Падальщик-Король

Глава 22. Наблюдение. Сцена I: О ежах, о золотых костях и о тленных рыбах

Может, всё дело в плетении звёзд и их веков, которыми исчисляют все души свою жизнь? Для кого-то лишь их звезда, кому-то — все. Все, способные светить, греть и пожирать. Пока не пожрут их, разрывая оболочку и испивая энергию, оставляя лишь в их гаснущем свете память прошлого.

А то обычный звёздный день. И кофе.

Организация Люмелла, комната R-15.

В самом углу у очередных механических лап находился Ериц, их перебирающий и слушающий наставления Кенаи. Она стояла неровно, переваливаясь с лапы на лапу. Стояла с опущенными ушами и веками, словно на каждой реснице была гиря. Изобретательница поглядывала в сторону шумящего автомата, что с инициативой трещотки звонко молол кофе. Кенаи посматривала и в сторону стола, за которым находилась остальная команда.

Там была Мэтью, едва отгоняющая от себя левитирующего медицинского робота. Он останавливал свои манипуляторы у её головы, стараясь изучить пробоину, залатать, но Айкисл каждый раз прерывала его работу и возвращала к прорехе лёд.

По другую сторону от неё сидели Павлин с Гереге. Последняя, вернее сказать, стояла около цели своего исследования. Несмотря на нынешнюю неразговорчивость Павлин, она шла на контакт с учёной, вверяя ей свои умения: свои слёзы.

Белые когтистые руки касались лазуритовой скульптуры, как и губы, одарившие холодный камень теплом. Павлин открыла глаза, с которых стекали густые алые капли и падали на скульптуру лягушки. Глаза камня схожим цветом окрасились; у их вырезов закружились капли крови. Трещащий рокот, клёкот.

Оживающее кваканье. Скульптура заскакала по столу, тяжело и со звоном переступая лапками. Павлин едва улыбнулась, когда Гереге, не скрывая искренности своих эмоций, в ответ рокотала и записывала на планшете результаты.

— Пава… — с трудом проговорила Кенаи, дёргаясь от того, что алые яркие глаза взглянули на неё. Она с трудом выдохнула: — Ты как себя чувствуешь?

— Лучше, — кивнула Павлин. — Но хочу исключить последние дни из своей жизни.

— Кв, конечно! — вмешалась Гереге, не отвлекаясь от информации у себя в руках. — Ему не нужно было бы так рисковать. Такое сокровище терять!

Павлин глубоко вздохнула, со свистом пропуская воздух через клыки. Её взгляд ушёл на ожившее создание, сияющее глубокими синими тонами и красными светящимися акцентами.

И ничего не испортит сильнее обстановку, чем резко открывшиеся двери.

Это был громадный ящик, полный небрежных стопок глянцевых бумажек, заимевший высокие ноги с хвостом. За ними следом падали листовки, а за всеми — вслед оборачивались разные глаза. Затем двери закрылись.

Ящик рухнул на стол с таким хлопком, что все дёрнулись, а скульптурка лягушки оказалась в руках, ожививших её. Ворох бумаг поплыл по воздуху и потёк по полу, попадая в руки Айкисл. Она медленно осмотрела листовку, а затем подняла хмурый взгляд на широкую серую улыбку, не скрывающую громадных клыков.

— Ты сдурел?

— Ради тебя я кто угодно, — он махнул рукой с длинным рукавом, прикладывая к сердцу. Но каков прищур был в тот момент! Не будь ресницы тёмными, то сами б походили на клыки, что в улыбающихся дёснах вместо век.

— Ради нас «тебя не ждали», — пробурчала она. С её виска медленно текла холодная капля к подбородку, которую Мэтью стёрла тылом забинтованной руки. В тикающем облике часов её терпение, размеренно бьющее пальцами по столу.

Униформу Организации самозванец игнорировал. Архонт выбрал себе длинные штаны, открывающие лишь щиколотки и стопы его длинных ног. Запутанные бордовые одежды в образе юбки едва скрывали начало хвоста и большую часть одного бедра. Свободный тёмный сюртук, или его подобие, с длинными рукавами, где от плеч до локтей шли помпоны, весело трясущиеся при каждой его жестикуляции. Дальше рукава были шире, что в них можно было запрятать ещё с десяток листовок или добротную бутыль вина и два широких подходящих бокала.

Помпоны меньше тряслись на одной из несимметричных сторон полов тёмной верхней одежды. Спокойно падальщик не стоял.

Но, вот он опять отвлёкся. Косился на здешних, ловя на себе презрение, кроме Гереге, на которую он нахмурился. Архонт кинул на стол значок Организации, который по краям был уже с царапинками. Падальщик вытащил откуда-то бордовую ленту, деловито отвернулся, махнув хвостом. Когтистые руки заплясали с волосами, путая их между длинными пальцами, стараясь вытащить шевелюру в какой-никакой хвост. Густые волосы локонами падали на его плечи и пропадали в раскрытом и лежащем на плечах и спине его капюшоне. Пряди западали за длинные уши, так похожие на антенны.

Что приковало внимание в его образе ярче всего — отсутствие крыльев. Никаких смен более, за конечностями пропали и мышцы, от чего его вид «прохудился», а сам падальщик казался высоким и тонким.

Гереге взяла в руки одну из листовок. Гладкая бумажка пестрила рисунками, записями и ярким узнаваемым названием.

— Аизоа! — воскликнула учёная.

— Аизоа! — повторил Архонт с инициативой. Он повернулся, синхронно закручивая пряди чёлки в пучки, перекрывая ими рога и спускаясь волосами по лицу, бросая тени на свои глаза и улыбку. На лицо, всё ещё лишённое носа. — Праздник, который не стоит пропустить, покуда он раз в пять звёздных лет! Традиции, море и море еды. Лучшее место для отдыха на старости лет.

Мэтью закатила глаза.

— Ах, да-а-а, — прищурился сытым котом падальщик. — Главное событие: битва морских ежей. Ах-ах, чудесные в их краях выборы; кровавая драка единокровных брата и сестры.

— Кв! Я пойду, — кивнула Гереге, сильно жмурясь. — Эта планета по соседству с моей родиной, на данный момент в том же рукаве.

Архонт замер. Покосился на неё через хмурость. Однако эти эмоции резко пропадают с его лица, оборачиваясь улыбкой. И тогда мрачнеет Мэтью.

— Я пас, — отозвалась Кенаи. Она забрала с кофемолки ароматный напиток, чтобы уже с ним, глубоко вдыхая его пар, вернуться к работе. И, судя по Ерицу, точнее по отсутствию у него реакции, он также остаётся, увлечённый совместным проектом. Хотя движение их хвостов, иногда соприкасающихся, говорили и о других планах.

— Оу, — Архонт попытался выдавить на своём лице огорчение, но улыбка не могла его покинуть, заставляя резаные щёки и губы плясать. — Значит, нам понадобится туристический корабль.

Мэтью тяжело вздохнула, очередной раз отталкивая от себя медбота. Она сложила листовку в два раза, обратив внимание, как шустро в это время Архонт занял своё место за столом. Их взгляды пересеклись. То небольшое затишье, за которое она успела добавить своим глазам больше тени от бровей, а он — чуть склонить голову.

— Ты как, дышишь этим миром, лающая лань? — разорвал Архонт тишину.

— Тебе на кой?

— После опухолей миров… — он на мгновение остановился, кинув взгляды на окружающих, а лишь затем собрал слова: — все тела работают хуже. Чужие, наши, твоё туда же.

