Падальщик-Король

Глава 33. Последний обман. Картина I: Сеть из шёлка

Можно передумать о многом. Это может быть решением одной личности, а может и социума. Это могут быть действия вида.

Когда-то они решили сбросить чешую, но им это не понравилось, а пища земли и воздуха стала скуднее; тогда вода принимала их обратно во свои владения, пусть стали тёплыми они и дышать иным подходом полюбили. Вода не бросит то, что породила.

У всего свой срок, изменилось время, положение, и стало тесно в родине своей. И благо было в том, что воздух не сухой встречал. Века прошли ещё одни, столетия веков. Вода их так любила, что отпустила вновь, одев вновь в чешую во память о себе.

Сейчас существовали шелка для их хором, для их одежд, да дорогие металлы украшениями становились, монетами, вес несущие.

Развитие подобное бывает, всё ищет оптимальный вариант, что сложится удачно или станет костылём. А потому в серых руках его лицо было почти похожим на обычное, привычное; почти людское. Иной чертой были усы, подобно что растут у карпов, да нос из жира, а не из хрящей. Да и пятно немного жёлтое на бледной коже чешуйками редкими, мягкими добавляло красоты.

На бледной коже. Немного серой от времени прошедшего.

И нежно он губами коснулся местами синего лица, которое в руках его покоилось. Бережно, виска. И осторожно клыками прокусил, когда в выступ надбровных дуг они впились. Кровь не текла. Уже как тридцать пять часов застывшей та была.

Подтянулись мандибулы, царапающие ещё не гнившую кожу. Они рвали рострум, за который цеплялись.

Он играл саму Смерть, но стал для царя ею гораздо раньше, когда его только пустили в драгоценные покои. Под слоями шёлка исказилась суть перевёртыша куда больше в то мгновение, чем просто забранная в округе дворцов кровь. Интриги могут надоесть, а танец исполнить созданию от рода птичьего — так просто. С тем и устать. Устать от молчаливых плясок с утра до ночи, а потому, пройдя в покои — больше не ждать и во мгновение сломать руки ударом.

Падальщик был ленив. Он не снимал с себя шелка, не снимал пояс, монетами златыми обрамлённый, потому движение его было звонким, и в круглом помещении ходило эхом. Но эхом слабым, покуда кожа предыдущего лица его накрыла красоту творения шелка.

Да, он танцевать ещё бы мог, но жребий брошен: акт первый завершён; из кланяющегося пришла пора быть тем, кому поклоны бьют.

Падальщик отнял жизнь, но этого ему было мало. Падальщик выгрыз клыками его лицо, но не насытился; и потому жадно впивался в тело, но не от голода, не от потребностей. Падальщик забрал и одеяния, чтобы сменить роль перед выходом на сцену. Но и этого мало.

Роскошь его касалась, браслеты тяжёлые конечности держали. Ожерелья из раковин открытых, в которых самоцветы хранились, теперь украшали его шею, его грудь и тянулись до талии, которую пояс держал широкий, халат обнимающий.

Что он не снял — так это корону. Она ещё покоилась на голове некогда тела, ныне скелета. На останки мраморные, розовой мякотью испачканные, у падальщика ещё были планы.

Только рассвет на этой планете, и чрез густую атмосферу свет в окно стучать ещё не смеет.

Все черепа улыбчивы. И то, что этот принадлежал рыбе, не меняло сути; добавлялись фрагменты чешуек и хрящей, фрагменты щитков на лице, костей глаз. Красоты добавляли зубы, будучи большими, треугольными; хищными. И это нравилось Архонту.

Застучат косточки, когда ударятся взаимно. В руку когтистую ляжет кисть, обнажённая, от мяса свободная. Пойдут ноги тонкие, кости спинного плавника дрогнут.

Архонт не любил танцевать. Но опыт прошлого и годы первые в долгой жизни его подарили тот навык, и им не пользоваться — преступление против искусства. Он же выбирал другой грех — он заставлял следовать за собою силуэтом то, что осталось от правителя этой планеты, одной территории её. И корона, держащая на себе как светило белое жемчуг крупный, напоминала о статусе наследника небес, что делало преступление монстра ещё более возмутительным в глазах праведников здешних. Но они этого не увидят, не узнают до поры. Когда он будет перед ними и смотреть им в глаза — они будут, зовя его, роптать другое имя.

Бьются полые косточки глухо, звонко скрипят мышцы и рвутся ткани живые.

