Падальщик-Король

Глава 39. Эпизод VI: Кровавое наследие

Кровь многое носит, памятью своей стерпит изменения, но сломается от воздействия верного. Те, кто знают об этом, способны менять жизни в свою угоду, находя инструменты под стать процессу чудовищному.

Словом, делом, иногда — чистым чувством порождали великие ошибки, за которые уготована расплата.

~~~

Архонт знал многое о крови. Сама по себе она для него инструмент для дел противоестественных. Изучение чужой крови приносило ему пользу куда большую именно как существу, понимающему, как следует себя перекраивать во имя выгоды выживания. Это — величайшая алхимия и, вероятно, единственная причина, почему он не потерял сознание окончательно.

Знания и только они давали власть в любом мире. Языки, наука, опыт; множество информации разной степени познания и понимания рано или поздно складывали замысловатый паззл в красивую картину очевидного, что и решало всякую головоломку.

Кровь же даёт на многое ответы. Со временем отпадала всякая необходимость пробовать её, чтобы почувствовать суть, повисшую в воздухе. Только для маскарада он мог принять чужую форму, испив пару глотков, да смысла подобному действу не видел.

«Кем угодно можете стать, да?» — в пустоту говорила Мета на очередные рассказы Архонта. Каким бы ядовитым цветком не была — она ныне чахла. Её связь с миром зеркал росла, потому выпадала из реальности в воду и пропадала. Видел он редко её, и всё больше напоминала она подобие себя живой. Откровение пошатнуло её мораль, когда жизнь уже сломала разум. Ученица отказывалась от пищи, что вынуждало учить другим способам питания. Он объяснял, как использовать осязание для того, чтобы заимствовать от окружения пищу, но это её отвращало, напоминая о сплетениях корней плачущих цветов. Изредка питалась, да и эти кормления под строгим надзором и с требованием Архонта. Когда она совсем слабла — он сам вторгался и передавал ту крупицу от своих сил, которые веками собирал, а, чтобы не заметила того ученица, параллельно рассказывал истории, наугад выбранные. И спрашивала она: «Значит, серой птицей Вы воровали злато у дракона?»

— Любимая сказка, — отвечал тогда ей он, — там, где есть драконы. Куда бы не ступали твои ноги, куда бы не пришла — в любом мире будут истории о тех созданиях, которые объединяют в себе землю, воду и небо, да огонь порождают не редко. Оскорбить чьи-то возвышенные сказки мне любопытно, ведь рушится весь образ, что создали они.

— Вы можете и драконом обернуться, — усмехнулась она, да слова оборвались на болезненный кашель. Мета развернулась на грубой каменной кушетке, утопая в мягких тёмных перьях; легла на бок. — Или… Уже? Крылья, хвост. Плавать можете, летать, ходить. Огня только нет…

— Огонь всегда можно устроить, но для меня эта стихия слишком тепла и груба, дорогая ученица.

Он сел на краю, хвостом двигаясь по камню и собирая тем перья, к Мете ближе. Иногда он тем её касался; так и крупицы сил жертвовал, но дело не в жадности — осторожность.

— А вот я с огнём всегда… — она смотрела на свои руки, ныне более грубые и хрупкие, вспоминая недавнее. С некой смиренностью она подтянула их к себе и уложила голову на сложенные ладони. — Хочу быть такой. Злая, чешуйчатая. И огнём плевать на всех. Драконы мощные, сильные. Не то, что я сейчас.

— Тебе потребовалось много сил лишь для того, чтобы показать своё угнетённое состояние мне, — и в сей раз он бережно коснулся когтистым пальцем бледной щеки, с тем волосы убирая за ухо, освобождая взгляд померкший. — Теперь нужны силы выбраться из него. Думаешь, что драконица на твоём месте игнорировала возможность вседозволенно пожрать скотину соседей?

— Нет, я не могу так, — она качала головой. — Опять страдания…

— Даже если они веками мешали тебе спать, то утром шумя на землях, то ночами вторгаясь во владения горные?

— Хм… Тогда ещё подумаю, — и зажмурилась, как жмурятся уставшие взрослые кошки; да от глаз побежали морщинки лапками. — Но как-то убивать не хочется.

— Неужто и чуму более не тронешь?

Мета промолчала. Это молчание насторожило и заставило его взглянуть на лежащую рядом. Едва коснулся сознания её — она ответила. Воспоминание, когда одним сырым днём она стояла напротив черноты со внешностью ребёнка и ничего не могла сделать. Остановили её ни внешность, ни голос, а сознание, которого она коснулась — совсем дитя и отдельная от коллективного разума личность, но не изгнанная. Мета тогда увидела страх перед пламенем и убрала копьё за спину. Всё это воспоминание было о том, что узнала Мета впервые о чуме, чего не находила в записях Ордена — у каждого того существа была личность.

— Если бы мы знали это, — прохрипела Мета, — может, умирали б меньше. И убивали бы, наверное, тоже реже… Хах, вот и моя очередь рассказывать сказки!

— Значит, их главу зовут Ночью? Всё больше сказка твоя похожа на примитивную историю про злое зло.

— Да и мы… они, Орден Теней, Госпожа Мрак, которая дочь Тьмы… да и они туда же. Добра в этой сказке нет, конец тоже печальный.

— Даже дракон не спасёт историю?

— Даже дракон, — вздыхала Мета. — Рыцарь не спас, принцессы в сказке нет.

Архонт внимательно слушал, но слова Меты оборвались не успев начаться. Она приподнялась и вытянула перед собой конечности, изнутри горящие. Это уже случалось и ранее: постепенно проявлялось свечение, кожа накалялась и кости были видны через тонкий слой остальных тканей. Ученица уже рассказывала о том, что это значит, и в этот раз лишь вздохнула: «Ну вот, опять меня пытаются вернуть»

Вероятно, она была бы менее ветхой, если бы потеряла одну из жизней и сгорела. Вместо этого уже который год, который десяток относительных лет она просто падала туда, где стекло мир отражало. Трещала и пропадала, а там ищи-свищи блудную проклятую душу. Её восприятие не будет прежним, и нужно подобное, чтобы найти её.

Архонт лишь наблюдал, но это — в наблюдениях её.

Кровь её горела, но были условия на то, чтобы не воспламенялась мгновенно. За годы тренировок он узнал всё, что было нужно. Он не понимал, что чувствовал той органической частью мозга, но куда больше отзывалась ему та версия Меты, которая, пусть и наивна, но настойчива в своих желаниях. С гневом совладать можно, но не с меланхолией — её контролировать приходится тем, на чьих она плечах. И та, кто увязла в сражениях с космической чумой, повязла глубоко в разлившейся чёрной желчи. И это только малая из бед.

