Падальщик-Король

Глава 29. Временные проблемы. Сцена II:…и чем всё закончилось

Вечна тьма, рушившая мир. Создавшая.

Если и могут звёзды оплакивать потери, то не в сей час, покуда отвернулись, стали крупицами невозможными для глаз даже долгоживущих ужасов.

Один из всех светов на линии своей видел кадры все; струной инструмента изначального он был, играл песнь для тех, кто видел; плясал в руках их. Он создавал дороги, на которые можно ступить; лестницы, которые выдержат любую тяжесть, ведь нет ничего тяжелее ноши его.

Нет шума для шага её, но то касалось лишь одного кадра, в котором цель и причина прибытия на камень заброшенный во пространстве почти полностью погасшем. Она была единственным белым пятнышком.

Окружало не ровное пространство. Камень был застывшими волнами, чьи грани надкусаны зубами большими, становясь этим сами подобны зубам. Иногда эти волны закручивались, скрывая внутри себя даже от крохи света и от неба грех. Темноту абсолютную, непроглядную.

Мэтью подошла к одному из таких камней, созданных искусственно естественным. Остановилась. Сияние её рогов и глаз было слабым, но и этого источника света хватало для бликов на поверхности местами гладкой, местами шершавой, матовой. Но были места, которые свет поедали. Лапа, сделавшая шаг в ответ, обрушила тень на поверхность, словно раз в десять была крупнее, чем есть. И ещё одна.

Тонкая морда проявилась и вытянулась, метнувшись в сторону прибывшей. В прыжке к небу, к пикированию лапами передними. Одной из пар. Тонкая змея о лап четыре пары замирала перед пятном белым, склоняя голову, несущую лишь пасть, да шею, украшенную несколькими парами глаз серых, смотрящих среди острой чешуи небрежной тонким зрачком, чёрным, как и всё беззвёздное небо над ними. Симметрия этого творения была уродством.

— Правда будешь стоять у меня на пути? — спросила белая на языке древнем, беззвучном. Он был странным мелодичным шёпотом, белым шумом, помехами пространства. Более древний, чем язык Теней.

Отвечать ей не стали. Чешуйки пасть скрывавшие поднялись, обнажая свечение зубов, звёзды срезающих. Сияние золотое, раскалённое, которое не подарит акцентов пространству рядом. Лишь очень близко можно было почувствовать это свечение, тонущее в самом же существе, исходящее едва ли. Этот оскал, это шипение — ревнивое предупреждение, обида. Всепоглощающая пасть, но так близко, что чувствовалось невероятное тепло, которое началом своим — точно жар невыносимый, губящий любой металл, любое ядрышко звезды.

И всё же ей пришлось пропустить бледное и хрупкое создание вперёд. Отступить, лапами длинными касаясь земли, касаясь стен и закрученного потолка.

Мэтью знала, зачем шла, за кем. И эти камни вокруг только напоминали сильнее о дне, когда звучало глупое решение. Всё отличалось слабо. Может лишь тем, как повлияло времени течение, в этом отрезке показавшее большую потрёпанность, не только физическую у вещей. А, может, всё отличается только более уродливой свитой.

Она помнит то, что никому не досталось в полной мере — её восприятие происходящего. Все тогда были по-своему вольны и чужи, когда для неё каждое из действующих лиц глупой и разрушительной трагикомедии было очень знакомо и в своём смысле близко, а с этим — устойчиво чуждо.

Глупо. Будь все они хоть сколько-то умнее — не быть тогда беде.

Тогда время в её глазах текло иначе, водопадом. Можно было протянуть руку и чувствовать, как потоки, падающие откуда-то с небес, готовы сломать пальцы; как дрожало и менялось отражение возможного того, что будет, что было.

Это сейчас поменялись правила. Но осталась память, пока ещё цельная и неизменная. О вольных потоках воды напоминали ленты бинтов, выбившиеся из руки её. Напоминала прядь волос, белых. Эта прядь тонкая, как ручей.

