Падальщик-Король

Глава 14. Сказ о вишнёвом вине цвета птичьей крови

Не ведали горя создания без крыльев, что жили в лесах далёких. Средь древ созерцали цветение жизни, голову к небу едва ли задрав. Не грустно людям с рогами-корнями быть ростом три фута всего — пред их руками всегда видны были дары их вечных домов. Не было зим в краях их чарующих, подобных в других племенах, но была в их жизнях самая странная весна.

Их местный житель сегодня проснулся, чтоб роль свою в мире принять. С лучами звёздными встал. Рука его по коже грубой чешуйчатой прошлась, снимая бледную линьку и трухлявую кору. Очнулся. Схватил серый махровый плащ, накинул на плечи, сцепил фибулой, похожей на плетение плюща.

Вышел из дома, что строение шалашника, да крупнее в несколько раз; где цветки ещё закрытыми были пред лучами только проснувшейся звезды.

На улицах их города не слышно было дурного гомона. Тропы из камня, по краям высокая трава. Знакомы все, приветствовали бодро. Друг яблоко протягивал, что завтраком единственным и ранним будет, подруга — подаст корзину, в которую предстоит собирать на вечерний ужин иного года листья древних древ.

Поле далёкое, лес редкий, нарастающий где-то вдали теней. Встречало пение птичье, что трелями становилось всё больше. Птиц много тут всегда, заливались громко пока таились среди листьев широких и цветущих плодовых деревьев многих. Бывало, что свистели, реже скрипели. Выли редко, чирикали подобно. Лилось мёдом их плетение весеннее.

Сад деревьев чёрных с листьями рыжими, да цветами алыми, от которых запахи нитями сладкими обнимали сознание. Не высоки деревья, в ширь растут стволами крепкими, но к ним лесенку пришлось подставить существу, чтобы подняться до макушки кроны. Там листья самые ярчайшие из всех.

Встал он неудобно, кое-как держался. Шаталась лестница, кренилась ветка. Рукой зацепился за сук и тем подвинул. Вместе с этим остолбенел. На него смотрел тёмный глаз зверя. Ни то оскал, ни то пустая морда, чистая от всякой плоти ошмётков.

Народец малый оступился, вниз камнем полетел. Только не почувствовал удара. Взгляд поднял — зверь за ногу его держал большой когтистой лапой. И отпустил. Несчастный приземлился, но в этот раз точно не наткнувшись на свои рога.

Он растерялся. Взглянул на корзину, из которой выпали листья, что собраны ранее были. Поднял взгляд на ветви, чтобы увидеть, как тёмное тело вилось среди них. Парализовало — то был страх из-за существа, которого не видел ранее. И от его огромных клыков. От лап, которые ступали плавно сначала по коре, затем земли касавшись. Светлые кости на фоне тёмной гривы. Бездонные холодные глаза.

Как монстр пнул своею лапою корзину — так и владелец той очнулся. И он не помнил, как в спешке убежал, но в городок средь плодовых кустов вернулся без запасов, без добытого. Ему не верили — не было в их краях такого зверя; отправили вернуться, и возвращение ему пришлось на ночь.

Всё было на местах: лежавшая корзина, из которой ветер выгнал листья. Владелец тихо подбежал, поправил плащ, взялся за сбор того, что ещё было. Спешно завершил, поднялся, отступил — и встретился спиною с пастью зверя. Рычал над ухом он, но как-то даже тихо. Любопытно?

Сборщик отпрыгнул, резко развернулся. Уставился в сияющий во фиолете взгляд, корзину приобнял. Монстр же голову плавно опускал и держался, будто брался сил или момента для прыжка. Но только смотрел.

— Чего ты хочешь от меня?! — в отчаянии завопил несчастный голосом осипшим.

И явно он не ожидал ответа, низких и шипящих слов:

— Зачем явился чужак в мой нынешний дом? Простак, что в миг двинулся умом, да поспешил коснуться ветвей. Я же их хранитель, я их верный, древний зверь.

«Нет, просто зверь так хорошо не скажет. Это же стихи! Красиво», — думал пострадавший от него. Осмелился корзину от сердца отпустить, поставить с собой рядом, руки показать открытыми ладонями. И затем дрожащим голосом сказать:

— Я Зани, — произносил, чуть перед зверем кланяясь. — Я собиратель лепестков для наших праздничных напитков. Я их в этот день собрать был должен… уже ночь.

— Позволю я тебе в сей раз забрать корзину листьев впрок, да только долгом будет мне получить оброк: ты сей напиток мне на пробу принесёшь. Коль мне не понравится — умрёшь.