Кости рухнули, когда ему это надоело. Корона лежала в руках крупных, распухших от метаморфозы. Тело ему не нравилось: слишком крепкое, слишком тучное и низкое. Плавник на спине недовольно вздыбился, когда перевёртыш взгляд обратил на зеркало. Щёки ещё дрожали и черты лица горели от движения. И когда живые усы тонкие полезли над губами, то и атрибут царский лег на лысую голову — там вместо волоса меж чешуёй кожа была тонкая рядами редкими, плавникам подобная.

Бросил недовольный взгляд на опочивальню. Слишком много следов: кровь на кровати и шторах, кости, когтей надсечки и чешуя оторванная.

Пришлось позаботиться о том, чтобы не обнаружили обман его слишком рано в этом действии, тянущемся так долго.

Открытые двери скрипнут не для того, чтобы кому-то зайти, а только чтобы он сделал шаг навстречу туманному миру, который коснётся внутренних садов и убранств двора.

Свита встречает.

От слишком жарких лучей поднимут зонт из кожи, пусть едва касаются они на самом деле. Встречая, кланяясь — проводят лучезарного от покоев до других залов, где назначена была в компании трапеза.

Туда, где занавески фиолетового цвета прикроют окна на все стены; от потолка до пола. Где в центре стол большой, пустой, но узором грубый, показывал круги, овалы, между которыми кораллы и актинии вырезаны умело.

Полных подушек диванов было много; широких, чтобы хватило сесть и рыбьи хвосты расположить, их кости не ломая тяжестью своей.

Были ль тут гости? Да, не все, но заняли места, уже между собою давно как обсуждая все предстоящие дела. Они в момент замолкли, когда к ним, как думали они, их царь явился. Ожидали, когда займёт он место во главе стола, где соразмерное ему роскошное кресло.

Знакомство и поклоны прошли. Он занял место. Слуги ушли, закрыли двери глухо, что после словно стало тише. На редкие минуты.

Начала обсуждений шли мимо ушей его, которые сейчас лишь в черепушке дырки, закрытые чешуёю-крышкой. Пока текли неспешно разговоры о политике, налогах и делах военных, общих, их царь, который вроде бы и слушал, смотрел на стол. Последний оказался механизмом. Там скрипнет скрытая шестерня, цепь двинет и вниз опустится кусок овальный, чтобы позднее на нём блюдо поднялось.

То блюдо было главным. Для кого-то мясо слишком простым угощением явится, привычным, но для тех, кому история велела по течению плыть, под гладью водной, делящей её и землю — это редкость, как для кого-то с самой глубокой суши редкая икра или моллюски, обгладывающие рифы.

Животное держало форму, словно гордо лежало, отдыхало. Там длинный хвост и странные рога, ветвистые. Глаза — оливки. И пар густой вздымался, танцующий под скрипы механизмов, ведь дальше поднимали что-то проще, но также редкое — морское и глубинное.

Были вина. И упустить такой момент не мог обманщик, взяв в руки бокал причудливо широкий, низкий. Кого-то этим он, конечно, удивил, но пробовал неспешно вещество, как подобает: медленно, вкушая. То из цветов морских, актиний; скорее уж животных. И с привкусом, словно немного серы попало. Возможно, собирали у подводного вулкана какой-то из ингредиентов.

— С тем царством, м, совсем напряг, — один из диалогов доносился, который любопытным был на слух монстра. Из уст шло грязных, и то буквально, ведь щеки были яствами покрыты, а чтобы прожевать — слова глотал. Запил и возмутился: — Не нравятся пошлины! Нашлось же! Наши воды мутнеют, надо нанимать охрану нормальную!

— Зато предателей пересажаем, — в ответ там было бодро. — Небесные ж тоже охраняют, а требуют налог живыми. Так пусть испорченных заберут.

— Всех контрабандистов не переловить, — ещё донёсся голос от того, кто взмахивал рукой в манере, мол, всё это бросить надо. Затем взял листик, написал там что-то; положил на тарелку, постучал когтем. Тогда в столе всё шелохнулось, чтобы спустить тарелку на этаж. Чуть позже оттуда поднялось другая пища, холодная. Возможно, пыл так остудить гость пожелал.

— Уж лучше так, — ещё одна особа решила высказать своё негодование, да и поддержку другу. На лице её чуть меньше были усы, да чешуя по цвету менее ярка. — Ещё б своих детей отдать негодникам на растерзание куда-то далеко! И не родные воды защищать — чужие! Эхоаль верно всё решил.

Последняя из фраз её завершилась с тем, что некоторые из гостей повернулись и кивнули в сторону царя, в признание. Перевёртыш молчал, чуть им кивнув ответно и думая о том, как жизнь испортить напоследок всем наглым существам на пире этом.