— У меня всё нормально, завались.

— Но ты ведь устроишь себе после всего отдых, Мэтью? — с улыбкой протянул Архонт и кивнул на сложенную в её руке бумажку. Она нехотя повторила его жест.

— У меня был отличный план. Я не учла, что буду моргать.

— Всяко бывает, — поддержал архиварию падальщик.

— А что там произошло-то? — вмешалась Кенаи. Айкисл махнула рукой. — Паве было явно плохо. А ещё если и нашему «мозгу»…

— Нет, — ответила за себя Павлин, отпуская на загромождённый бумагами стол ожившее лазуритовое творение. — Я не люблю терять контроль. И полевую работу тоже не люблю. Но за это я могу кушать. Впору создавать в комнате прекрасный стальной сад со стучащими алыми плодами.

Её глаза медленно закрылись, теряя блеск и свет. Следом это сияние потеряли и глаза недавно ожившей лягушки. Павлин взяла в руки листовку и махнула ей, попытавшись показать через мех и клыки улыбку Архонту. Последний довольно похлопал в ладоши.

— Собираться позже будем, — сказала Айкисл, слегка хрипя. — Хочу ещё побыть тут. Кхм…

— Хорошо, ведь поездку оплатишь ты, — Архонт показал ей открытую ладонь, чуть кивая.

Мгновение спустя он уже потирал руки, чтобы запустить их в ящик, попутно раскидывая листовки по помещению. Из самого дна он вытащил тонкую металлическую маску на красных ниточках. Маску, скрывающую только скулы и нос, открывающую глаза и лоб. Не был ею сокрыт подбородок и рот, но только тень от резного клюва кидалась на лицо. Архонт просто примерял её, прикладывая к своим чертам. Такая же тёмная, с фиолетовыми акцентами в обрамлении, что под его глаза. Он улыбался.

— А что-нибудь тобою взято для меня? — спросила Павлин. Архонт опешил:

— Хмм… Из всех только я не «работаю» и предпочитаю бесплатную дегустацию имеющихся изысков, так что за этим не ко мне обращаться следует.

Мэтью глухо усмехнулась. Она покосилась на двери.

Падальщик последовал за её взглядом. И то являлось правдой, не предчувствием — двери открылись очередной раз. Это был невысокий бот, тонкий, передвигающийся на паре шасси. Там, где голова, была овальная сфера и чёрный экран с одной стороны, вместо лица. На нём упрощённые эмоции, где в этот раз движимое пиксельное троеточие.

Архонт покосился и на парящего медбота, которого слишком пассивно отгоняла Мэтью. Падальщик отложил маску на стол.

— Видно, у вас много нормальных работников, а не только мясо.

Продолговатый писк. Архонт навострил уши, оглянулся. Бот смотрел на него. На лице-экране появились упрощённые пиксельные глаза. Скорее, это были две вертикальные палочки. Появилась и третья, горизонтальная, вместо рта.

— Неужели… Неужели! — падальщик соскользнул со стула в сторону бота. Он замер в метре от него на коленях, чуть протягивая когтистые лапы. — Я так рад, что тебя вновь увидел целостным, в логичном разуме.

Робот поднял механическую конечность, приветствуя Архонта. После этого последний положил свои руки на колени и следил, явно ожидая рассказа.

— В машине была моя копия, — заговорил робот безэмоциональным голосом на омнисонге. Его речь была искусственна, похожая на грубый перевод, чем плавный у других существ. Это было смешением с писком компьютера, выдающего ошибку: — Я работал дистанционно, чтобы не отследили. Я — помощник команды R-15.

— Хоть с кем-то в этом тленном мире теперь можно поговорить по душам. Останется найти, с кем разделить в компании терпкое вино.

— Вы знакомы? — вмешалась Гереге, подойдя с планшетом к двум.

— Да, — коротко ответил бот. — У Архонта логическое построение стихов, но они никогда не завершены.

На это падальщик громко ахнул, сложил руки на груди и нахмурился. Хвост разорванно заплясал по полу, глухо избиваясь. У робота же эмоция на экране сменилась на троеточие.

— Ну что ты, прелесть, — с перерывами на рокот говорила Гереге, — обижаешься на ИИ?

— ИИ?!

— «Искусственный Интеллект», — дал ответ робот. Архонт тряхнул головой:

— Я знаю, но чьи же решение и смелость называть «искусственными»? Вы тогда кто? «Естественные»? Или для вас уточнения не нужны, рудиментарны, ведь вам основой быть, словно вы не рукотворны?

Гереге подняла руки, подавая хоть какой-то знак, чтобы успокоить падальщика, что безоружна она по отношению к нему, даже в словах. Но её крупные глаза не закрывались, не сводили взгляда, всё ещё внимательно отслеживая его действия, поступки.

Робот их покинул, с трещащим шумом отъезжая. Пока другие не обращали внимания на эту сцену или, наоборот, пристально следили, у Гереге с Архонтом были отдельные переглядки. Он хмурился, склонял голову, когда она набирала на планшете строчку за строчкой, постукивая то пальцами, то стилусом. На расстоянии двух широких шагов, но было видно, что теперь она выше него. И так будет, пока Архонт не решит подняться. И от его надбровных дуг тень падает на глаза сильнее, так добавляя более хмурости.

Но… писк.

— «П.Г.О.И.И.», — громко повторял пищащий голос.

— Да ты же сломан! — вторила Кенаи.

В ответ ей эти же пять букв, пока она тянулась с шестигранниками к шее бота.

Мэтью прикрикнула на гомон. Архонт вопросительно взглянул на неё. Заговорила же Гереге, стоящая ближе:

— «Пакт о гуманном отношении к Искусственному Интеллекту», — расшифровала она. — Можешь найти его в наших архивах. Кв… Роботы на станции — слуги, а в команде — помощники. За работу им платят. За плохое отношение и повреждения штрафуют, а деньги уходят станции на содержание или напрямую роботам на апгрейд и ремонт.

— Тебя надо починить! — продолжала своё Кенаи.

— Роботы так не поступают с органиками, — пищал ответ.

Кашель Мэтью. Тогда всё остановилось. Все посмотрели на неё, а парящий рядом медбот, что-то пропищав, под пристальные взгляды покинул помещение.

Так и сама Айкисл через какое-то время решила выйти из утихающего места, оставляя оттаявший лёд на столе. Павлин кивнула и, захватив листовку, направилась следом за главой их команды. Шум был лишь в том, как скрипели инструменты в частях помощника команды. Да и лёгкие ругательства изобретательницы не обошли стороной:

— Кто тебе так плохо поставил деталь? Тупицы, — ворчала, в основном, Кенаи. — Когда вообще успел…

— Во время собрания. Моё отсутствие. Мне необходимо было обновиться для миссии.

— Да тебе процессор менять надо! О деталях миссии мы узнали после собрания.

Робот пожал тонкими механическими плечами.

Архонт уловил движение краем глаза, перевёл взгляд на Гереге. Она после этих слов явно поникла. Лягушка давно бы повернулась, заметив чужое внимание. Но не сейчас.

Тогда и был момент, в котором сцена себя изживает и следует покинуть несчастный театр, уводя за собою необходимые действующие лица для следующих откровений. И скрип дверей, прощание, заранее записанное. Прихваченные листовки, как серпантин на празднике, будут разлетаться на пути танцующего в маске чужака. Он шёл спиной вперёд, когда за ним поспевала учёная, захватившая в руках планшет. Им отзывался гул, мелькали разговоры, где-то прорывалось пение птиц и пропадало в гуле вновь, а уже его заменяла музыка.

