Падальщик-Король

Глава 19. Ремиссия. Сцена II: Ты слышишь свет прощающих огней?.

Что теперь? Довольно тихо. Лёгкий ветер, тревожащий травы, отзывался старым другом. Он не брал на себя ношу крыльев, но продолжал гулять рядом, словно так было всегда, даже в пространствах, лишённых любого воздуха.

Он гулял и тревожил мокрую шерсть, ложился холодными ладонями на теле. От шеи же клубился пар, как и от запястий рук, от лодыжек ног. Одна же из них свисала с самодельного гамака и медленно отталкивалась от земли, качая своего владельца.

Рядом с ним, меж двух крупных деревьев и иных, более дальних и менее крепких, лежали кости. Разные позвонки, разобранные на куски, разломанные громадные рёбра, разбитые пополам, чтобы выесть весь костный мозг оттуда. Фаланги? Тоже, как и иные кости многих конечностей. Все теперь чистенькие, обглоданные. На их гладких поверхностях красовались протяжные следы клыков, волнистые, глубокие.

Слабый ветер, тревожащий сохнущую шевелюру. Неравномерное движение ногой качало купол неба над ним. Архонт же смотрел на руку, в которой из травинок сплетал длинную косичку. Медленно, перебирая когтями. Травы тут похожие, грубые и крепкие, с некоторой синевой. Плетение, ещё одно объятие травинок, узелок. Архонт растянул косичку меж большим с безымянным и средним с указательным пальцами. Всмотрелся. Чуть склонил голову.

Эмоции? Зачем? Их на его лице не отражалось, даже нотки хмурости от бровей не проскакивало.

Нога ещё раз оттолкнулась от земли. Небеса поплыли.

Темно, но не непроглядно: у этой планеты хватало своих самых ярких звёздочек, но не хватало спутников. Лишь от далёких сестёр отражался достаточно ярко свет двойных звёзд, чтобы кидать лучи между широких листьев деревьев и кустов. Насекомые тут были тоже разные. Пели, поскрипывая, чирикая, треща.

Не помня, сколько он просидел подобно, Архонт опустил руку, сжимая плетение в кулаке. Взгляд погасших глаз ушёл в небо, к звёздам. Острые зрачки часто двигались, дрожали, замирали и подрывались с места, повторами. Это драгоценное внимание ушло к звёздам, окружившим эту планету; светлым и часто рассыпанным точечкам, окружившим его.

Их искажённое пение, по желанию слышимое, всегда будет рядом. Даже в самой беспощадной пустоте.

Холодно, дорогой ветер. Холодно.

Уши дрогнули. Робкий треск.

Зрачки метнулись в сторону шума. Ничего.

Взрывающие землю когти вновь качают небосвод. Ему вновь отдано внимание глубоко посаженных за светлыми ресницами глаз.

— Если думаешь, что постоянно оступаясь, сможешь избежать моего взора — то это твоя грядущая предсмертная ошибка, — медленно проговорил он, как напевая. Он слышал шум, ступающий к нему. Улыбнулся.

Архонт повернул голову в сторону силуэта, что замер. Высокий, со многими лапами. Падальщик понимал, что встретился взглядом с новым существом, от чего последнее не двигалось более. Пригнувшись, отскочило прочь, махнув на прощание ветвящимся хвостом. Лапы мягко бились о землю, удаляясь.

В ответ Архонт тихо прерывисто прохрипел, как смеясь.

Когда его глаза вновь вернулись к карте небес, то где-то в их уголках замельтешило.

На массивных лапах чувствовались когти, но всё переходило на подушечки. Потому тихо. Передние лапы шли одна за другой, плавно переходя по следу предыдущей. Задние были не так осторожны, но столь же массивны. Первое тело было массивным, а другое…

Архонт медленно повернулся, встречая кентавриду с тёмным львиным телом, которое покрыто не мехом, а грубой кожей. Голова сплошным изогнутым листом скрывалась за маской, от чего напоминала скорее вытянутую морду. Ни черт лица, ни глаз. От того знакомо неприятно отзывалось под ложечкой.

Тёмные локоны волос вились от головы и по спинам, до хвоста, напоминая вновь сгущающиеся щупальца. Была ли одежда? Чем-то знакомый многослойный кусок ткани, лежащий на плечах тонкого высокого тела, скрывающий немного талию и всю грудь от шеи.

— Созрела для разговора? — спросил он.

— Не исключено, — отозвалась она.

Были руки. Из плеча шло два зеркальных предплечья. Одна пара сложила замок перед своей носительницей, на животе, а другая — за спиной, зарываясь в безобразные локоны, в ответ обнимающие. Большие пальцы постукивали по когтям друг друга.