Зани поправил плащ, голову почесал, ударившись рукою о рога. Выбора ему не дали. Он поклонился и ушёл, в душе своей маленькой и трещащей понимая, что если не придёт — придут к нему. В дом родной вернулся, что прутьями увитый средь кустов. Сел за круглый стол и очень долго думал, рассматривая листья на руках. Волокна в них плелись среди мембраны, подобно как под кожею сосуды, которых не увидеть под корой Зани. Внутри где-то терзал по горлу страх, такими же когтями как у зверя.

Так быть, решился он принять условия, да сделать выбор там, где его нет. Прошли приготовления, пляски. Праздник о весне, о первых лет цветения, где молодые, наливные листья в воде пробыв отдали сладкий привкус. И с праздника, где за руки держались те из малого народца, водили хороводы, веселились, пропала лишь одна глиняная бутыль, наспех что закупорена корой. И может то увидели б другие, если б заметили как был печален их сородич.

Явился он через декаду из ночей к тому же древу, под которым нынче сидел зверь, подняв взор к небу. Длинная пасть, что сплошной череп с несколькими рядами челюстей, зубов, и всё на пышной гриве, львином крепком теле, и в завершении из длинного хвоста. И на спине сложились перепончатые крылья, из-за которых монстр взгляд кинул на Зани.

Зани руку протянул, поставил наземь бутыль, чинно отошёл, позволив зверю взять её большой когтистой лапой. Резцами откупорил зверь бутыль и ими же схватился, а клыков двойной парой за горлышко покрепче. Язык плясал, просунувшись ко дну. Монстр вскинул голову, задрав к небесной тверди, тем самым полностью напиток поглотив.

За этим собиратель взгляд не сводит. Как допивает зверь, кладёт наземь бутыль, отходит. И, что подумав, послушав сердца стук, чудовище взирает на прибывшего к нему, да говорит:

— Не буду спорить, меня устроила сия дань. Довольно ярко, сладко, но есть грань, которую пройти позволит наша встреча: для лучшего сие творение хорошая предтеча.

— Предтеча?.. — Зани через мгновений пять спросил. — Этот напиток из года в год мы пьём. Встречаем первое цветение лесное, ему поём. Как птицы. И запиваем тем, что собираем.

Встретил он долгий взор чужого глаза, что так ужасно на мозги давил, коготками по черепной коробке проводил. От этого Зани ещё заговорил:

— Золото небес для нас ценен. Он нас пробуждает окончательно от спячки. Нет лучше ничего!

— Но может. Следует лишь посмотреть на кроны, чтобы ответ они отдали. И эти троны птичьи сохранили в лепестках цветов секрет. Чтобы сокровище явить не нужно сотни лет, — зверь голову склонил, терзая другим глазом. — Так собери и воссоздай рецепт ты древний, новый. Деревья эти во цветении, напиток же почти готовый и в руках. Сготовишь правильно и будешь долго жить, но коль не справишься — останется убить.

Зани поправил плащ, затем вообще убрал, чтоб не цепляться им за дерева кору. Не оставляли выбора ему, но где-то в глубине души теплилась надежда, которая и гложила — зверь не солгал, испил напиток только. И в раз грядущий повторить то мог. Иль убить. Но всё же он отказаться перед ним не мог, и коль нежные красные бутоны помогут дать ещё хоть пару дней, то он их выберет, сорвёт, да в плащ уложит.

Вернувшись в дом, в родное поселение, стал вспоминать рецепт и то, как сей напиток готовили мастера его деревни. К ним предстояло обратиться, да только вопрос не мог сложить Зани, не мог найти предлог.

Открыл таверну, прошёл вовнутрь, повстречался с хозяйкой, с подмастерьем.

— Ты говоришь сготовить всё иначе? — рога серебряные почесала мастерица, да задумалась на весь рассказ Зани. Он не таил, что с ним произошло, а жизнь чужая хозяйку волновала. — Нам, может, к оперённым обратиться?

— Он сильный, — тихо собиратель говорил. — Меня схватил тогда одной лишь лапой! И не убил. Не знаю.

— Рискуешь ты. С тобой пойду в ту ночь, — та заключила, когда взяла к себе плащ цветущих бутонов полный, которые сладостью давно увили помещение. В тёплую воду, да нагреть, добавить специй и следить за всем. А большего Зани не увидел, не приметил: вот-вот и унесла она большой бутыль.

Чрез пару дней они открыли один из десяти больших бутылей. Испробовать первым решил Зани. Налил себе в пиалу из разбитого изогнутого камня, к губам подвёл и сделал несколько глотков.

