвечает. — Там же несколько лет не жили!

— Склад, а не квартира, — флегматичный ответ.

— Ну и сиди тут. Я одна проверю.

Многоэтажное здание. Серое. Клумбы рядом скрашивают образ хилой зеленью на жёлтых стеблях. Цветные прямоугольники, которыми перекрывали записи на стенах, играли также роль паззла, подтекающего от ливня.

Чудом не промокнуть до нитки, выбегая от двери до двери. Тёмное, в трещинах. Недовольные, выходящие навстречу, зонты встряхивали и раскрывали, дабы по делам направиться. Не пропускали, приходилось ждать, обходить, слушать кряхтящие ругательства.

Лифт, двери. Шла одна, стояла одна. С волос звонко на пол каменный капала вода, эхом разносилась по подъезду.

Протягивает руку. Стук. Второй. Слишком громкий, слишком эхом в голове. Подобно сердце билось. Так отражался вдох.

Ручка повернулась. Замок не слышен. Открылась дверь.

А она замерла. Стоит.

Белым всё перед глазами.

Не двигается.

— И это всё?

Громогласный голос выдернул из лабиринта в голове.

Она осмотрелась. Это давно другое место, другое помещение. Женщина взялась за переносицу, щурясь и приходя в себя. Всё в тумане. И эта пелена отступала.

— Что за…

Нонче сидит она за низким столиком, на котором лежат тарелки разного размера, держащие на себе сырые фрукты и мясо. Перед ней же — глубокая, полная супа, как и у собеседника; вернее уж миска.

Она взглянула и на второго в этой комнате. Шок от встречи всё ещё отзывался, ведь она встретила его постучав в двери. Открыл. Это помнилось. И всё.

— Я тут…

— …из-за жалоб на шум, — напевая закончил собеседник за неё, — и это из соседних дверей, — он пассивно ложкой мешал суп и что-то ворчал. Это ворчание было слишком странным. Совершенно не сочеталось ни оно, ни его речь, ни его вполне осторожное лицо.

Сильнее же в глаза бросалось его серое тело, нараспашку в лиловом халате. Он был похож на изрядно полежавший труп, который утянул из могилы за собою ткань, в которой его давно погребли, от чего она стала блеклой, выцветшей.

— Почему я тут сижу? — осмелилась она спросить.

— А следовало оставить в коридоре замерший на месте манекен? — он склонил голову и свёл густые брови. — Или память и тут подводит?

— Не помню… Такое было… — её рука уже потянулась к кобуре за спиной. Женщина дрогнула и, вскинув брови, взглянула на собеседника. Он же — кивнул в сторону тумбы. И там, где лежало её оружие в лицах пистолета и ножа, находилась и золотая маска, из которой кости, как пальцы, расходились в стороны.

— Т-ты…

— Я! — подтвердил её догадки он.

Она, спотыкаясь, метнулась в сторону тумбы, но вот уже серое создание тенью встало перед ней. Она сделала шаг назад, он — вперёд.

Стоит, замерев.

Туман. Похожий на туннель. И глохнут уши, давят в голове.

— И снова повторяется, — громкий голос.

Она дёргается, просыпаясь. Перед сном так закрывают глаза и ощущение падения заставляет проснуться. Таковым оказался его голос.

И снова перед ней стол. Тарелка с супом.

Она дрогнула, но низкий голос лёг на плечи тяжёлой рукой:

— Успокой свою душу. Была бы моя воля иной — давно растерзал в клочья.

Такое не утешало. Забилось сердце сильнее, кровь гоняя, отражаясь в руках тремором. Вдох и выдох.

Многому обучали. Но голова стала пустой. Ничего не приходило, как быть, поступать. Особенно сейчас.

— С тобою часто такое бывало? — задал вопрос он.

Она посмотрела в его глаза. Тёмные. Глубокие. Как сливы. Хищные, острые в зрачках; хищники не обязательно владели такими, но эта стойкая ассоциация будоражила. Он был совсем обычным, кроме них. Кроме серой кожи и высокого роста. Взгляд скользнул. Хвост. У него был хвост.