— Ну, коль мы застряли на этой планете, — падальщик протянул руку в её сторону, как представляя кому-то кроме себя, — самое время назваться. Не обязательно было меня звёздными декадами преследовать втихую, да ещё и инкогнито наблюдать за поступками одичавшими.

— Имена мы знаем, но призвание моё — быть Искательницей, — она вышла к центру, легла львиным телом на сырую землю, сложив лапу на лапу, положив рядом хвост. — Вопросы.

— Что же… — он замер. Дёрнул ушами. Архонт вновь решил заговорить, но его опередили:

— На которые уже даны ответы.

Он закрыл свои порезанные губы, нахмурился. Махнул хвостом, да только поднял пыль. Опора на руки не принесла должного результата.

Архонт вытащил из-под себя крылья, с хрустом выпрямляя. Конечности пальцами дотянулись до петли гамака и медленно отсоединяли её от дерева. Так его в гамаке и держало одно крыло, когда второе — держалось о дерево. Перед глазами всё плавно плыло, а голова коснулась земли.

Архонт бурчал, но наконец-то мог подняться. Он отряхнул с себя прилипшие листья, расслабил крылья, которые сложил за спиной. Падальщик вернулся к своей кровати, которую теперь вновь вешал.

— Итак, — отзывался он, откидывая уже долгие размышления о красивой речи, — чего ты забыла около меня?

— Моё любопытство такое — встретить тебя.

— Очарование, — Архонт повторно устроился на своём лежбище, скинул хвост. Его ноги опирались о землю и вновь покачивали окружение. — Всё это становится интереснее с каждым словом. Скажи-ка мне, почему ты тут оказалась?

— Мне того захотелось — увидеть тебя.

— Прыгнуть в «сумрак» ради этого? — он закрыл рот кулаком, скрывая сдавленный смех. И в каждой своей паузе Архонт качал над собою небосвод. — Чего я такого натворил, что ты меня так преследуешь?

— Натворил? — переспросила Искательница.

— Разве… то должно удивлять?

— Ты хороший, — она выпрямилась, вытянула и львиные лапы, царапая ими воздух. — Я тебя таким знаю.

— Оу, — Архонт вскинул брови.

Он не выдержал. Засмеялся, согнувшись, закрыв лицо руками. Через несколько минут его кисти медленно сползли, открывая глаза. Кентаврида сидела всё там же, но положив одну руку на другую. Последнюю протягивала в сторону Архонта, как ожидая слов.

— Дорогая знакомая новая, я не знаю, в каких обстоятельствах мы с тобой встречались. Я не помню, может, напился… А, нет, не в моей власти подобное. Но, о звёзды, я — хороший? Пробудись: я не могу стать каннибалом лишь из-за того, что я последний в своём роде.

— Мне жаль.

Переглядки.

— Ты действительно что-то новенькое в моей жизни, — заключил падальщик. — Не, мне бы такое точно запомнилось. Гм… Знаешь меня… но не я тебя… Кто твои родители?

— Создавшие меня потеряны в своих мирах.

— О.

— «О»?

— Слова говорят о многом, — он поднялся. — А так я могу сделать вывод, что ты полукровка.

— Имеешь что-то против?

— Да.

Мысль свою он не продолжал, как и она не спрашивала дальше. Ходил он у своего пристанища под открытым небом, обходил Искательницу, рассматривал драконьи останки. Выбрал более ровную кость, которая, скорее всего, была лучевой. Крупная, что соответствовало громадной туше, некогда лежащей на этом месте.

— Ты прелесть, — Архонт косился на неё. — А может, ты слишком глупа? Я же сейчас даже не пытаюсь скрываться.

— К чему ты?

— Я же монстр. Чудовище. Во всех тех смыслах, которые дают подобным словам несчастные, мною погубленные.

— Разве то, какими мы рождены, должно определять то, что нам теперь делать?

— О, ну если тебе скучно, то всегда можно установить правила, конечно. Палки в колёса делают кривую дорогу веселее, я полностью согласен.

— Тебе же подобно скучно, не так ли? — задавала Искательница ему вопрос ещё один. Он отвечал:

— Я пробовал. Всё пробовал. Всё приедается в своих повторах, надоедает. Теперь мои века уходят на то, чтобы найти прекраснейшую постановку, которую я мог бы воплотить. «Сделай милое личико и всё в твоих когтях», — уже мало и не насыщает должным образом, и руки тянутся к приправам.

— А что оно?