Они так и нагнали Мэтью и Павлин, изучающих расписание кораблей за столиком неподалёку от кафе. К ним присоединились. Так и к стеклянным стаканчикам сока и пива со вредными перчёнными сухарями, на которые косились недовольно птицы их команды, добавился бокал вина и желейный густой холодный чай. На чистых салфетках со знаком Организации вскоре появились мокрые круглые следы. Стаканы и чашки прекрасно к ним подходили.

Архонт делал глоток вина, замечая вновь интерес лягушки в долгом взгляде. То, как он пил, что даже выпуклая маска не мешала, что клюв её не касался красного напитка.

— Через час нам идти к причалу, — заключила Мэтью, откладывая всё социальное оборудование в сторону, предаваясь пиву. Оно чуть слабо зашипело, показывая на поверхности пенку, а Айкисл довольно прищурилась, но опять без морщинок у глаз.

— А как вы познакомились? — пророкотала учёная. Она отложила свою записную электронную тетрадь, положив руки на чашку с её холодными стенками, на которых конденсировалась влага.

Павлин удобнее устроилась за столом, наблюдая за тем, как что Архонт, что Мэтью, смутились, одновременно отвлекаясь от напитков. Стеклянные творения опустились на салфеточки.

Мэтью прокашлялась:

— Это было… давно. Случайно. Ситуация, мягко говоря, была у меня наихреновейшая. Разговорились, выпутались. Он меня пригласил в гости.

Айкисл на него покосилась. Архонт заметно улыбнулся, вспоминая вместе с нею тот момент. Он вновь взял в руки бокал, плавно покачивая, чтобы на широких стенках оставались слабые разводы напитка. Он говорил похоже равномерно:

— На ужин, дорогая. С хорошим вином, какое только могло найтись в то время. Оно было моим лучшим в той коллекции.

— Ты подал к вину гнилое мясо. И это вот твоё: «Я не вижу разницы». Выдал в себе издёвщика или обманщика.

— Обе названные тобою роли мне нравятся. Да только здесь нет обмана: одно прогнило, другое тоже. Вам, столь живым, не нравится, у вас желудок слабый, но даже вино может заукситься и стать противным.

Павлин глухо посмеялась, но вместо того её перья ярко зашуршали. Однако смех быстро остановился. Мэтью перевела взгляд в сторону, в которую сейчас направлены алые глаза. От наступающей угрозы с чувством пасмурной тучи всё стало ясно. Это подобно тяжести небес, на которых громыхнуло и всё пропало. Громыхнуло одним именем:

— МЭТЬЮ!

— Ась? — села боком она, опираясь о спинку стула рукой. Другой держала пиво в стакане наполовину пустом, всё ещё ярко шипящее.

Она была спокойной. В отличие от начальника, чьё лицо алело, а гримаса показывала недовольство. Он был похож на разъярённого быка.

— Какие-то проблемы? — спросила она, шумно глотнув искусственного настоявшегося хмеля.

— Проблемы? — планшет в его руках трясся, как и челюсть. — Несанкционированный полёт в «зону сумрака»! Ошибка захвата, транспортировки и хранения объекта!

— А, эта ошибка твоего сынка…

— «Моего сынка»? — он чуть ли не рычал. — Да как ты…

— Я-то чо? — Мэтью сплюнула ему под ноги, в миллиметре от ботинка. — В отчётах не видишь? А посмотри. Кто не то чудовище посадил в клетку? По буковкам прочитай: «Архивариус Мэтью». Мне за ним теперь убирать? Пф…

Их и их спор прервал смех. Архонт прикрыл рот рукой, чтобы не показывать всю красоту бытия хищником. Отставив от себя бокал, он давился в хохоте. Нет, не хохот, не смех это. Это ржанее коня, и по акценту — кошмара.

Начальник дёрнулся. Он сильнее багровел, а его глаза округлялись. Оглядывался, словно искал, смеялся ли кто-то ещё. И завершил всё ругательством, впопыхах покидая собравшихся. Почти что бежал, шумно стуча ногами о пол.

— Тьфу… — Мэтью сопроводила его шаг разнообразными ругательствами на основе того, кем он родился, а затем утёрла рот рукой. Архонт, стараясь хотя бы раз не реагировать на сквернословие её, выжидал паузу со сложенными ушами. Выдержал.

— Он совсем ничего не может тебе противопоставить? — вполголоса спросил наконец. Ответ порадовал его:

— Единственное алиби там… азартные игры, — она улыбнулась и допила залпом свой любимый алкоголь. — Теперь тут всё. Можно собираться.

И это были самые драгоценные слова для падальщика, да и для той части команды, которая согласилась на путешествие. Это означало, что в ближайшие минуты их стеклянные стаканы и бокалы опустеют, последний раз глухо стукнут по столу через салфетку и будут дожидаться иных рук.

В туристическом челноке их ожидала одна широкая каюта, где можно было разгуляться в стабильных состояниях. Гереге занималась отчётами, Павлин — прихорашивала перья и возилась с одеждами. Мэтью молчала. Возможно, что медитировала или копалась в воспоминаниях, думала — это замечал Архонт по вспышкам в её рогах в отражении иллюминаторов. Сам он смотрел в «окно» в те перерывы, когда готовились к следующим прыжкам или устраивали обеды, стыковались с другими станциями и омнексами для пересадок.

Архонт смотрел на звёзды. То, как они стояли отрешённо подруга от подруги, или были в одной системе жестокими сёстрами, поочерёдно пожирающими соседку. Как далеко были в скоплениях галактики, каждый раз отличающиеся. В них плясали туманности. Множество столь разных звёзд, близких и далёких, карликовых и сверхгигантов. Сияющих и тускнеющих.

Иногда падальщик касался когтистой рукой стекла. И эта рука закрывала скопления собой. Он медленно водил большим пальцем по поверхности, наблюдая, как появляются и исчезают под ним звёзды.

Последней таковой звездой была большая синяя, с кружащей около неё системой из десятка больших планет, среди которых несколько газовых гигантов в центре и конце системы. Была пара планет синих тонов. На одной из них красовались белой пенкой густые облака, словно недавнее пиво Мэтью.

— Ты идёшь? — бурчала архивария.

— А… да, — отвлёкся от картины падальщик, отстраняясь от стекла. Сложил руки за спиной и слабо улыбнулся.

Их ждала пересадка на омнекс. Шаги, поезда, лифты, ещё шаги, небольшой корабль для перелёта на планету, что заняло ещё пару часов. Это то, что требовала от чужаков Аизоа.

Для Аизоа существовали свои типы кораблей из-за редкости атмосферы, более плотной. Ошибки в расчётах могли нанести большой ущерб: корабль мог отскочить от атмосферы, сгореть в ней или разбиться. А всего-то не тот угол… На веках каждой цивилизации были времена испытаний и освоений самого необъятного пространства, самого желанного и мрачного. Ошибки уносили сбережения, мечты, а что хуже — жизни. Эти пустые лапы для многих стали рекой, принимающей горящие лодочки.

В этот раз всё было хорошо.

Корабль мирно состыковался с планетой.

Когда открылись двери, то с шипением ударил плотный воздух, чуть толкнув находившихся рядом существ. Кому-то приходилось носить маски, кому-то — использовать ингаляторы, но не четвёрке с Люмеллы. Им довелось во всех красках разглядеть тёмную картину насыщенного мира. Высокие леса, полные синих тонов, внутри которых проглядывались светлячками красные света. И всё под белым покрывалом густой воспарившей воды.