— Не знаю…

— Поешь, — кивает он в сторону миски с супом. — Правда, на вкус он… как-то даже не знаю.

Решив не рисковать она взяла и миску, и ложку. Села удобнее. Холод пронизывал пальцы, от еды отражаясь. Ложкой взбаламутила гущу, зачерпнула. Догадки оправдались когда попробовала, когда холод добрался до желудка.

— Это картошка.

— Хм… Рассыпается оно всё неприятно.

— Это крахмал. Долго варил.

Собеседник цокнул языком и свою порцию на стол поставил. Вид был недовольный его. Гораздо мрачнее взгляд стал из-за того, что гостья спокойно ела предложенное.

Да, холодное. Да, приготовлено было не лучшим способом. Но спустя нескольких лет быстрого питания, кофе и хлопьев желудок урчащий радовался нормальной пище.

— А хлеба нет?..

— Фу! — серый пришелец сложил обиженно руки на груди.

Она не могла не засмеяться, к его удивлению; к своему же удивлению.

— Тебя хоть как зовут, душа глупая? — он голову склонил, ушами длинными дёрнув; она ещё не знала, как ей везло, что он не причислял её к своей диете, к «мясу». Что он решил общаться: — Или как зовёшься.

— Хм… — гостья задумалась. Всё стало слишком быстро не официально, да нормально представиться она момент упустила. Так и просто изрекла: — Тила. А с кем общаюсь?

— Имён у меня много, — он халат поправил. — Названий много моему появлению в мирах. Давай-ка… Громобьющий.

— Вот от кого сейчас погода такая… — через риск посмеялась она. Собеседник же не отреагировал на это.

Тила не сразу заметила, что уже давно опустошила даже не свою порцию. Смущённо поставила на место миску, да на фрукты смотрела. Сырое мясо рядом с ними есть не хотелось, а золотые плоды напомнили про тумбочку, а потому на неё взгляд обронила.

— Зачем древность забрал?

— Не ваша она; потеряли давно, а хозяйка послала забрать.

— Твоя хозяйка?

— Хозяйка артефакта! — он поднял голос, что Тила дрогнула. Резко повернулась в сторону Громобьющего, как взгляд движение приметил. Удивилась, что не бил кулаком по столу. Тот лишь мяса сырого взял. Дальше его рассказ оказался спокойным, плавным: — Она несколько таких создала, для своих избранных. Один из них и сгинул на планете той, с которой привезли в ваш мир Кости; от чего сгинул — узнает лишь она, взяв творение своё в руки.

— Ты его использовал… — задумчиво произнесла Тила. На изогнутые густые брови и внимательный взгляд собеседника дополнила: — На камеры попался. С артефактом. У нас он просто красиво лежал, а ты им… владел.

Он помнил этот момент. Когда выбил стены, окна. Его глаза сияли через злато, которое пальцами хладными обнимало голову падальщика; средь них, фаланги тонкие, шелестел мех гривы его. И часть артефакта, что в руках, была когтями, окрашенными красным отливом от света, что окружал со всех сторон. Как красиво выли сирены, тревожа окружающих. Так много дыма было, густого, ласкающего и впитавшего свет, что обратило явление в серый смог с отливом малиновым. Как белый прожектор с неба бил светом в спину, оставляя на сыром асфальте тяжёлую и длинную тень падальщика, раскрывшего крылья. Пока в этот прожектор не ударила молния и не пошёл ливень; с треском грянул гром.

— Хотелось понять, что представляет из себя он, как работает, — заключил спустя воспоминания Громобьющий. Он повёл плечом, понимая, что без крыльев, без рук его вторых, неприятно быть.

— Не оставишь себе?

— Нет. Обещание моё было в том, чтобы вернуть и обменять… на более ценное мне.

Тила задумалась. Мелькнуло что-то, что речь его выдавала больше в своих паузах, чем в словах. Сопоставить не получалось, потому руки потянулась к еде оставшейся, пока их хозяйка перебывала в размышлениях. Вкус, которого давно она не ощущала.

— Многое не сходится, — спустя время говорит она. — А не знаю, какой отчёт теперь делать, — Тила почувствовала взгляд на себе, вынуждающий продолжать мысль: — Ну… Говорить правду — много шума. И проблем.