— Слова мои последние? — он обернулся. Она кивнула. Его взгляд скользнул на её лапы и траву около, которая, казалось, проходит немного сквозь. Падальщик нахмурился. — Гм… Оно о том, чтобы одеть себя в оковы, того не показывая. Роль требует костюма.

— Разве заключение даёт что-то выгодное тебе?

— Конечно! — Архонт подскочил, раскрывая в шорохе крылья. — Я же высший хищник, я всегда могу их скинуть и снова быть собой. О, это чувство страха тех, кто потерял контроль; о, скинутые с пьедестала на место моё игрою созданное! Так много странных вопросов…

— Если я тебя не знаю, как ты хочешь намекнуть мне явно, то я хочу понять.

— Ха… — он вскинул костью в руках, словно мечом. Рассмотрел все следы, погладил зазоры кончиками пальцев. — А что тут понимать? Мораль мою, игру мою? Я ничего не скрываю пред тобой, ты ж не мяско. Не прячу свои чудовищные поступки, не ищу оправдания в «высших» силах. Это всё делают «не они», а если и они — найдут повод оправданий. Вот встретишь кого прекрасного себе, вообще душка, а не узнаешь, что топит котят…

— Я не…

— Не? — перебил он её. Ходил из стороны в сторону, махая хвостом, рассуждая: — Быть тому, другую милашку. Будет избивать щенят. А для тебя будет улыбаться, скрывать, потом, проколовшись в тайне, начнёт оправдываться, найдёт предлог. Что до меня… я просто хищник. Захочу сожрать — буду. Но, правда в том, что это не так интересно, пускай могут приготовить их вкусно… в моём вкусе… м-м… Не будь как мясо. Любишь всем сердцем аль сердцами проблемы — твоё дело. Но оправдывать меня…

— Все эти слова — попытки заставить меня ненавидеть тебя, но нет, Архонт.

— А я-то тебе не назвался.

Его уши дёрнулись на шум. Он стоял, отвернувшись, не видел, но прекрасно слышал. Она поднялась. В другое мгновение падальщик почувствовал, что руки взялись за его волосы, вытягивая косичку. Его это изогнуло луком. Он отпрыгнул, в развороте кидая кость в её львиные лапы. Кость прошла насквозь.

— Ты — ключник, — она когтём указала на косичку, имеющую шесть цветных камушков. — Я слышала, как прозвали тебя во всех мирах, переживая страх. Смертные же души видят только оболочку, что меняешь.

— Один-один, — парировал он. Архонт молчал в своём вопросе. Только косился на Искательницу и поправлял шевелюру, пряча в ней тайник. Затем улыбнулся, осознавая слова.

Кентаврида отошла, организуя пространство между ними. Обе руки использовали свои пары предплечий, чтобы касаться воздуха и заставлять светиться. Она ткала пространство иллюзиями, изящно плела. Светлая ниточка повисла в воздухе, как точка в пространстве. Возможно, Искательница плела из бисера, нанизывая по очереди бусины. Архонт смотрел за каждым шагом.

Самая первая бусина была крупной, белой. Её окружили три другие, каплевидные, цветов голубого, рыжего и фиолетового. Оно сомкнулось, тянулось дальше.

Ещё одна бусина была похожа на сферу, такую же светлую, в этот раз нарастающую. Её окружали четыре блеклые бисерины цвета известняка и обсидиана, малахита и изумруда; окружали и множество других, подобных каплям, разных оттенков, цветов. Отходили от сферы нити, нанизывающие на себе объёмные точки, полные свечения. Но каждая нить, огибая сферу, возвращалась в её центр. Оно вновь закрывалось.

Всё шло на одной нити, оно плелось в утолщающуюся косу. Она плелась и дальше, завершаясь на фиолетовом камушке редкими локонами. Коса разрывалась, из неё высыпались волокна, окутывающие фиолетовый камень как лепестки окружают сердцевину бутона. На светящихся потоках держались шесть каплевидных камней разных цветов, что отдавали дань свету. Цветок, пестики, тычинки; широко расходились его лепестки. В этот раз было иначе, ведь светящихся бусин было в разы больше. В этот раз нити не возвращались к центру. Они продолжали виться в пространстве.

Светлые были не единственными жилами. Были и сереющие, идущие по всем стеблям от самого начала, огибая и бусину, и сферу, и тянувшись к раскрытому цветку. И сердце, и иные органы цветка, будь то бисер или капли, они охватывали своими лозами, натягиваясь между ними.

Архонт следил за этим, хмурясь. Он почувствовал, даже через холодную маску, что переставшая плести Искательница смотрела на него.

