Падальщик-Король

Глава 31. Эпизод II: О древности, которая сильнее

Соблюдение правил мировых ложится не на плечи тех, кто в этом мире проживает; сама материя, во стремлении плавности, заливаясь в раны кровью густеющей, решает правильность; является ею.

Правило гласит: «То, что древнее или равно по времени, будет способно на уничтожение иного, безусловно или в поединке».

Древность подобна старости. Не всегда это ветхость, не всегда — мудрость. Оно может быть проверенной временем закалкой или выдержанным вином. Или пеплом, песчинкой, сажей от чего-то, что не пережило время, что переродилось баланса ради. Потерявшее ткани тело, сохранившее в память кости, отразившее в клыках дыхание через них прошедшее.

Ветхость — черта смертного. Ветхость — не в прошедшем часе; в будущем, её ломающем. Архаичность ходит рядом, с той лишь разницей, что ломает каждому миру отмерянную вечность.

В руках творящих ткани текучие готовы обратиться во кристалл заострённый, сломаться в дым, чтобы поглотить потоки вдыхаемые.

И руки эти находят ткани, раздирая великое мировое существо, обращая его вечность в ветхость, а несогласное донорство в архаик, искусством созданный, бездыханно естественный. Они разрывали его для собственной прихоти, чтобы сохранными были части его, крепкими кости и следы, на камне вечно отражённые в веках. Способные свой след оставить во времени, через время, на всё невозможные возможности, помноженные на бесконечности пространств.

Так чадо монструозное разрушает родовые пути, из которых явлено было, разврату замысла придаёт органы, из которых вышло, пуская реками кровь первородную.

Искажение это породило орудие. Не мечом, но мотыгой меняют тропы, по которым ступают. Косой готовые сечь травы до небес идущие, иль дыхания, к бренности тел прильнувшие, застрявшие на границе между крайностями.

Конечности острые, что к чреву небесному тянутся, закрывая свет собою, скрывая полотном его безропотным. Таким, которое позволит прикрыться благом, скрывать греховные когти, искажающее тело призрачное, крепкое остриём, ломающим судьбы.

Но чадо чудовища само чудовище. Осознавшее, в твёрдое лоно вернувшееся, дыхание отвергнувшее; во вдохе захлебнувшееся. Терзанием предаст себя, уничтожая оболочку, разрушая и отделяя, отторгая… и возвращая. Охоту обернув во сторону свою, когти-оружие в иглы ловкие, штопающие прорехи, сплетающие лоскуты; обращая кожу свою, шкуру свою, защиту свою — в одеяние и панцирь без защиты.

Смола застывающая на мировом дереве — лишь место, из которого ненасытные испивали соки; словно стрелки часов не сдвинулись с начала их дыхания, начала шага. Пиявки прильнули к обнажённым сосудам; клещи раздулись, не в состоянии сдвинуться; паразиты, не способные к порождению — лишь накопление и вечная жадность, затуманившая разум, покуда ни дара, ни понимания сотворения; кровь зверя им как густые сливки — молоко, которым их кормят безвольно, не фильтруя примеси, а те — споры. И коли было осязание — станет ватой камень. Коль было обоняние — обернётся желчь яркостью ванили. Глаза же обманут, потеряв отражения света вокруг. Так паразиты обернутся рабами желаний несбыточных, репликацию отвергающих. И не утонут они в пище своей — потому не коснётся их сознания, куда ведут корни и когда раскинутся ветви, побеги пускающие.

Паразитам никогда не быть продолжением; древоточец же, поедающий мякоть, рано или поздно покидает подкорье, переживая метаморфозу. Природа мирового чудовища терпима к тому, что жир под кожей отнимается порождениями для жизни, для перерождения. Не все творения сразу готовы к миру, готовы вдохнуть суть.

Зависть поедает паразитов; их голод теряет границы. Их всё меньше волнует особь взрослая; их всё больше волнуют монструозные реплики, и их сотворения, и творения сотворений. Ревностью смотрят на телят, пьющих молоко матери; злобой и страстью желающие крови её.

Но боящиеся рогов.

Поколения за поколением. Кости окаменели, плоть — отдана почве чёрной, сокрывшей твердь неба. И новый мировой зверь, телят кормящий, ест кости предшественника. Остеофагия со стороны тех, чьи основы мягки и хрупки. И что-то будет поперёк горла; непоедаемо, выплюнуто.

Танцующим между крайностей платки чужие будут как собственные, но не сильнее. И не слабее. Они будут развиваться на потоках твёрдого дыхания, скользить по нему, обнимать его. До тех пор, пока сами танцующие не станут подобны потоку; и черпающие пространство ткани будут не только ласковы с материей.

Это корабль, некогда получивший последнюю пробоину. Коснувшийся дна корпусом своим мёртвым — он оттолкнулся плавниками от скал, разрезающих волны. Паруса обернулись жабрами, но не быть акулой — быть ветром и течением.

Всё естественно, пока есть, кому видеть и принимать свет. Неотразимость ставит под вопрос существование, но истинное зеркало дыхания явит бытие. И шаг разойдётся в коридорах эхом, звенеть будут стёкла, которые берегут в себе артефакты древности, реликты мира, архаичности вселенной.

Молодость мировая порождала инструменты менее изящные от тех, которые явила старость. Но есть ли молодость — грядущее? Есть ли она — прошедшее? В зачатке или репликация?

Ветхость едва держится. Архаик — крепится.

Это была битва равных. Их опыт, их сила. Их дыхание, которого не было, ведь колыбель не была покинута в дальних краях. Света их глаз, говорящие об их восприятии мира больше, чем их речи, чем их рукописи. Орудия плясали отражениями, подтверждая отсутствие небытия. Засечками отмечен путь пережитого. Им скрипнуть предстояло не раз, лезвием скользя и спотыкаясь, выбивая искры. Их родословная неоспорима — в венах кровь голубая, как пламень отвратного запаха. Господствовать же дано не всем.

Судьёй будет меч, пронзивший сердце. Разрывающий нервы, ставящий кровью явную точку в кому-то последнем поединке.

Но дано в музее межвековом взгляд обратить на нечто злейшее. Первобытное. Грубое. Пережившее слишком многое. Хищник без яркого оперения. Гарпия, способная разорвать лапой сокола. Её острые когти остановят всякое биение, а потому не подходят близко к гнезду её, не подлетают к охотничьим угодьям её.

Как птицы, признают они лишь родителей.

Даже если перья теряют крючки и линяют, выпадают; если кожа начала слезать, а мышцы гнить — порождение первородности будет воплощением материала изначального. Зубастый клюв сие существа раскусит любой молодой позвонок, пробьёт всякий юный череп.

И не найти древнее оружия против архаика, чем когти и кости собственные.

Каким бы не было дерево древнее — найдется против его корней и кор средство: светило его лет, соперник рядом иль собственная тень. Самосохранение порождает в ветвях цветение, пробуждает семя. Юные саженцы не будут их предшественником, но сохранят черты.

Но всё ещё можно сохранить побег его. Хоть и заменит древесина часть корабля — будет она помнить чертежи, по которой воссоздали его.