~~~

«Нас всех отделяет то, как мы воспринимаем мир, — говорил ей когда-то наставник, когда был у них перерыв от боёв, — и то, что вы зовёте чумой, смотрит на происходящее иначе»

История была взаимна. И, сидя перед огромным каменным столом, полным инструментов и склянок, выводя на нём руны древние когтём острым, Архонт гадал, что именно пошло не так. Рецепт всего один, да только сердце в руках его забилось и порвалось, чернотой стекая на землю. Результат оказался ошибкой, фатальной ошибкой, потому его заперли в банку, чтобы разгадать причину.

Только наблюдения и опыты ничего не дали. Серая слизь бегала по стенкам банки и не проявляла особой разумности. Для разума необходим стимул куда больший простого удара электричеством.

Он проверял рецепты, обращал их вспять, но всё, что получил — это золотую чешуйку на столе, как слова о намеренном вмешательстве и о том, что надо менять своё убежище. Или устранить угрозу.

Угрозу.

Архонт был сильнейшим хищником, которым сам себя считал на фоне очень многих созданий, и эти выводы не были результатом вскинутого в небо пальца. Причину своих неудачных результатов он настиг за несколько относительных звёздных месяцев, а что значит во времени движение младших галактик в её величестве вселенной?

— А, нашёл! — дёрнулся высокий силуэт золотого цвета. Похожий на крупную металлическую ящерицу с рогами, отделённый от драконов только отсутствием нормальных крыльев; вместо них рудименты — шипы с перепонками, и те были вскинуты, как дыбящаяся шерсть напуганного кота.

— Нашёл бы в любом случае, — произнёс Архонт, поправляя на плече беспорядочные полотна плаща, — и подобного рода нахальство я более терпеть не буду.

— Жадина, — златорогий закатил четыре глаза и сложил столько же рук на груди. — Нет бы мне отдать рецепт, так носишься с этим стареющим ребёнком.

— Ты не справился с заданием во время обучения, потому такую тайну доверять тебе — величайший грех. Он на том же уровне, на котором твоё неуважение ко мне.

