Падальщик-Король

Глава 26. Эпизод I: Первородность

У многого есть начало, у многого — конец.

Но не у всего их можно найти. Тогда остаётся наблюдать, отмечая иную древнюю черту каждого потока — баланс.

Это может быть тьмой, в которой не может не явиться вспышкой свет, знаменующий очередной отсчёт. Тяжесть отступит и будет вдох, который скажет: это начало жизни. Так отделится материальность от эфемерности, гранью своею проявляя живое.

И эта грань на каждом создании оставляет след. Пронзительная, как скрип механизма; шестерёнки двигают стрелку часов, минута становится секундой, секунда — мгновением; гильотина падает. Звон. Полночь.

И вновь начало, тяжесть. Придавленная несуществованием. Река, течением обязанная ветру.

И не все из тех, вино черпающих, понимают ценность того, что приносят древним. Вероятно, зная это, им и затуманили разум словами высшими, словами сложными, однако остановись они на миг и подумав о судьбе — обернулся бы свет во тьму. Тяжесть мироздания сильнее делает тех, кто пьёт её, но делегируя важность ритуала подвергают себя риску — те, кому в руках держать доводится всё изначальное — те и есть господствующие, решающие, кому принять судьбу властвующих.

Станет ли откровением поступок их, когда не коснутся дна и потонут в тяжести изначальной? Был ли это шаг осознанный, чтобы заглушить тиканье часов выходом единственным, в котором выбивают из своего существа вдох? И насколько глубоко готовы уйти, отказываясь от состояния пограничного, выбирая крайность?

Так одна из крайности бренности уйдёт. Покинет и другая, отвергая форму предыдущую, промежуточную.

Некогда единое делится, чтобы уравновешивать мировые весы. Цепь между чашами определяет ценность деления, ценность слияния. Но чаши будут главнее, добавляя вес бытием или его отсутствием; его множением.

Два не порождает один, не являет четыре — результат будет только следствием движения. Река покинет русло, обратится болотом, уйдёт в море, испарится; или небо станет жидким, замёрзнет, упадёт твердью. Дорога никогда не будет прямой, пока будут те, кто по ней ступает; извратят линию, протопчут тропы.

Кто-то покинет твердь, вдыхая небытие. Из небытия коснутся бытия, чтобы сердца вены обратились корнями стальными, когда расплавленная материя застынет в эфемерности тела. Но черпающие твердь небесную, принявшие в себя — вспомнят ли, что были порождением её же? Когда утонут, когда вернутся вновь на грань, рождающую, дышащую — будет их память о прошлом или нынешнем? Грядущем? Принять исток, стать им, отвергать иль править?

Вопросы эти будут им даны, когда течение песка заменит механизм, а полночь пробьёт скрежетом металла погребального. Кости мировые потребуют вернуться, стать плотью кормящей для порождаемых дыханием своим.

Пока же стрелки совершают круг, пока во руки взявшие судьбу решают нити себе чуждые, понимая власть — весы склоняют чашу в сторону одну.

Но станут ли они склоняться, когда кто-то из черпающих из них, вдохнув в себя, переродившись в крайности, вернётся на границу мировую, словно дыша, словно не быть тому ужасному греховному благу случиться?

Испившие кровь древнюю, держащую во амфорах пред теми, кто их посылал за ней. Дар утешения в кольце из злата, серебра, иного драгоценного металла, что держит во себе такое же по ценности сокровище горы, сияющее гранями своими; сокрывшие в союзе дорогом обычный сок тринадцатого древа.