— Ты и без того всё понял, что я показала. Все миры держатся с самого рождения на одной пуповине. Тенденция к прекращению их жизни шла из-за того, что в предыдущих формах они не могли раскрыть свой потенциал.

— Зато этот мир рано или поздно остынет, покуда всё подвластно энтропии.

— Вероятно, — отозвалась она. Её когти коснулись некоторых волокон, которые овили сами себя и серые нити, превращаясь в беспорядочный клок. — У нас есть, что есть, а это и то, что знаешь ты. Это система, полная опухолей, но и они — её часть. Чтобы использовать миры здесь, надо их чувствовать. Ты уже давно мог покинуть «сумрак», если бы захотел.

— Да. Я не хочу, — он вернулся к гамаку. — Мне скучно, а ещё я устал серо бегать. Всю жизнь мечтал о том, чтобы валяться в грязи и чтобы от меня все отвалили. Но нет. Надо при этом иметь власть, чтобы к тебе не подходили. Чтобы боялись… Тут же прекрасно, тихо, подумать становится возможным. А потом приходишь в сию чудную жизнь ты!

— Значит, ничего не отзывается в твоей душе? И жажда изучения, познания, приключений — не яркая тебе звезда, и потому ты столь озлобленный на мир?

— Не вешай на меня свои юные деньки — я это давно пережил, — он ненадолго затих, привыкая к гамаку повторно, лишь сидя перед кентавридой. Нога качнула небосвод. — Я пережил всё.

— Мы здесь не одни? — Искательница погладила свою маску. — В самых густых сумерках скрывают самые мрачные тайны. Их мораль ты ценишь, вероятно, здраво…

— Ах, это… Если ты то узрела, то не должна меня так защищать.

— Оно относительно.

— Ах, дурашка. Думаешь, я бы солгал, будь то всё правдой? Думаешь, что мои мысли из благих побуждений?

— Нет, но ты будешь другим. Ради меня.

— Ты не видела всего, что было, а что было — было постановкой для глаз чужих. Так признай же это, хрупкая натура, отрицающая очевидное.

— Хм… Нет. Всё иначе. Настоящая информация имеет больше подробностей.

— Пх-х… хах. Кто ты, несчастная?

— Тебе это интересно?

— Возможно, — говорил он, скрывая истинность суждений.

— Значит, тебе не будет скучно, — заключала она.

Архонт усмехнулся.

— И предстоит ли нам в дальнейшем встреча? — вновь он задал вопрос.

— Не исключено.

Она махнула рукой, и иллюзия рассыпалась. В воздухе пылью клубились остатки бусин и нитей, распутываясь к основанию и тая. Разные оттенки превращались в простой свет, разлетаясь в разные стороны как ночные насекомые. И он гас, как и её силуэт.

Вновь ничего. И здравствуй, старый хладный друг.

— Нет во мне веры в твоё одобрение и молчание. Может, когда увидишь всё, то ты поймёшь в тот день, Искательница, кто я на самом деле… И я оденусь в мерзкий пурпур для пляски на костях. Ради тебя.

Падальщик улыбнулся. И его глаза засветились не тем неестественным свечением миров, нет. Они блестели совсем иным в этом мраке.

Эта планета забыта живыми, нужна контролирующим миры. Он понимал, о чём она говорила, о ком. Событие, от которого прошло немало восходов и закатов в этом мире. Одно напоминание, от которого в ушах Архонта плясали звуки и речи, а перед глазами — образы.

Тогда туша драконья была целее, а ему — скучнее. Средь флоры в поисках лиан ступать ногами, когтями обрамлёнными, царапать землю.

Он улыбнулся:

— Пир Князю!

Он протягивал руки к веткам на своём пути, срывая когтистыми пальцами их, повреждая их, пачкая руки, а после слизывая с фаланг клыкастым языком следы. Танцевал, возвращаясь к своему убежищу и обходя тяжёлые следы на пути его, лёгшие поверх первых шагов его. Но и тот блеск злых слов в глазах не сравнится с блеском возможностей, и он нынешний затмевает всякое воспоминание недавнее.

Всё окружение будет изящным пением насекомых и ночных птиц, постукиванием ветра по листьям и с его помощью блеянием трав. Всё будет звать — так почему бы и не ответить?

За спиной Архонта оставались разбитые кости, тонущие в темноте. С каждым шагом эти следы имели всё меньше веса для него. Место, где они впервые встретились.