Порт был на самой высокой горе планеты. Предстояло пешими или в механизмах добраться до города. И первую часть пути они сократили в вагончиках, слабо постукивающих по рельсам. Пройдя облака, блеклая плотная пелена не хотела пропадать, становясь туманом, а затем паром. Их вели к подножию гор, медленно, давая насладиться видом, хотя редкие хрипы некоторых гостей мешали слушать тихое пение. Страдающим приносили баллоны иного воздуха и еды, помогающей дышать, что делало пребывание Архонта менее весёлым. Ничего не оставалось, кроме как разглядывать издали город, полный жёлто-красного света, от которого устремлялся к небу густой пар.

Влажный и подобно густой воздух. Лапы касались мокрой плитки дорог. Поезд с постукиванием покидал их, покрыв напоследок воздушной пеленой бледной. Широкая витая дорога встречала гостий и гостей. И они шли, со слабым эхом цокота когтей.

— За здешний день всего города не обойти, к которому стремимся, — заговорил Архонт, потерев клюв маски. Он покосился на идущую рядом Айкисл, подвинувшись в шаге и приобняв. Она тотчас ткнула локтём по его рёбрам.

— Можно разделиться, — шикнула, а затем дёрнула плечами Мэтью. — Встретимся в центре.

Они разделились парами. И Павлин в красном длинном одеянии из множества частей следовала за Мэтью в униформе.

— Кв… Она… знает дорогу? — Гереге глянула на Архонта, с которым осталась. Он пожал плечами. Его взгляд скользнул на платиновый прямоугольник в руке, который он одним едва заметным движением запрятал в рукав. Затем усмешка:

— Так и быть, пройдёмся без неё сегодня мы. А путь нужный знаешь ты.

— Знаю, драгоценный, — подтвердила она, очередной раз обращением вызывая на лице его хищный обиженный прищур, так и пробивающийся через глазницы маски. Рокотом Гереге набрала воздуха в щёчные мешки, осмотрелась и заключила, избрав дорогу: — Хочу навестить друга. Он как раз находится в сухом городе.

Падальщик глухо и неразборчиво что-то пробурчал, а затем сложил за спиной руку и другой указал на путь, который их ждал. У учёной прорезалась широкая улыбка. Она выключила всю свою технику, состоящую из планшета и стилуса, сложила и, шлёпая, поскакала вперёд. За нею неспешно Архонт: в том разница шага.

Вымощенная дорога была только одной гранью планеты. Влажная, она работала как кривое зеркало, отражающее лишь тени и искажённые фигуры от настоящих объектов. Другой гранью были собранные в куб фонари. Из крепкой ткани, с нечастыми узорами, красным цветом созданные, дающим такой блеск, они, подвешенные, качались от редкого тяжёлого ветра. Ветра, носящего за собою постукивающие множественные шумы города, различного говора.

Фонари висели в метрах двух от земли, по краям дороги, на арке. У них же расположились и низкие заборчики, ограждающие путь к цивилизации от дикого буйного мира, ныне молчащего, подобно омуту. Тёмному, синему, глубокому. Подобно океану. Архонт подходил к краю, рассматривая растения. Громадные водоросли, деревенеющие на начале роста. Крепкие стебли, растущие друг от друга на расстоянии шагов одного-двух, что есть метры. Их можно было сравнить со сплошными широкими листьями, уходящими к небу. Только верхушка подчинялась гуляющим там ветрам, содрогаясь от их желания. Статичная основа же собирала с облаков, пара и тумана в атмосфере воду, оседающую на листьях большими каплями, стекающую тонкими ручейками до земли. И в них можно присмотреться, чтобы узреть, как проявлялись в воде пузырьки, полные кислорода.

В деревьях не обнаружить схематичности. Они просто такими появились и вряд ли их искусственно сажали. Лишь убрали с дороги, небо над которой они всё равно умудрялись скрыть. Плясали по ветру в своём холоде, отражая красные акценты на себе глухо или ярко на носимой воде. Плясали, как волосы в море, то тонущие, то всплывающие. Пропадали только совсем вблизи города. И в свете появилась лёгкая желтизна ламп, от которой тянулись звуками потрескивания. Их слабость переходила в рыжинку, такую близкую к багровым ярким пятнам.

Шаг к шагу. Скрипучие шестерёнками механизмы участились за проезжающими на вагонетках. Монорельсы проходили не только по земле, но маневрировали и между высоких домов, отправляясь к склонам гор. На них можно было сразу добраться до «сухого центра», в котором жители стали заметнее туристов. Архонт прищурился. Тяжело смотреть спокойно на парящее крупное трясущееся желе. В их содержимом он жаждал видеть ягод.

Такое было некоторой иллюзией. Медузоиды передвигались на более крепких и толстых конечностях, которые покрывали тканями и экзоскелетом, по цвету схожими на окружение домиков. Желтоватое, медное, красное, чаще глубокое синее. И яркие голубоватые шапочки-тела, полупрозрачные, казались парящими. Зонтики, украшенные внутренним сиянием и разной степенью пятнами.

Гереге шла вперёд, вела, изредка путаясь и останавливаясь. Она дёргалась, когда видела, что Архонт появлялся над нею тенью, но затем улыбалась и, оглянувшись, шла дальше, сталкиваясь с местными и говоря на общем языке извинения. И местные не особо спешили сигналить недовольством, замечая, как около неё вилась двухметровая тень. Обиды забывались, среди которых подавленные щупальца, столкновения, сбитые пиалы, подвинутые столики, выбитая шестерёнка у робота-доставщика, треснувшие лампы…

Учёная горестно улыбалась, с большим трудом поднимая края широкого рта.

— Что же тебя огорчает тут? — склонив голову спрашивал Архонт, рассматривая маленькие фургончики, где в кипящем масле варились мальки каких-то излишне усатых рыб. Шипели, а затем трещали, когда голубоватые укутанные в ткань руки их выкладывали после панировки у своего магазинчика на лавки.

— Я, эм… — Гереге запнулась в какой-то момент, надувая щёки. Квакающее чириканье прекратилось так же быстро, как началось. — Давно тут не была. Пока найду, кв-р… Время то тянется, то летит.

— Хочешь устроить теперь мне и опрос в сий день?

— Павлин несговорчивый, — она погладила сложенную технику, проверяя, что всё выключено и не пострадает. — И часто врёт. Раз в звёздный год получается что вытащить интересненькое у милашки. По работе отличный информатор, в реальности — крыса… Да простит меня моя сокурсница! Лучшая млекопитающая за мою жизнь, как подруга.

— М-хм-хм… — падальщик потёр клюв маски, словно свой. — Получается, можно б было и мне так поступить…

— Но ты же не будешь?!

Они переглянулись.

Пришлось увеличить расстояние, чтобы пропустить пробегающую мимо туристку, чуть ли не толкнувшую их. Улочки, в которых они гуляли, были малыми, теснились. Темно кругом в синеве, но также тепло и ярко от красных бумажных фонариков да желтоватых ламп в окнах.

— Так и быть, — выдохнул Архонт, — сегодня для тебя я сделаю исключение. Пообщаемся… — в тот момент, когда довольное похлопывание руки о руку его перебило, он осознал, сколько вопросов посыплется в этих перевёрнутых песочных часах: — Постепенно, а не то моё сердце не выдержит.

— Только одно?

— Да.