Момент случился. Вернее шло к нему всё, когда, решив между собой вопросы, пирующие постепенно уходили. Дела ждали.

Одному из всех же понадобилось остаться.

— Раз мы остались один на один, уважаемый Цеперл, — обратился тот к царю. Коронованный, разумеется, чуть склонил голову, предлагая продолжить речь. — Надеюсь, наше предложение в силе.

— Конечно, конечно, — мерно подтверждал перевёртыш о том, что он помнит о сделке. О которой, разумеется, слышал впервые.

— Раковины сампту прибудут с рассветом по нижнему потоку, — гость увёл взгляд и потёр костяшками пальцев о свой наряд, что выдавало его настроение. — Стража, конечно, знает, что ей надо заняться другим делом…

— Вполне, — кивал коронованный. — Однако во многом я передумал.

Взгляд гостя изменился, как и жесты. Его словами ошпарило. И тогда царское лицо подошло к нему и по плечу похлопало.

— Не хочется мне однажды прослыть предателем, — и засмеялся голосом низким. Гостя отпустил. — И тебе не советую.

— Возмутительно! — в ответ тот ногой притопнул, эхом своих шлёпок по комнате пройдясь. Гость сам бы то сделал, ища все намёки на нереальность происходящего. — Бросать слова в болото! Немыслимо!

— Это называется ответственность.

— Кажется, многоуважаемый Цеперл забыл, как сильно зависит от совета, хранящего тайну.

Их взгляды встретились. И как легко было перевёртышу увидеть, что именно хотелось сделать собеседнику. Кипел он внутри себя гневом, и паром стали рассерженные мысли, читаемые, где и в каком месте будет суд.

У них жемчуга как основная плата. Вместо чеканки постоянной — фермы. Но алчность всё та же. И чувство власти, словно есть всё, коль достаточно увесистый шёлковый мешочек на поясе.

Стук. В затишье он стал громом. Открылись двери, впустившие звуки шагов в помещение, с эхом идущих по полу, стенам, шлёпающих широкими ногами с плоской подошвой обуви.

Даже у разговоров есть своё время, и когда оно, договорённое, заканчивается — приходят обязанности. Причастные к диалогу делают вид, что ничего не было. Разумеется, лучше всего это даётся тому, кто привык менять роли. Гость же в голосе лишний раз стучал рядами клыков; пусть и отвернулся, уходил, но это было слышно. И видно, как жестом подозвал к себе кого-то прежде, чем пропасть в дверях.

Носящий же корону ушёл в другое место, где ждал пир его, и зрелища, и дамы. Последние его не интересовали собой, но танцевали хорошо, что не мог не отмечать он, не мог не похвалить. В голове же верёвкой планы шли, плелись из волокна мыслей, образуя сцену для грядущего. Правда трещала в голове его картина. И чувство постепенно узнавал, а потому внимание происходящему отдал он полностью, ожидания перемен всего.

Большое помещение, свободное и светлое, вмещало нескольких живых душ двора и ближнего круга, и танцовщиц десяток не один. Их чешуя бледней была, был меньше и поосторожнее рострум. Усы малы иль не были совсем. И те, кто в очереди были к представлению, взаимно помогали приводить себя в порядок, но лишь малость: весь образ создавался за кулисами, а тут поправят чешуйку, потерявшую блестящий лак.

Они амфибии, млекопитающие, но отличались, и потому скрывали поясами свой живот. Живот скрывали многие из здешних, танцовщицы же — чтобы не мешал.

На их плавниках блестели золотые кольца. Звон доносился, когда в движении картины создавали, когда дёргали плавниками в такт музыке.

Он смотрел на них. То, как ногой или рукою совершают шаг. Словно воздух для них — вода, под которой они медленно движутся, плавно, когда не нужна спешка. Как левиафаны, пробивающиеся в толще вод. У других танец был похож на хищность, агрессивность: на акулу, учуявшую кровь, свою добычу, которую вот-вот растерзает.

Трели колокольчиков стеклянных. Некоторые созданы для того, чтобы менять правила, вносить хаос в порядок, и актёр наконец мог почувствовать, ощутить в полной мере это нагнетание, которое даровала душа новая, явившаяся на этот пир. В празднике, где все украшены золотом, жемчугом, в шелках алых, фиолетовых, она — гостья-чужестранка — в чёрном с головы до ног, что только глаза видны, душу пронзающие взглядом одним верным для неё — стеклянным.