— Ты. — Сказал он твёрдо, затем повторив: — Ты. И только ты виноват в том исходе. Не предусмотрел всего. Ты не сказал о том, кто охраняет так нужную тебе дрянь.

— У самцов каждого вида отключается мозг при наличии рядом феромонов самки? — тогда падальщик посмотрел оппоненту прямо в глаза. В треске золотой чешуи он увидел то, что хотел.

— Если мне не достанется тот рецепт, то он не достанется никому!

Им всё равно, что на планете той ещё живые души. Языка двух созданий они не понимали. И те, кто не поняли по рычанию, что пора покинуть место и город, слегли в той битве двух зверей.

Победитель был один среди руин. Фигурой серой, невзрачной и потрёпанной, залитый от и до кровью алой, когтями оставшимися вытаскивающий впившуюся в тело чешую.

Архонт с треском содрал с проигравшего толстую кожу, которая, несмотря на рваные пробоины, ещё могла быть красивым ковриком, а, вкупе с местами оставшейся чешуёй, сгодится и на чесалку для меха. Архонт раскрыл рёбра, чтобы достать бордовое сердце и рассмотреть то, что не будет заменой для опытов, а потому прокусил, давая вытечь остывающей крови по руке и на землю; там, где под его ногами лишённая всего туша с пустыми глазницами смотрела в пустоту небес. Среди груды чужих тел, трещащих костью под ногами и хлюпающих мясом и кровью. И Архонт раскрыл крылья, скрывая от звёзд свою трапезу и то, во что вопьётся клыками, покуда негоже падальщику так разбрасываться подножным кормом.

~~~

Эти цокающие шаги Мета узнает из очень многих, потому Архонт и не старался сокрыться. Его явление — факт, разделяющий "до" и "после" для той, которая хотела выжить. Но "после" только предстояло случиться.

— Когда-то я думала, что это место только моё, — вздохнула она, медленно водя пальцами по глади воды небольшого озера. Под тенью её руки жидкость грелась и слегка пузырилась. — Вы поздно, наставник.

— Есть вещи, которые случаются в своё время, и вещи эти неотвратимы, — парировал он, протянув к ней руку. Он понимал, что пусть она сидит к нему спиной, то почувствует этот жест.

И она поднялась. Взглянула на него голубыми глазами, отражающими его, окружающий мир и полную обречённость светлой пеленой на зрачках. Только эти глаза выделялись на бледной коже, натянутой на пылающих костях и трещащих остатках мышц.

— Я знаю, наставник, — отвечает она так тихо, что только ветер приносит этот шёпот. — Мне пора, простите.

— Разве тебе никогда не хотелось узнать, кто твои родители, Мета?

Она хотела что-то ответить, но потеряла этот дар, и это отнюдь не было связано с тем, как от жара её горло пересыхало. Этот вопрос был невероятно чужероден ситуации.

Мета замешкалась, и именно это Архонту было нужно.

Вторая рука, которая всё это время была за его спиной, пробила её голову. Пробил он не просто когтями — чем-то. Она хваталась за его запястье, но это не помогало. Не получалось откинуть. Жестокой хваткой её прибило к земле, где лапы монстра давили в пробитый череп.

Крики, ругательства, стоны — хриплые. И слёз не было, а коль пробивались — сразу же обращались в соль и пар. Она чувствовала, как из-за спины и из-под ног пропала земля. Её подняли. И кинули в озеро, моментально вскипевшее, моментом позже — воспламенившееся от всех слёз, которые оно долгими годами принимало.

И вода, что кипяток, и пламень, губящий нервы, тем охлаждающий — уничтожающие, раздирающие, никак её не отпускающие из своих тяжёлых объятий.

Всё это время Архонт стоял и смотрел на горящее озеро, на агонию и то, как пламень выходил за края; обращая песок в стекло, затем ступая дальше, поглощая всё живое. Планета теряла последние черты жизни, обращаясь в безжизненный кусок камня, свечением своего умерщвления последний раз мелькая в мире, в системе, в галактике: для ближайших соседних планет и звёзд.