То было ярче, чем из листьев. Живее и насыщенные где-то, и это замечали остальные. Забывшись, они потратили бутыли на очередное отмечание, да в тот же день, что сбило для созданий привычный жизни ритм. Готовиться к дальнейшему сезону они решили отложить на пару дней.

Но одна из тар у них осталась зверю. Всё остальное время гуляла по домам молва о существе, об их хранителе, что рассказал им про напиток древний. Всего, что говорил Зани, они не знали. И позабыли. Только мастерица ещё помнила о твари. Пока ещё.

В ночь другую шаг тяжёлый был, когда пришли все к дереву они. Зани и мастерица с подмастерьем явились в освещении луны. В руках их тара, что через руки легла в ладони Зани, чтобы поставить в корни древа перед зверем.

Монстр это заметил и спустился, когтями взрывая грубую кору. Шерсть опять в сиянии луны блестела, показывая тела хищного границы. Бутыль в его когти попала, также опустела, быстро и до дна.

Рогатые смотрели на его глаза. Там голод.

И пасть его, что клыки не скрывала, вновь шевелилась и стучала:

— Столь плавным чувствую букет этих цветов на языке и в глотке. И, покуда не пустослов, вам отмечать дарую, всё же. Но голод голодом останется. Ответь же, народ малый: попробовать напиток ещё станется?

— Нет, простите нас, Хранитель древ, — ответил сразу же Зани. — Нам хватило лишь на пару тар столь вкусного напитка. Цветы же… все давно перевелись.

Глаза зверя блеснули. Рогатые создания переглянулись.

Правда была их: на дереве, пощипанном в верхушке, цветов давно не было. Да и плодов на нём не завязалось — засохли да опали, комочками в земле валялись, под ногами неосторожными трещали.

Трещал и голос зверя, когда речами плавными стали слова из пасти, клыками обрамлённой:

— Деревья веками плода не дают, брать покуда им сил на рост и насекомых привлечения из ниоткуда. Да без опылителей обойтись здесь нам возможно — от зимних мотыльков рецепт взять осторожно.

Слова славно лились. Они плясали, подобно траве, что шелестом венчалась под троицей ногами, под лапами зверя. Он на них смотрел почти что нежно, склоняя пасть то в сторону одну, то в другую:

— Есть исход, и в мире этом у перевалов горных народ, что в злате гордо живёт. Земель плодородных давно не видели они, так позовите их скорей, а день сего сошествия земель украсит пряный хмель. Они тайну хранят и не говорят поколениям о ней, избегают умений во благо на родине своей. Так быть может пир поможет решить дилемму о том, и также сможет убрать нашу проблему. Есть принцесса у них, коя душу хранит от звёзд света. И скажете ей, что принц её ждёт, что праздник он с ней с песней отметит — и Хранитель-Зверь за каждое слово своё ответит.

Как Зани говорил — давно все понимали, что выбор в уговоре этом роли не играет. Не важно, скажет это монстр или нет. В согласии они кивнули и ушли туда, где утром от них ждали все вестей.

Так и быть — решили ждать гостей, хоть и словам едва ли верили последние из них. Как им поведал зверь — так взяли хмель, чтоб приготовить всё ко встрече.

Посол поднялся на вершины гор, чтоб передать письмо на плоском камне, чтоб рассказать, как ждёт в лесу их народ малый существ высоких. И руки, в золоте кожи блестящие, приняли запись из рук, с которых падала в движении кора. Шелест шёлка напротив синевы и сырости из мха.

Как день настал спустя десяток созвездий рыб в пруду львиного зёва, так и ступили ноги созданий небес на свежесть лесных троп, в которых утренний туман осел в траве высокой; он трогал лапы их, омывая когти от сырой земли, готовая к встрече цокота по камню.

Встречали их низкие столы, ягодные яства, и в чарки из бочек разливался напиток пряный, яркий. Всё непривычно для властителей гор, но манер их благородство вынуждает рядом сесть и уравняться в росте.

Принцессу горных птиц ждал трон красивее и удобнее, где в первом цветов узор собрал венок, где во втором — был самый подходящий по фигуре.

Так оказался хмель им непривычен, а этим быстро бдительность любую убирая. И для рогатого народа также.

И следовало ей испить напитка, испробовать ягодных корзин и речь свою прекрасную явить, как она остановилась: силуэт был на прошлом их пути, повторяющий когда-то их шаги.