На голове её двумя большими колпаками шёл убор, такой же чёрный. Он был похож на толстые рога, грозящимися остриями, стоило ей слегка поклониться. Тихие её движения. Одеяние — ни то балахон, ни то платье, где силуэтом была ткань плотная, сокрывшая всё тело; но множество лент и платков следовали за ней, за движением рук, кои в перчатках были. Блестел слабо их материал, их бархат.

Также сокрыты были ноги, ступающие в ритме рваном по полу, коврами узорчатыми укрытому. И удивительно то, что он от движений её не тлел и не горел. Каждый раз, когда носок ведёт по ворсу — чувствовалось тепло во всём окружении. Будь пыль рядом — заслонила б взор в вихре да танцевала б с гостьей, словно дуэтом.

Места мало было для танца её. Ленты, руки обнявшие, скользили по воздуху звонко, пронзали пространство, цеплялись за окружение, гладя или стегая всё попавшее под их влияние.

Так столы лишились ножей. Звонко они падали на пол, ложились лезвием к небу, спрятанному от взора потолками высокими.

Кто-то вздыхал, кто-то вскрикивал. Это едва ли перебивало звон.

И это не перебило танец гостьи.

Одежда останется цела и чистыми от крови будут ковры. Неизменен ритм, движения её, скользящие по граням чёрным бархатом. Не заденет их, иль, задевая, не даст им тронуть себя. Даже будь это капля в океане — осталась бы дома, а не волной покинула б глубины.

Взгляд гости неизменен был, всё на одной цели — смотрел хладом на коронованного ныне в кресле, роскошью расшитом.

Когда прошло время, когда звёзды изменили своё положение на небе — они встретились вновь, но уже на совершенно другом месте. Подальше от пиров, от чужих ушей и глаз.

То было большое дерево, низкое и очень древнее. Крона его широкая, полусферой перекрывала небо листьями пурпурными. И корни его меры не знали, впивались в землю жадно. Те корни, у которых сидел скинувший чужую оболочку монстр, отвернувшись от мира. Таким увидела его гостья в чёрном и долго наблюдала, как заставляет основания дерева подняться — словно зачарованные движением дудки змеи, шипящие, и по воле чужой одна за одной вновь усыпающие, перед этим обняв скелет; пробираясь под рёбра его, между ними, цепляясь за кости большие.

— Оригинально, — прокомментировала Мэтью.

— Хотелось подстроить мне совершенно иное, — отвечал Архонт, перекидывая из руки в руку череп, — но мысль изменилась. Без всяких проблем я могу подставить возмутившегося моей ролью, но этого будет мало, — он остановился. Обе руки крепко держали череп, в глазницы которого он заглядывал.

— И тебе хочется, чтобы они думали, что он как несколько лет откинулся. Страха хочешь?

Падальщик одобрил это предположение, и в знак этого протянул последнюю часть царя корням. Они его забрали, вместе с короной, которую Архонт с лёгкостью отринул. Скрипя корой, шурша ветвями.

Они стояли так, наблюдая за деяниями чужой волей пробуждённой природы.

Глаза Мэтью слегка засияли голубым. Также рога, свечение которых едва пробилось из-под убора. Она протянула в сторону костей руку, заставляя их залиться скрипом и стеклянным треском, пока она проворачивала их в многомерном пространстве, убирая года. Так пропадали следы возраста в виде разрушений, пропадали трещины и выросшая в них структура. Где-то кости стали меньше, на малость, но корни на это возмутились. Удостоверившись в результате, Мэтью с иного пространства нашла подход, в этот раз старя, не делая старше: желтели кости, забивались грязью, покрывались мхом.

Архонт стоял рядом с ней и любовался произведением: словно умер давно во всех смыслах тот, чью роль он играл часами ранее.

— Относительность времени в твоём исполнении выглядит великолепно. Видишь сквозь него неизменно.

— Пока что, — отозвалась она как только свет её погас.

— Разве что-то уничтожило прежние правила?

— Что-то… Кхм… — она дала понять этим молчанием, какие слова хочет использовать для ситуации. Но продолжила без них: — Если моя жизнь — плёнка, то впереди несколько сожжённых кадров.

Негация. Редкое явление у тех, в чьих руках оказывается ключ от времени и пространства. Это единственные места, в которых нельзя увидеть события, чтобы не попытаться их изменить. Если что-то менять было попыткой тщетной, покуда всё написано в грядущем прошлым, то те события были куда более опасными даже для мысли о подобном.

Архонт не воспринимал это так, как проживала она, но знал о этом явлении.