Крики, вопреки всему, разносились по всей планете, обращались в рычание, трещали, как и пространство, которое рвали, словно ненужную тряпку. Ужасные вопли доносились и до других миров; и трещины пошли по ближайшей планете, и звезда этого края вспыхнула ярче, уничтожая около себя первый круг мира, обращая малую планету во вспыхнувшую спичку, которой гореть уже не долго, но быть на века покрытой лавой. Или долго? Всё относительно.

Мир умирал: выл, сгорал, тлел, гас и вновь пылал. Всё для того, чтобы на чёрной земле, запечатанной стеклом, лежал чистотой пламени белый скелет, полный клыков и когтей, острых позвонков, кои заканчиваются длинным хвостом. Череп, внутри глазниц которого пустота, а над ними — два тонких кривых рога, прозрачных: стекло, растущее из кости.

Трещали кости, хрустели, когда нарастали хрящи и суставы, желающие согнуться; скрежетали в попытках вернуть форму. Где-то нарастали мышцы, то чёрные, то красные, во главе которых, меж рёбрами — сердце, готовое биться в зияющей прорехе, но качало воздух, от чего захлёбывалось и шумно хлюпало высыхающими клапанами. Аорта, из которой пошла вся система, направилась венами и артериями к голове через длинную шею: туда, где ждал мозг, чтобы дать вырасти нервам и пробиться через мышцы и между органами. Кусок за куском, терзая жгучей болью тело, способное чувствовать, а из-за этого дёргаться, сжиматься, сгибаться. Слой за слоем.

Она пыталась собраться. Но в агонии сгорала до белых костей и начинала сначала, крича в моментах, в которых лёгкие находили горло и гоняли серный дым по трахее, через клыки выплёвывая от ударов диафрагмы. Обнажённая от кожи рука коснулась стекла земли, оставляя кровавый след от лопнувших капилляров; всё, что некогда было внутри, без успевших вырасти мышц, выпало. И вновь крик гортанный, вновь пламень голубой пожирает создание, неспособное обрести форму.

Может, прошёл день в этом мире; может, прошло два, три, пять, но свет звёздный замер на небе над стеклянным озером. В центре его фигура белая, хрупкая — кожа на мышцах и костях. Но кожа плотная, шершавая от пробивающейся чешуи на спине, на всём теле, постепенно.

Когда она смогла закрыть высохшие глаза, то они выпускали слёзы через грубые ресницы чёрные. Капли звонко падали на стекло под ней и начинали гореть. Затем Мета открыла взгляд свой, чтобы увидеть отражение себя.

Чудовище.

И рядом стоял наставник, взирающий на неё свысока, смотрящий прямо в её глаза через отражение, из-за чего по спине пробежали мурашки и чешуя зашелестела.

Она тяжело дышала. Лёгкие жгло. Пасть её открыта и в чёрных дёснах белые клыки преграждали путь языку тонкому.

Ресницы чёрные. Пробивались и густели брови, через кожу бледную. Мурашками по спине шли волосы, которые она чувствовала. Прорастали и на голове, спадали локонами с плеч напряжённых, с шеи длинной, с ушей острых; огибали рога, растущие из головы, изо лба, где волосы начинают свой рост. Стеклянные рога, прозрачные, постепенно светящиеся, слабо, и в отражении кривом она видела сияние голубое.

— Твой облик, — речь наставника звучала отличительно от того, как она могла когда-то слышать, — и его тебе предстоит контролировать, скрывать или раскрывать, полноценно. Сейчас ты лишь гибрид своего естества, но узнаёшь ли черты в своём отражении?

Он согнулся, сел на корточки, чтобы речи свои до неё доносить, взирая на мир с её же угла. Его тяжёлая рука легла на её плечо; Мета дёрнулась, дрогнула. Она не произнесла ни слова, хотя чувствовала, что Архонт передавал ей свои силы. Делился, из-за чего и тело постепенно ныть переставало, и рога сияли ярче. Рога лани.