Когда-то был этот волос иным. С рождения белизна шевелюры была чертой, которую унаследовала не она. Да и не ей приходилось следить за вольными волосами, чтобы в пространстве они не цеплялись за рога, а потому не приходилось самые непослушные из прядей сковывать в косички.

Они такими и остались. Непослушные. Грубо сплетённые, но не кольчугой, а как одинокие цепи среди белой львиной гривы. Свободной, от головы текущей по спине, и там ещё растущей. И были всё равно пряди, которые зацепились за рога пурпурные, ибо они остротой небрежны, как терний. И они прорастали и изгибались, чтобы вернуться ближе к пасти носителя и прикрыть его сонные глаза, но движения звериных ушей и чешуек на скулах давно выдало, что он почувствовал присутствие чужое, а на это у него теперь два глаза миров разных.

Это тело было ленивым. Шерсть и кожа чередовались с чешуёй, но утопало каждой чертой среди грубых камней других его любовниц. И, следуя своему расписанию, сытый зверь спал. По крайней мере, до этого часа. Теперь один из трёх глаз, кой света фиолета, острым зрачком взирал на неё. На мгновение; затем вниманием ушёл куда-то глубоко во тьму.

С этим просыпались глаза серые, которые и не спали, но показывали несуществующую дрёму, дабы уподобиться чему-то более простому, смертному, естественно живому. Открывались их пасти, игриво кусающее древнее тело; разрывали пламенные зубы ту кожу, которая напоминала цветом пустоту мира вокруг них. Стекала кровь и шипела на их мордах, запекалась; бурлили раны, пенились, шкварчали, покуда прижигались, хоть и стремились восстановить себя — а то конфликт. Нет звука, только безобразный вид.

Мэтью говорила на языке древнем, ругалась, но требования её темнейшее создание оборвало, подняв тяжёлую когтистую руку — он не хотел того.

— Ну нет, — тогда ответила она языком проще, для ушей его привычным, но очень давним тоже; и каждый из древних языков был опорочен её речью, где проскакивал смысл: — гони отсюда их!

— Не хочу, — простой ответ через клыки раздался.

Для этих языков дышать не нужно им. Для этих языков не нужен воздух. Но всё же через пасти монстры говорили им, на уровне ином.

Он знал, что она потребует смотреть в глаза. Столь нелюбимо. И всё же два других света взглянули на неё. Он не любил смотреть, но этот взгляд был хуже, он терзал. Тогда владелец трёх очей лениво отвернулся.

Немного погодя из змеиного клубка чудовища ушли, но только две. Одна из тех дракониц неизменно не покидала никогда того, кто в мир привёл её рукой своей. Она лежала позади него, как трон удобный, на котором взгромоздился он, приняв тот факт, что чешуя её пробила его кожу, его тело. И крыло этой виверны сокрыло часть того, что лучше скрыть одеждой; обняв, да когтём зацепившись за его плечо.

Две пары серых глаз остались наблюдать. И взгляд был этот той, кто тоже знала время гораздо лучше, чем другие из её рода.

На прибывшую Пожиратель Звёзд больше взгляд не поднял. Он знал, что будет. Лишь из странного из чувств он держал руки первые мгновения той речи.

— Как ты смел?! — ох, слова Мэтью были ругательством. И самым-самым грубым. Однако среди мата безобразного в речах чистых узнавалась суть её конфликтов: — Я говорила тебе туда не лезть!

— Туда. Но тут, — он кратко отозвался.

— А тут тебе нужно было быть! — она плевалась.

— Ты знаешь. Так будет, — опять краткость. И руки потянулись, чтобы закрыть от низкой речи уши. Пока не стало для ушей, что слышат звёзды, тише.