— Неужто чего-то ещё захотелось больше?

— Угу… На Луну пойду работать, — усмехнулась она, плод сладкий прокусив. — На ферму. Денег хватит на землю небольшую. Надоело копить и выживать.

Она и не заметила, как разговорилась с Громобьющим. О том, как монотонность быстрой жизни надоела, похожесть дней. Что всё повторялось и было одним и тем же, из года в год.

А он… плавно поддерживал рассказ Тилы, добавляя вес меланхолии сей. И оказалось, что плодов имелось гораздо больше, будь то фруктов, ягод. Пока он ел мясо — она брала шершавый шар и говорила, к чему такая кожура его. Когда плод был зелёным, когда красным, рыжим.

Прошли часы, стук в дверях отразился, что привлёк внимание её.

Шум с треском. Обернулась. Открыто окно было нараспашку, шторы золотые сотрясая ветром сильным, уличным.

Дождя, правда, совсем теперь не было.

На тумбе кобура. Без кости золотой.

Грохот.

— Обманщик! — выпалила она.

Она не знала, что сошлось в воспоминаниях, какое предчувствие произошло, как подсознание сработало — она схватила оружие и метнулась к окну.

Оно выходило на плоскую крышу.

Тила проверила магазин. Всё на месте, а потому её оружие могло стоять перед нею, как защита, пока она пробежалась вперёд, до края. Пусть даже и спешит она с мухобойкой против шершня.

Напротив, на другом доме, в полный рост стояла серая фигура к ней спиной. Высокий, от чего казался тонким. С крыльями широкими, едва раскрытыми. Он медленно поворачивал голову на более длинной шее, что практически прямо смотрел на неё, корпусом не двинув. Глаза сияли.

Пунцовое небо трещало в раскатах грома. Это было похоже на смех сего пришельца, некогда собеседника. Он сам похож был на мрачные тяжёлые тучи, готовые вот-вот обрушиться наземь и утопить собою весь город.

И шёл он неспешно. Дальше, дальше от неё. Могла ли Тила его упустить? Нет, от неё требовалось совершенно другое.

Взгляд вниз — высоко. Вперёд — расстояние не такое большое. Она побила ботинком о ботинок, проверяя, что с этим всё в порядке; не хотелось споткнуться.

Шум позади. Там выбили двери. Да, знакомые голоса, они спешат вперёд, ругаются. Она вернулась к ним на несколько больших шагов, чтобы взять разгон.

Ветер сильно бил по лицу. Он сковал в прыжке холодом. Взгляд скользнул вниз, удушив. За спиной остались ругательства грубые.

Болели ноги, коснувшись второй крыши камня. Сгруппировалась, кувырок.

Она замерла, отдышалась. Открыла глаза, чтобы увидеть перед собой массивные когтистые ноги.

Тила подняла взгляд. Он сидел на выступе, вцепившись когтями ног, положив на них руки. Ожившая горгулья, склонившая голову в любопытстве. Возможно это было единственным, что останавливало его от чего-то более ужасного, чего Тира не могла представить. Её больно сшибло потоком воздуха, созданного взмахом крыльев.

«Что на меня нашло?!» — сама себя она бранила.

— Смотри же, — молвит Громобьющий речами тянущимися, — смотри внимательно, узри, услышь: теперь ты не спишь.

Не спит. Нет тумана, нет пропасти. Только ком в горле, а может и сердце это, рискнувшее опять биться, но под языком — практически лежать оказалось ей перед странным бесполым чудовищем, крупные клыки которого таятся за губами порезанными.

Он отвлёкся, уловив что-то. Повернул голову; грива сильнее заплясала в потоке ветра. Громобьющий отвернулся, чтобы обронить взгляд на проезжую часть, где другие смертные муравьи следовали своему пути, даже не замечая, что творится гораздо выше.

Монстр и оттолкнулся, чтобы камнем начать падение, а затем расправить крылья.

И слиться с окружающей серостью в зданиях, в небе и во бьющих гром тучах.

И пропасть из чьей-то жизни, окончательно поставив точку.