Ноги путались. Уропатагий был ему явно лишним, до нервного тика непривычным. Когтями ног он пробил мембрану между ними и хвостом. Треск ткани ознаменовал широкий шаг. Хвост хватал эти обрывки, передавая в руки. И падальщик, почуяв больше воли, юркнул в сторону, где ожидал фанфар. Его тело вилось меж каждым препятствием, неуловимо ускользая в резвом танце.

Флора провожала его, склоняясь от ветра, шедшего за ним. И с шагом цокот от всех встреченных им камней, шелест тех деревьев, что держали над собою звёзды. Под его танец рвались крылья, словно трещали по швам шелка. Они уничтожались его же руками, пока от пятой фаланги крыла не осталось ничего, кроме мышц и костей.

Он соскребал куски кожи в своих руках, разрывая острыми резцами. Мембраны всё ещё полны свежей крови, слегка тёплой, но острой. Она омывала собою его руки и лицо, словно тот недавний плод. Недавно, покуда посчитанное от бесконечности лет. Так и блестели его вскрытые крылья и ноги, с каждым движением всё более охватывая серое тело ручейками.

Ты обнимаешь холодом, старый друг.

Ступенями ли были разрозненные в большой разнице камни, по которым то идти плавно получится, то лишь скакать придётся? Но там, всё выше по каменным природным изваяниям, всё ближе к небесам его ждали вечные спутницы. Всё. Всё было выше на этих столбах камня.

Язык медленно прошёлся по левой руке, забирая остатки пряной крови, от которой он как пьянел, словно от древнего сока. Крылья, заимевшие в себе вид костных отростков, беспорядочно дёргались в потоках ветра при каждом шаге. Рука падальщика скользнула по его рёбрам, от сокрытой за мышцами грудины до спины. Нажал. Хруст с лёгким скрипом. Когти проскользили по коже, скрывающей выбранную кость.

Пустырь на пике. Архонт смотрел мутнеющим взглядом на свет, в котором ныне тонет. Его руки обрывали длинные локоны волос, открывая новые раны. Они обливали тепловатой кровью шею. Пряди обвивали тонкой полосой ребро, натягивались меж его краёв, являя подобный древнему оружию смычок.

Крылья замерли, получая долгожданный покой. Прижалось левое, опустилось правое, следом за такой же рукой. Архонт положил голову на левые плечи крыла и руки, притянув последнюю к себе, перед своими глазами, ладонями к небу. Пальцы блестели, хрустели, замирали, подобно завиткам. Меж запястьем и плечами тянулись ткани. Он протянул от себя костяной гриф, разрывая органику на части, оставляя лишь струны из мышц, вливающихся в металл. Его мандибулы бережно освобождали орудие звука от липкости кожи и мяса. Едва ли обнимало его руку текущее слабое тепло. Когтистые стальные пальцы ныне его колки.

Друзья ветра, сёстры-звёзды, свечение миров: всё замирало у его ладоней. Здесь туманно, как на увитой в сумраке планете, так и в небесах, в пространстве окружающем всех их. Их пение было звоном и шуршанием, пульсацией сердец, трещащей атмосферой. Им вторил животный скрип и вой ночной, чириканье, рычания.

Пальцы складывались и раскрывались, холодно постукивая. Смычок коснулся скрипки, выдавая фальшь. Попытка. Ещё одна. Дрожали когти. Дёргались уши, выслушивая жалобы каждой ноты, доступной ему. Попытка.

Затишье.

Металлом ставших мышц коснулись волосы.

Чудовище, закрывшее за обломками ногтей глаза.

Тонко. Долго. Плавно.

Слушаешь ли ты, старый друг, из металлов сотворённый? Видишь ли меня, сестра, крылья чьи в золотых перьях сотканы?

Мелодия, пронзающая своим явлением время. Смычок скользил, добывая пение подвластных ему нот. В моменты, когда требовался инструменту вздох — стучали пальцы, коготками избивая струны.

Ты за улыбкой резной хоронишь негожих нраву твоему.

Плавно, трепетно было его обращение, облизанное кровью и отравой. С его клыков стекал свист, из-под его рук исходила подобная вою мелодия, дрожащая в глубине рёбер эхом древних лет. Оно было плавной вибрацией, сотрясающей по нарастающей обнажённые кости. Виток за витком, взмах за взмахом, с пыльным ударом хвоста. Терзая беспощадно, изящно, вспоминая.

Ты слышишь?..

Его глаза медленно открылись в фиолетовом блеске.

Эта планета запомнит не сцены, но мелодию, наполненную чужими веками на выветренном камне у светающих небес. Песню из костей, обрамлённую громом и молнией.

С грохотом и треском.