Он покосился на неё, смотря, как сложены её руки в кулак, остановленные собою же. Глаза сильно закрывались, когда ей надо было сглотнуть, подумать, что спросить дальше.

— А эта маска клюва? Что-то буквальное или символизм? Те слова Мэтью о мясе…

— Символизм, — дёрнул Архонт ушами. — Нет. Возможно, что приятную малость, сладкую долю. Носы у меня плохо получаются, а маски красивые. Что касается того диалога, то он правдив. Было… не самое приятное время, где пришлось адаптироваться к любой еде.

— А Павлин…

— Ест свежее, и на то есть свои древние причины. Гм…

— Архонт?

— Архонт?..

— Да, — кивнула Гереге. — Почему ты так себя назвал? Архонт чего-то, получается?

Тут он хотел ответить сразу, но остановил этот порыв. Сложил руки за спиной, обдумывая детали. И на его качающиеся тонкие пряди посматривали. То, как они то скрывали лицо собою совсем, то лишь тенью топили цвета.

— Не вдаваясь в подробности, то я просто так выбрал это имя-призвание. Спонтанно. Пришло в голову первым, ведь истинность приходилось скрывать по правилам Второмира. Не помню, сколько то было давно. Словно моя жизнь, где для кого-то я живу звёздные миллиарды лет, а для кого-то — лишь девять. Я уже многое позабыл, если так можно обозвать процесс долгого воспоминания… что-то недавно было. Хм…

— Мэтью же как ты?..

Он повернулся на этот скромный «квак».

— О чём же ты хочешь спросить?

— Она всегда будет той, кого мне не изучить. Я это знаю. Она не очень хорошо может скрыть это. И в компании подобных, — Гереге посмотрела прямо в глаза падальщика. — Я… тоже не помню. Я об этом себе сказала. Когда проснулась, забывшая. Бумажка под подушкой. Нельзя стоять на пути Мэтью. Н-не говори ей об этом, прошу! Кв! — она остановилась перед ним, маша кажущимися короткими руками из-за униформы. — Я-я не буду записывать, не буду лезть…

— Так и быть, — медленно произнёс он, как напевая. И дёрнулся, избивая хвостом окружение, когда его обняли. — С нашей разницей в росте это выглядит как минимум неприлично.

Гереге, квакнув, посмеялась. И на счастье Архонта они вскоре оказались перед искомой дверью. Гереге не спешила, мешкая, доставая затем чокер. И когда очередной раз её лапки не дотянулись до тыла, то холодные тяжёлые когти прошлись по шее гладкой частью, подбирая и фиксируя переводчик.

Звон колокольчиков, открылись двери. Заскрипели механизмы, взаимно затёрлись, запуская и в доме движения. Сразу стали видны указатели и надписи «Добро пожаловать», а в нос ударило масло. Для Архонта же оно густо легло на язык, с чего он скривился. И щурился, пытаясь понять, насколько велика здешняя разница машинных масел от картин в изящных обрамлениях, тяжёлыми холстами покрывших стены.

Пол хрустел под ними, переливался в том, словно был наполнен внутри песком. Помещение некомфортно своей теснотой, давило малым расстоянием витрин и изобилием цепочек на стенах и потолках. Железяки, чуть ли не бьющие по голове, держали на себе примеры механических изделий, в основном — часов. Встречались открывашки всякого рода, утварь, чтобы доставать из банок с узким горлышком самый последний и подлый засоленный помидор. Так гласила этикетка на этом чуде. Кроме всего этого висели и инструменты, которые часто снимали щупальца. Их владелец тащил орудия труда к вскрытой машине медных тонов. Жук, открывший крылья, показывал мастеру свои поломанные шестерёнки.

Желеобразная шапка медузоида засветилась местами. Он повернулся, освобождая конечности от инструментов. Белые куски кремниевого экзоскелета легли рядом. По открытым частям тела заплясали светящиеся цветные точки, словно внутри него была гирлянда.

Архонт глянул на Гереге, улыбчивую, словно уже готовую сказать. Она же ждала. И голос появился:

— Давно не виделись, Герегереен ро Коегегрено, — раздался неестественный плавный тембр переводчика. Браслетом он был на одном из крупных щупалец существа. — Мы рады вашему присутствию на Аизоа.

— Столько лет, столько звёзд! — сразу же ответила она. Слабой неловкой походкой подошла ближе к витрине, за которой он стоял. — Цесунир, лапочка, как жизнь?

— Вечная студентка, — следом за миганием раздался голос. — Моя жизнь такая же, как у всех на Аизоа. Мне скоро будет двадцать четыре звёздных года, и жаль, что мы не пообщались прежде.

Улыбка Гереге спала, а в её горле слабо зарокотало. Архонт, ранее не вмешивающийся в диалог, сначала сдавленно промычал, как обращая на себя внимание перед словами:

— Ты понимаешь его и без перевода на омнисонг, — произнёс падальщик.

— Да, — подтвердила учёная, встрепенувшись. Ожившая, она была не против вновь начать болтать: — Неточности есть везде. Я готова и отвечать, и подкорректировать ответ.

— Могу сказать, что такое с твоей стороны разумно.

— Замечу, что и ты хорошо говоришь на омнисонге, золотце.

— Я говорю обычно. Чем больше языков знаешь — тем проще научиться новым.

Гереге кивнула. Она вернулась к своему старому другу, бурно обсуждая прошлое. Действительно хотела наверстать всё упущенное, и так спешно, да попутно представила, кто с ней прибыл в гости.

Архонт в то не вмешивался, острыми ушами изредка цепляясь за слова. Пока они обсуждали жизнь, столь чуждую, он — смотрел за стекло на изящные шестерёнки, на которые тонкой линией нанесён узор. Стрелки часов, гвозди, болты, пряжки, пуговицы, замки. Из узоров были сплошные линии, не сильно закрученные. Иногда изображения рыб, кораллов, полипов. Острых углов в этих рисунках не встречалось. Даже на стеклянной банке крышка, державшая на себе рисунок гор и скал, имела сглаженные края. В коллекции вещиц были толстые широкие и с большим ушком иглы для шитья по здешней ткани, так славно держащей на себе влагу. А чего стоили спицы для вязания, крупные и в койланаглифе, передающем звёзды, сокрытые за пушистыми пышными резными облаками?

— Мы слишком устаём в этом всём, — начатая фраза Цесунира, за которую в дальнейшем зацепился падальщик и замер, слушая слова: — Один из рукавов опустошён. Не знаю, застану ли я завершение наших звёзд.

— Причина? — вмешался Архонт.

Гереге переглянулась со своим знакомым. Его шапка засветилась, что уже видел Архонт. Он смотрел на двух и замечал ещё детали: глаза. Глаза медузоидов, как точечки, находились на краях их желеобразных шапок. И сейчас большая часть точек обращалась на него.

— Я делала работу по их виду, — ответила Гереге. — Долгая история, лапочка. Кв! В отличие от других и многих стрекающих животных на Аизоа, жизнь у аизоинов сложная и многоэтапная. Пять лет жизни в воде, ещё двадцать пять на «сухом материке». На суше важный этап в цикле, где могут обменяться генетическим материалом с другими аизоинами. После двадцати пяти уходят в море вновь, становясь полипами и делясь. Затем пять лет опять. Остатки предыдущих навыков сказываются на будущем. Так что пару для обмена ищут среди близких по взглядам, умениям и духу.

Архонт нахмурился и тихо заворчал, формируя краткий ответ на всё новое:

— Хуже не придумаешь.