И только то, что знала его ближе, да то, что глаз один его на мир взирает ей подобно, могло дать ей ответ. Да, то, что говорит она о том, что должен было сделать он или нет она давно увидела, а с этим видел он. Исход всего был предрешён. Ведь бесполезно было спорить с этим.

— Но не сказать того я тоже не могу, — прорычала потому в ответ она.

Не держит уже давно в руках она воды, что время, с небес на камни стремительно текущее. Сейчас ей и отражения не видеть своего в потоке этом. Только лишь выше, где её начало; только лишь ниже, где её причал.

Звёздоедец от драконицы отпрянул и сделал шаг вперёд. Крыло упало в сторону; тогда первая из жён чудовища мордой своей вперёд устремилась, обняв шеей тело небытия короля. И он прижался, чуть облокотившись на неё, и, может быть, даже обняв.

Склонилась его пасть чуть ближе ещё к Мэтью, на шее длинной, полной рёбер с тонкой кожей. Он как змей, который взгляд направил на цель. Стучали зубы трёх рядов нескольких пастей:

— Что было, — говорит, — там. Расскажи.

Мэтью к стене неподалёку прислонилась, сложив руки на груди. Просил. Значит, надо по-другому говорить.

— Наниты. Потому тебе там надо было быть. Коль полезнее, — но завершила матом. А подумав, рукою забинтованной свою челюсть потирая, всё же произносит: — Терпеть не могу проблемы с ними. Особенно из Миров.

Волей или нет, но речь её немного да менялась. Медленнее, предложения дробя, давая собеседнику понять, что было там тогда.

Да, его внимание ушло после вопроса, но был он рождён с чувствительным глазом к тому свету, который и без взгляда говорит, кто рядом. Да, сейчас ещё один из глаз способен рассказать подобное владельцу своему, а потому лишнее внимание было ни к чему.

И был с ним взор, подобный что её, да зрачком не круглым и прозрачным. Быть может, что счастливее ему судьба досталась, не видеть время так, как видеть ей.

— Злая пыль, — сравнение нашла она, которое на давнем языке вполне существовало. И усмехалась. — Песок. Его потоки, ураганы, которых с каждым часом только больше. Бесконечно больше. Пока им корм находится.

— Они бы съели.

— Съели, — в ответ монстру говорит о том, что он, что эти твари — съели б всё равно всю данную систему.

И сей ответ смешением всё ж был. Да, осуждала, но и направляла.

— Но миры рядом не следовало есть! — и вскинула рукой, пальцем указавши в сторону его. — Нельзя!

Зверь развернулся, и шелест рёбер и трахей на длинной его шее выдал странную в отвращении своём мелодию. Бурление и скрежет. В один момент интерес погас и всё наскучило ему. Перенасытился. Развернулся, лёг, на камне развалившись. Тянулось его тело, руки-лапы, хвост длинный. А ноги… Ноги больше ласты с порванной мембраной и острыми когтями. На одной, где пятка уходила длинною стопой, блестели золотые бусы.

— Ты усложнил мне жизнь.

— Ничем.

— Разгребать последствия кому ещё?!

— Не перед кем, — и с тем закрыл глаза, избрав не диалог, а дрёму. Дрёму, а потому — сунул безобразную пасть под лапу-руку, закрыв ладонью ухо.

Мэтью зубами постучала, ругаясь только больше.

Пара серых глаз смотрели на неё, через чешуйки, из-за бровей-рогов. Голубоглазая в ответ косилась, по настроению же своему вполне подобно.

Мэтью скрывала пасть свою, скрывала словно прорезанные щёки, что линией тянулись до ушей острых, плоских. Тонкая, едва видная черта, что волос, нить.

Драконица же перед ней не имела при себе нормальных щёк и губ, а потому чешуйки через раз закрывали золотую пасть, голодную практически всё время. И даже пусть последнему быть относительным в пространстве — пространство это канет в её пасти.

И видела в безмолвии той Бездны, которая смотрела на неё, что-то дальнее, что было очень близко.