— Хочешь об этом поговорить? — тон его изменился на более тихий и плавный.

— Позже и не тут, — подтвердила она. — Хочу город ещё раз проведать. Давненько не была.

— То-то и сменила одеяние на что-то лучше люмелльской безвкусицы, — усмехнулся Архонт. С этим и про своё вспомнил, порезав пространство когтём, чтобы сверкнули молнии и трещину явили. Оттуда — плащ его любимый, который спешно ляжет на плечи и обнимет. И свет померкнет.

Они покидали возвышенность. Трава лизала ноги, подтверждая тем каждый пройденный метр в сторону живых душ. Туда, где царил привычный шум и изобилие товаров разных.

— Посещала эту планету в лучшие годы, — отозвалась она по пути.

— И не от лица Организации, — дополнил он.

— Ага… Им это знать не надо.

Нет ничего живее рынков и базаров. Тут будут те, кто создают и выращивают, или их представители, и те, кто в подобном нуждаются. Даже вечером тут будут толпиться, пускай часть лотков уже закрылось.

Пища не интересовала Архонта, который всё ещё переваривал свой маскарад. Он остановился перед инструментами, перед флейтой, созданной из кораллов не здешних, с другого царства этой планеты. Красивая, на вид хрупкая и внешне кривая.

Он решил проверить инструмент, сыграть что-нибудь. Мелодия получилась тихой, низкой, сродни подводному вою. Эта флейта создана для тех, чьи руки достаточно грубы, чтобы не быть повреждёнными острыми краями. Для тех, чья кожа толще или покрыта чешуёй.

— Сколько уже в твоей коллекции их? — спросила Мэтью, наблюдая, как отдавал Архонт в оплату торговцу мешок монет и несколько жемчужин; последний был рад, покуда цены слишком высоки из-за всех пошлин.

— Спрашивает та, кто знает обо всех и всё.

— Я знаю только потому, что это произойдет.

— Конечно, — Архонт запрятал покупку вглубь плаща многослойного, — ответ мой будет о нескольких тысячах, и точнее сказать не могу, покуда давно не считаю. Это на память всё мною взято, отнято, куплено, заказано.

Мэтью неспешно шла и слушала этот монолог, про себя отмечая моменты, которые проявлялись. Их мало, больше похожи были на россыпь внезапных звуков, сокрывших настоящее звучание, проявляющееся в момент, который она проходит. Буквы, слова. Отвержение ключа проявлялось редко постепенно и даже в мёртвой зоне — в космической тератоме — можно было справиться, шагнув из грядущего в относительное настоящее, наблюдая за ним одновременно из прошлого.

Сейчас же оставалось слушать рассказы о разнице звука из-за материала и условий мира, что для неё было не самым полезным самой сутью рассказа. Но было некоторое спокойствие: неторопливая прогулка с древним знакомым, пока рядом другие души торгуются за что-то тленное, пока срок товара не вышел, пока срок их жизни не подошёл к концу.

Речь Архонта в какой-то момент пропала. Мэтью сделала ещё несколько шагов прежде чем остановилась и развернулась, дабы увидеть, как он замер перед картинами.

На них воздушно изображались сюжеты из мифов и фольклора. Рыбы, мурены, создания иные подводные и наводные, да и сами жители планеты этой. На одной из картин легенда о драконе белом, длинном, который в окружении десятка танцовщиц. За этот сюжет Архонт и взялся, повернув его к собеседнице и осуждающе сверля взглядом.

— Мэтью, это что?

— Такова традиция драконья — принцесс красть.

— Это гарем.

— Видимо, чтобы не скучать в ожидании рыцаря, — развела она руками, что ленты запели о воздух.

— Брать будете? — вмешался торговец. Вместо ответа Архонт молча вернул картину на место и быстрым шагом устремился вперёд.

И так через ряды до космопорта. Как Мэтью явилась на эту планету — так и собирается покинуть. Архонт же совершенно иначе прибыл, а потому следил за отправлением. Гостей других систем было мало, ровно как и желающих на этой планете путешествовать по другим.

Прежде, чем зайти в двери ковчега, она оглянулась, чтобы встретиться с ним взглядом. Где-то за пределами планеты она снимет сокрывшие её одеяния, но только чтобы вновь укутаться в бинты и униформу. Есть только неизменно холодные глаза, смотрящие сквозь время и пространство, пусть даже на них появляется мешающая видеть всю ленту событий катаракта.

Она сказала, где их следующая встреча. И он покинет мир позже, когда будет уверен, что конец его спектакля произойдёт торжественно.