— Считаешь, что мы хуже чем-то вас? — озвучил переводчик вопрос Цесунира.

— «Мы, мы»… Множество вместо одиночного, и так касаемое даже одинокого. Какое у вас правление?

— Старейшие решают, как мы будем жить.

Архонт глухо усмехнулся, надолго закрыв глаза, попутно отворачиваясь. Он ничего не сказал более, не спросил, не отвечал на повторные расспросы. Уткнулся взглядом в диковинки, которые могли быть интересны.

Это место мастера. Вряд ли создателя сложного, но ремонтника, коллекционера, понимающего тонкости деталей и устройств, что могут упростить жизнь на планете. Или сделать интереснее.

Архонт глянул на платиновый прямоугольник в рукаве.

Тепло и маслянистость помещения покидала их, как и они его. Хозяин проводил посетивших его через другую дверь. Шумы улиц становились ярче. Ступеньки, балкончики. Центр праздника.

— Флейта? — спросила Гереге у Архонта, который посвящал всё внимание своей новой ценности:

— Да, флейта. У этой модели интересны клапаны и форма. Вероятно, ею играют в горах, давая петь ветрам, а мелодия является вторичной. Подразумевается всегда непредсказуемая картина… для них. А у меня губы есть, есть лёгкие, чему я рад.

— Этими губами ты многих покорил, — пророкотала после собеседница ответ.

— Гм… — Архонт прокашлялся. — Что с тобой не так?

— Ке-кве-ке, — засмеялась она, — Мэтью говорила, что ты неоднозначное не любишь.

Он покосился на неё.

— Лапочка, булочка пряная, ты же сам любишь таким быть: менять внешность, возраст, пол. Как в отчётах написано.

— Булочка? С каких пор то, что я меняю морду лица, влияет на то, кем я проклюнулся? — нахмурился Архонт, размахивая хвостом из стороны в сторону, что пушистый кончик свистел, разрезая воздух. — С каких пор я теперь люблю это… что «это»?

— Соблазняешь своих жертв.

— Ох, ох-ох… Опять. Что же с вами всеми такое?.. Ты… Тебе поют об этом, и ты веришь? Сначала ровня мне, а теперь и мясо так считает. Нет, мясо пусть, еда не славится развитием мозгов, но ты? Учёная? Ох-ох… Ты так действительно убеждена в отчётах тех, где говорят, что я всех встречных страстью охмуряю?

— Кв, что тогда?

Он выдохнул. Он вновь в том кресле, где его тянут за язык, чтобы увидеть все зубы в пасти. Как же это плохо вязалось на фоне праздничного балаканья, где увлечённые парочки делали совместные фото, а друзья с подругами присматривали сувениры и изучали в забегаловках местную кухню. Так тепло в красном свете, прерывающемся на редкие синие вспышки ламп вместо названий. А у него в голове всё белое, кресло жёсткое, скрипучие перчатки.

Флейта легла в рукава. Архонт сделал остановку у фургончика, недовольно косясь на быстрое питание, явно созданное из зёрен, злаков. Падальщик не скупился на плетёную в водорослях корзинку с жареными насекомыми-плавунцами, которую передал своей собеседнице. Гереге взяла её в обе руки, а Архонт зажал в пальцах своей парочку палочек с цветными рисовыми шариками, посыпанными чем-то сладким по запаху. Он их не ел, только держал и ждал.

Они шли к балкончику, маневрируя в узких улочках среди других живых и разных лавочек. Их встречали ограда и открытое глубокое тёмное небо. Облака расходились, город шумел. В синем мире нагромождение жёлтых улочек. По воздуху плыли и танцевали искусственные красные медузы, держащиеся в чужих конечностях на нитях или палках.

Гереге не сводила взгляда с Архонта, стоящего у края. Перила балкона были ему по пояс. Он был похож на натянутый лук. Стоял, сложив на себе одну из рук и положив поверх вторую, которой и держал еду. Локоны тёмной шевелюры спадали с плеч, блестел клюв при повороте. Закрученные пряди чёлки не скрыли его глаз, похожих цветом на спелые тёмные сливы.

— Всё ждёшь моего ответа?

Гереге кивнула, подойдя к нему. Ей открылся вид на улицы в этом районе, на дома. Тут вместо земли была вода и мосты, соединяющие секторы. Они расходились, и плыли корабли, несущие на себе, за собою и над фонари, и праздничный оркестр, играющий на ветре и натянутой шершавой коже, верно, рыб.

— Дело не в страсти, а в близости уровня иного, — заговорил размеренно Архонт. — Что свойственно выживанию — так сложно вытравить из жизни видов развитых потом. Социальность. Привычка доверять. Не важно кто, не важно для кого.

— Так что же?..

— Я есть люблю. И любопытная знает наверняка, что я владею ключом мира-катализатора, или, как звать любят некогда дикое животное, ныне прирученное — электрического.

— Глаза выдают, что ты имеешь не синергию, а власть над миром. Кв…

— Именно, — кивнул падальщик. — Голод не только телесный. Нет. Даже не так. Голода нет. Есть желание чувствовать вкус и наслаждаться… вкус предательства в смешении со страхом.

— Почему тогда избирателен? — продолжала она своё любимое дело. Он спросил. Она дополнила: — Ты не на всех нападаешь.

— Разница вкуса. Могу, но не вижу смысла. Ослабшие, страдающие… не то. Скучно, ожидаемо, обыденно тянется резиной, а некоторые даже рады завершить век свой, — Архонт рассуждал, немного покачивая рукой, держащей сладость. Ресницы глаз его были темны, кидали тень на хищные глаза. — Диета влияет сильно на качество мяса, на состояние внутренних органов, костей, а на фоне излишней власти, полученной жестокостью — славно приправляется. Чувство, что надуманное им должное внезапно рассыпается. «Я держу всё в своих руках, со мной точно ничего не должно произойти». А что до концерта, который можно устроить? Все слетаются, кусаются, рвут в клочья, стараясь кусок побольше оторвать. Забываются…

— Кв-а, а внешность?

— Даже последнюю тварь осыпят лепестками роз за счёт миленькой мордашки, а коли речь хорошая, текущая — и тебе уже доверяют… Романтика.

— Так просто?..

— Просто. Очень. Где-то даже этого не нужно, что скучно; где обыденно быть ничтожными — сил приложить не требуется, чтобы стать лучшим. И похвала станет ярким флиртом и любовью, ключом доверия к тварям, злящимся на свои отражения. Вновь.

— Так вот что была за графа об «искажённой морали» торсигрот, — заключила Гереге. — Ты так много мне рассказал! Почему?

— Скоротать время. И, ну… — он прищурился и слегка склонился к ней. И тень его повисла над ней, и клюв его, едва скрывающий порезанные губы, блестел над ней. — Ты же мне веришь?

Раздался глубокий звон колокола. Он разошёлся по улочкам, взбаламутил воду, эхом порождая волны.

Архонт отвернулся, обращая взор на центр улицы и на начало представления. Как на водной арене выпустили два крупных иглистых комка, пищащих, спрыгивающих с кремниевых рукавиц. Под звон и яростную музыку ежи катались, да взаимно нападали. Их подвижные иглы обняты металлом, готовые пронзать живую крепкую оболочку.

Гереге стояла, приходя в себя. То, что она не успела спросить, сказать. Она выждала чуть затишья мелодии:

— Что не так с аизоинами для тебя?