Одежда малого народа покрывала, в которой мшистого плаща широкий капюшон закрыл чудное лико. Ненадолго: сверкнули коготки; рукой изящной, утончённой, было явлено, обнажено оно. Тонкие черты, острые, и белой вереницей перьев прикрыты тёмные глаза во фиолете. И следом плавные вперёд шаги.

Движение ровное, ритму песен вторящее, музыке чужой. Перья шёлковые блестели в звёзд сиянии, переливались в каждом жесте плавном. Одним таким он протянул ей руку; она поднялась, приняла. Её нога последовала танцу, последовал шелест её крыла.

С утра до вечера, оттуда — до рассвета. Сначала диалог и пир, и танцы, а в ночь они ушли в леса далёкие, воркуя. Среди деревьев тёмных, их листьев красных, среди чернеющей от времени травы; она снова сырая от тумана, что после зноя лета оседал.

Принцесса всё смотрела на того, кто бережно позвал её с собою, но взгляд его теперь прикован к небу, к звёздам, плывущим плавно медленно в туманности зелёного оттенка. Единственное, что сияло ярко среди растений, временем безжалостно убитых и засохших, хрустящих ветками под острыми когтями.

Он повернулся с обнажёнными клыками.

Не слышен был предсмертный хрип; он утонул в крови. В одной руке когтистой монстр держал перья из её груди, в другой — сердце удерживал, которое от молний в рукаве редко и с хлипом билось; биение он клыками прокусил. Стекала из сосудов кровь спекающимся сгустком, и из горла хозяйки льётся.

Корни и ветки небрежно потянулись к телу, чтобы корой разрезать плоть, стянув со хрустом в кокон над собой. Ветер был слишком слаб, чтобы подвинуть тело, но переваренная кровь от него небрежно падала без ритма и без меры. Так она окрасила траву и деревья.

С рассветом света луч упал на кроны древа, шелестящего листвой дрожащей. Чёрные тени по земле дико плясали. Лианы крепкие держали их, весь десяток, никого не пощадив. Теперь они как маятник часов. Кап-кап — дин-дон — секундой стало меньше мира полнота.

Зани смотрел на всю картину, среди которой зверь стоял в обличии двуногом и взглядом обращённым на цветы. Они были чисты и белы, с рассветом появились, распускались, чтобы закрыться и алым плодом стать. Не нужно более ждать несколько сезонов, дней, ночей.

— Так разве было верно? — дрогнул голос крохотного рогатого создания. Он обернулся, чтобы всмотреться в путь, ведущий в город. Утром Зани совсем не узнавал свой дом, в котором рос и вырос, стал собирателем листвы для "золота небес". Там было непривычно тихо для него, да слишком мрачно и устало повстречали, непомнящие прошлых вечера и ночи существа. Забывшие про всё.

Он взгляд вернул и им же встретился со зверем. Холодный, ледяной, глубокий, всеми чертами душу растерзавший. Лицом к лицу, клыки почти касались носа.

— Муки совести тебя терзают? Поверь мне — это зря. Не простой душе судить, что можно иль нельзя. Однако происхождение не скажет верно жить; все ошибаются. Регалии способны ослепить.

Обойдя кругом, побыв ещё немного, Хранитель древ ушёл, покинув общество потерянного от народа. Зани ждали поздний вечер и корзина, чтобы собрать плоды впервые в своей жизни. Впервые за века, тысячелетия — с этих деревьев, жадно шелестящих острыми листьями и корой.

Нет страха. Нет больше ничего, лишь пустота где-то внутри груди, под рёбрами его едва ли крепкими теперь. Не дрогнет более от вида мрака и того, как коконы деревья распускали, как звонко кости бились опадая, как корни забирали их под землю. Сидя на ветке он это узрел.

Собрать. Отдать готовить. Ждать. Устроить пир.

Столы, тарелки ягод и пиалы. Бутыли, чаще же — полные бочонки. И природы угасание больше ничего не значат для народа малого — они нашли рецепт, как заставлять деревья дать цветение в любое время. Не нужна больше спячка в лёгких холодах.

Так сладко. Резкость била запахом в носы, потом через желудки отбивала память. Речь напиток обращал во пение и щебет неразборчивый, но яркий. Иллюзия тепла созданий грела.

И монстр был. Он пробовал вино, которое настояно на птичьей крови. Бутыль испил, манерно и стихами захвалил, но а затем пропал. Народ его и знать не знал, забыл исток о знаниях вина из вишни плотоядного семейства древ.

И лишь собиратель их — Зани — долго смотрел на руку перед тем, как протянуть открытую ладонь очередному существу с другого края их планеты.