— Всё те же традиции, — отозвался Архонт, склонив голову и махнув хвостом. И дёрнулись помпоны на одежде. — Но иначе.

— Ты не сказал тогда при нём. Кв…

— Гм… Не вся жизнь, которая передаётся из века в век, означает правильную. В один момент к тебе придёт разочарование, которое никто не примет.

Учёная смотрела на падальщика. Ждала, чувствуя, что это было не всё, но его губы окончательно сомкнулись, пряча зубы-иглы. Не связывая ничего в этом потоке мыслей.

Она устроилась рядом, в полушаге от него, наблюдая за смертельным танцем. И лапками тянула в рот хрустящих насекомых.

Было ли то законно? Наверное, для многих систем давно нет, но здесь, в этой импровизированной арене, бойня насмерть была легальной. И, пока два ежа, хрустя, кружились и ломали иглы и оболочки, поодаль на лодочке ожидал один из медузоидов. В его облачённых в ткань руках тесак до блеска наточенный. Стоит у котелка плавучего и косится на битву.

Архонт приметил, как рядом с ними появились белые фигуры, и когтистые руки легли на перила. На него смотрели в прищуре красные глаза. Павлин прикусывала губу, с которой стекала маленькая капля крови. Да и мех её лица заметно розовее, что не бросалось в глаза в красных цветах праздника.

— Еда? — легко спросил он. Она кивнула. — Если надобно будет — только скажи, и я превращу любой из миров в пепел.

— В том нет необходимости. Мне хватает вкуса свежей крови, чтобы жить.

— Лишь скажи — и будет моя воля у тебя.

Это заставило Павлин засмеяться звонко, да не скрывая на лице тот обрубок, подобный носу некоторых видов; мандибулами пощёлкивая, когда клыки бьются друг о друга. И вскоре эти клыки будут вновь полны крови, когда лицо сокроет полупрозрачная ткань. Только её глаза будут напоминать об опасности, но в них никто не посмотрит.

Свист. Архонт нахмурился и подошёл к Мэтью, которая его и подманила жестом пары пальцев.

— Сегодня день насыщенный, — произнёс падальщик, протягивая ей две палочки со сладостью, — так много событий, так много общения, что не найдётся времени перекусить.

— «Кошелёк» верни, — низко произнесла она.

Он огорчённо выдохнул, но кусок платины протянул ей тоже, как только вытащил из рукава. Мэтью не поскупилась забрать и своё, и сладость; всеми правдами, еда была тоже её.

Архонту пришлось проследовать за нею, пропадая в тенях. Ступеньки вели вниз, к плавучим платформам, что кренились под тяжестью. Сыро. Вода журчала, а над головами по монорельсу пронёсся поезд, сильно металлически стуча. Следом раздались капли, чьи ранние скопления и потревожило движение.

То место, в котором по платформам бегают маленькие создания с плотной кожей, как крысы, да только упитанные. Ловят объедки, падающие от неосторожных туристов верхних этажей, а затем сбегают ниже, в уютную душную от тепла и пара атмосферу. И сбегают вновь, завидя громоздкие тени. Архонт за ними следил.

Айкисл не отвлекалась от пути, зная всё кругом, где только отражалась: блестели окна в стёклах, воды, чьи-то глаза. А потом она попадала под тень. Уголки губ Мэтью поползли к ушам, когда она открыла рот, чтобы захватить клыками рисовый десерт. Палочка, вторая, лёгкий скрип — опустошены.

— Жаль, что мы ушли, ведь веселье в самом разгаре, — отвернулся Архонт. — Я бы хотел, чтобы мы ещё прошлись по магазинам.

— Ага, размечтался. В чём ещё тебе помочь, м?

И молчание Архонта привлекло её внимание. И что в ответ на дерзость последовала не она же, а простой вопрос:

— Кто такая Искательница?

— От же ж… Я тебе так скажу: ты хочешь знать много лишнего.

— Что под этой фразой имеешь ты в виду? — покосился на Мэтью Архонт. Она отвернулась в сторону пути. — Мне не нравится не знать чего-то о тех, кто вмешивается в мою жизнь.

— Ничего. Она опять за своё. Я сообщу об инциденте Амальгаме.

— Кто ещё за Амальгама?

— Ты хочешь знать много лишнего, — парировала она.

Архонт разочарованно громко вздохнул. Ленивым и неравномерным шагом он следовал, склоняясь под лестницами, по которым проходили они. Коготки всё же резво постукивали в шаге. Не везде встречались заборчики между путями и водой, по течению которой плыли листовки. И капала следом за цокотом сгущающаяся вода, равномерно звеня по металлу и дереву.

— Смею предположить, — заворчал падальщик, — Ваше Величество не скажет, куда мы идём, ведь «всему своё время».

— О, а ты способен на обучение. Хвалю. Но нет, тебя мне только провести, чтобы время шло. Выполнишь — поговорим о «нашей проблеме». А у меня встреча.

Она остановилась. Архонт тоже.

Одна из теней перед ними сдвинулась. Заблестели стёкла шлема живой брони, чьи куски спрятаны за разодранной тканью широким плащом на всё тело. Шлем менял расположение, останавливая взгляд то на Мэтью, то на её спутнике. С поскрипыванием двигался, показывая механической рукой в сторону падальщика.

— Забей, — ответила она. — Он никто и скоро свалит.

— Как грубо! — Архонт хвостом ударил по поверхности. Пол затрясло, и следом слабый плеск. Поодаль по воде прошлась рябь.

— Рой против чужаков. Млеки примитивны, — ответил с шипением, жужжанием и механическим акцентом третий на сцене. Не спешил сдвинуться, осматривался.

— Я тебе плачу так, что хватит хоть на пришествие Бездн, а ты мне грубишь, — буркнула Айкисл. Она сложила свои руки за спиной, выпрямляясь.

Жужжание внутри металла. Это как дикий улей, который поместили в коробку. И вывод:

— Рой не одобряет твой риск.

И вновь чужой для диалога ответ:

— Я, конечно, наслышан о «сумеречных рынках»… — падальщик покосился на Мэтью свысока. Она ответила быстро:

— Со своей пушкой я разбиралась не долго. Одна херня — пули.

— Те, что для крови? — уточнил со смешком Архонт. — Так рискуешь оставить след…

— Ты о чём? — вскинула брови Айкисл. — Как может оставлять следы то, чего нет. Что до событий, — она махнула рукой в сторону переулка, — то тебе туда. Того требует сюжет, господин артист. Сцена ждёт, дрожат кулисы.

Архонт уже понимал то, что значит быть водой большую часть времени. Плыть по течению и шипеть на каждый едкий ответ. Идти туда, куда укажут. Но было ли плохо задержаться подальше от места действия? Ещё немного, чтобы навострить и без того острые уши. Прижаться к стене, затаиться за несколько метров и выслушивать обращения.

— Тот бомж прав? — жужжал металл. — Ты говорила нам, что капсулы для взрывоопасного горючего.

— Мэ… Забей, — звуки постукивания. Можно сказать, что подобно бьются стопки. — Касаемо оплаты…

— Оплаты. Есть дело. Кое-кто долго молчит. Мы требуем участия.

— Ого, Воспевающий дошёл до такого уровня.

— Тс-с-щ-щ-щ! Везде есть уши.

— Я знаю. И есть те острые, которые я к хренам отрежу.

Архонт тотчас отстранился и пошёл туда, куда послали, и с тем чувством к себе, которое Мэтью вложила в свои слова и поступок.

Звуки праздника и запахи крови над головой ему отзывались неприятной тяжестью на плечах. Не присутствовал там, а был под деяниями и искал что-то. Высовывал язык, дабы уловить лёгкие оттенки вскрытых тел и икры. От этого тянуло зевать, раскрывая пасть и показывать все челюсти и зубы. Вкуса нет, но плотный ужин насыщал бы фактом своей изысканности.

На него изредка падал красный прямой свет, заставлял щуриться, а затем на глаза ложилась тёмная синева. Зрачки скакали то к тонким, то к широким, что глаза было бы проще закрыть.

Блуждая, он прислонился к стене. Рядом засветилась жёлтым руна. Прищурился, провёл по ней рукой. Надпись.

Сами руны смысла не имели. Важнее было то, куда они тянулись, ведь это было направление. И, отдаляясь от стен, он видел, что надписи плелись толстой косой. Буквально. Яркие руны и расстояние между ними имели форму.

Они вели туда, где скрыт обзор иной. Только свет рисунка блестел драгоценным золотом на сырых стенах и полах. В холоде, в полумраке, стояли у золотых ворот два стража по краям арки. Держали они зеркально копья своими длинными руками, скрещивали перед входом. Были стражи черны собой и блестели от влажности мира и места, кроме их пальцев, их сердец и пустых голов. Тонкие фигуры, при приближении к которым удастся рассмотреть.

Всё их тело — сплетение рук. Даже ноги — руки. Руки, руки тонкие, короткие, большие и маленькие, длинные, чьи кончики пальцев сияли золотом. Руки, держащие золотой бьющийся комочек в центре свитого ручного туловища. Держащие себя в руках — руки создавали тор заместо головы, а в нём — золотом сияние. Ничего подобного не могло зародиться само, появиться, пройти путь и эволюционировать. Их вид говорил сам за себя: ручная работа.

— А, ручные рукотворные игрушки, — чуть склонил голову Архонт, пряча в тени клюва широкую улыбку, уже расходящуюся в червях. — Швея Миров без вас как без рук.

Стражи повернули торы, открывая взору сами себе сияющие головы. Они убрали копья, открывая двери перед падальщиком. Блеснуло ярким светом, потрескивая и сшиваясь, словно тканями. Архонт едва помедлил, а затем шагнул вперёд, махнув хвостом. Последний приходилось держать высоко, ведь свитая дорожка слишком резкая и била холодным камнем по телу.

Архонт осматривался. Кромешная тьма с золотыми источниками света в виде знакомых рун на столбах. Жёлтые, с рыжинкой. И с ними высоко фонарями были золотые скопления энергии. И экраны. Как большие телевизоры на столбах, цепляющиеся за них незримой силой, транслирующие помехи. Везде одно и то же.

С каждым цокающим шагом, знаменующим, что он прибыл, он приближался ко дну. Дно. Чёрная вязкая жидкость заполонила пол, отчего не ясно, было ли что глубже. Точно о себе заявляли плеск и шевеление в том омуте.

Падальщик прошёл к центру, кругу, по краям которого кольцом все творения стояли. Равномерно находились столбы по отношению друг к другу. Выгравированы на них рельефные руки, тонкие пальцы, суставы кистей и локтей. Всё также имели на себе экраны, смотрящие в центр, держимые в каменных когтях.

Помехи прекратились.

Раздался рокотом и треском голос:

— А-а, к нам явился несчастный антимонарх, — и в тех словах, в их жёсткости и низости тона, прослеживалась сглаженность, слишком близкая к хрипу. — Та, что из рода Икисл не солгала: даже последнее чудовище можно купить.

— И тебя я рад видеть, — ответил спокойно Архонт, сложив руки за спиной. — С нашей последней встречи так много времени прошло. Твои помощники успели отбиться от рук.

Шипение в ответ. А он глухо посмеялся.

Экран вспыхнул светом и померк в изображении. Транслировалась темнота. Открылись три больших глаза, что плавно двигались, как от дыхания существа, которое носило их. Зрачки были чуть блеклые, круглые. Глаза глубокие, золотые, сияющие.

— Она говорила, что ты научился шутить. Говорила, что это плохой знак. Однако я этого не вижу.

— Всё обижаешься из-за того собрания? — склонил Архонт голову. — Изволь, но я был согласен с Мэтью, что не шло с твоим миролюбием. Сейчас же я превратился в козла отпущения, если и не был вам всегда таким. Ме-е-е… Прости, бородки нет, а то погладил бы с ответом этим.

— Не решения, а поступки говорят о тебе.

— Я бы мог назвать себя хаосовым порождением, но это будет чересчур неправильно сказано.

— Ты просто глуп, — парировала она, — что забываешь закрыть двери.

Архонт поцокал языком, что разошлось эхом от стен, которых не видно. Только круг резной и каменный, по которому он ходил, да такие же столбы и лестница к небу. Архонт цокал когтями, вторя, переминаясь с ноги на ногу. Взмахивал руками и хвостом, пританцовывая, словно от этого не скучнее. Дёргались локоны, помпоны. Он схватился за клюв маски, от которой выпали алые ленты. Тогда и остановился, поправляя образ, тогда и ответил:

— Так вот что я забыл…

— Ты позабыл всё, шут.

— К сути? Я скучаю существовать в подобном мраке. Даже в космосе звёзды теплее, чем твоё подпространство, и не принимай то близко к сердцам.

— Хмарь над мирами, подобная этой, — раздался её глас по помещению. — И потревожены молнией, и омутом упадка, и лишены костей.

Архонт слушал. Этот властный и местами мягкий голос, который ярко излагал мысли, захватывал внимание. Всё было истинно, по сути. Для него.

— Что и где?

И она говорила. Называла, в какой системе первый мир, который бушует из-за лишения баланса. Назвала второй, в котором сейчас томятся подобные косточкам артефакты, так сильно ей нужные, её последователям; что вместо захоронения им выдали тревогу наблюдения, изучения. Швея Миров ему и сообщила, в чьих когтях и теле ныне крупица власти его мира; от совпадений Архонт с эхом посмеялся.

— Я-то почему? — склонил голову он. — Марионетки не хотят подать руку помощи?

— Того желала Икисл.

— Ты гонишь меня закрыть мои же двери, а потом найти тебе Золотые Кости, чтобы вернуть? Могла она и сама всё это совершить, но решила провернуть в мои страдания ради ненужной ей побрякушки.

— Не лей мне своих слёз, лишённый мозга монстр. И беги, коль съеденным быть не желаешь.

Падальщик не успел ничего произнести, как раздались шумом и видом мерцающие помехи.

Архонт покосился на чёрную воду. Она двигалась. Двигалась и бурлила сильнее, плескалась, а из неё выпрыгивали на каменную плиту склизкие длинные тёмные рыбы. Двигали своими малыми плавничками и пищали, шипели. Их рты были широкими, большими, с редкими длинными зубами. Тела поверх в разъеденной плёнке.

Падальщик начал пятиться к лестнице. Его нога наступила на тёмную тленную жидкость. Под ним все прорехи и узоры плиты заполнялись темнотой. Руны на столбах гасли. С писком выпрыгивали разлагающиеся существа, готовые его прокусить.

Путь наверх был сложнее, но вынужденно ускорен. А когда хвост спокойно замер над землёй, больше не терзая сырой воздух — Архонт оглянулся. Трещащий хлопок с золотым блеском. Лишь окаменевшие тёмные стражи напоминали о том, что когда-то тут были открыты двери.

Золотого света в них больше не было.