~~~

Она не хотела с ним общаться, но Архонт был единственным, кто помогал овладеть собой и обновлённым телом. Мета скинула хвост, спрятала в кожу чешую и когти, но не могла смириться с рогами и тем отражением, которое видела каждый раз.

Иногда Орден звал её. В те часы её тело покрывалось пламенем, но чем был огонь для драконицы? Она практически научилась это игнорировать, ведь и с другими Тенями не хотела видеться. И со Старшими.

— У меня в голове так много вопросов, — прозвучали разяще в долгой тишине слова её, гостящей в одном из убежищ Архонта, — но все они только о том, как до этого дошло. Честное слово, будьте прокляты. Я не просила.

— Это было с самого первого дня, дорогая ученица, — он занял место напротив, поставив перед ней второй кубок вина. Пригубив первый, продолжил: — Это было твоей просьбой, но разум слабый не был готов к тому, что может дать сей мир, да тело также разрушится под давлением пыли звёздной.

— Сошла с ума, ага… Когда-то я думала, что для этого достаточно математики. Нет, надо с космическим монстром поговорить, — кубок Мета осушила моментом и скривилась, из-за чего Архонт осуждающе глухо прорычал. Ей же всё иначе: — Теперь ещё и не опьянею. Сидеть и трезво осознавать, какой сокрытый и недоступный мир для смертных. Какой ограниченный.

— Он именно такой, — беседу наставник поддерживал, — но можем ли мы судить теперь его вид через наше восприятие? Мы были смертны, а теперь видим больше, но даже так мы не создания первозданные и до сих пор не видим всей картины мира.

— Я хочу спиться…

Мета подняла руку, ладонью вверх, растирая пальцы друг о друга. Между ними начало искриться и сиять, маленькие фигуры многогранные заплясали вокруг да около, да внутри руки, рук. Нет возможности описать того, что можно увидеть — как запертому в рисунке миру говорить про кубы и шары. Везде и всюду, рядом, изнутри. И это лишь фигуры, когда вокруг — гораздо больше мира, из них состоящего.

— С каждым шагом, — вздыхала Мета, — с каждым мгновением шанс стать той, кто я сейчас, всё меньше и меньше…

Впереди иные цели. Неопределённость.

~~~

Серые камни, чёрный купол небесный бескрайний. В этот раз не меч служил дверью, а украшения тронов и сами они. Мета стояла перед ними, изучала, покуда никого нет более. Сама она металась в мыслях, да сердце трепыхалось, словно было ему, что в пространстве этом принимать и качать. Нет размеренных ударов в висках, но вскоре появилось подобное эхо в пространстве. Тяжёлые шаги.

Мета обернулась. Вид чёрного доспеха бросал в дрожь, но двум душам предстояло рано или поздно встретиться. И тонула Мета в тени Тьмы.

Тьма. Тьма. Тьма тьма тьма тьматьматьматьматьмать мать мать. Мать.

— Никогда не представляла, что наша встреча будет подобной, — речь точная лилась по пространству. Глаза всё такие же: с тяжёлым взглядом, грустные, да смотрящие на прибывшую. — И что после всех ошибок ты придёшь ко мне.

— Я не планировала, — развела руками Мета. — Но это неизбежно.

— Вероятно, ты хотела узнать, почему осталась в то время одна?

— Та… Не. Может, некоторое время ранее это и мучило меня, пока не прожила достаточно. Я сама поступила подобно.

Фигура в латах подошла ближе. Нет шлема, и потому волосы белые плыли по пространству, спадали и терялись в плаще чёрном, усеянном звёздами; переливом красок холста чёрно-белого.

— Скажи, — текла речь Тьмы, — он тоже хотел убить едва дышащее творение?

— Что… Нет! — Мета недовольно сделала шаг от. — Я ведь про совсем… постой… Меня тогда?..

Из ступора её вывело прикосновение к щеке руки холодной. Мета прищурилась в привычке, голову в сторону дёрнула. Нахмурились. Смотрела Тьма прямо в её глаза, в душу, поражённую стеклом.

— Я… Я это видела, — вздохнула Мета. — Не надо ничего мне рассказывать. Я знаю. Хотя нет, есть у меня вопрос, — и, выждав паузу и внимание увидев, спросила: — Почему меня хотели убить?..

— Некоторые смертные думают, что наша кровь даст им силу, — Тьма убрала от Меты руку, да и дистанцию уступила, чтобы последняя могла перевести дух. Всё же дочь была гораздо ниже матери. — Презренные создания, которые ищут величия через жертвы. Только увидев кинжал — всё предрешено было для него.

— Видимо судьба моя под клинком лежать.

— Ты была смертной. И… странной. Таким не место в нашей обители. Но не сейчас, когда ты проснулась ото сна всецело.

— Да, почти, — Мета сложила руки на груди и пнула пару раз босой ногой серую плитку. — Спасибо Архонту.

— Кем приходится он тебе, дитя звёзд?

— Ну, наставник. Учитель. Монстр, до которого я докопалась и который меня вырастил.

Эти разговоры были долгими, касались тем разных, в большей части о жизни Меты и о том, чему её учил наставник. Они сидели в центре мироздания, в центре этой площади, среди колонн, подпирающих рассыпанную по небосводу пыль туманностей. Это место — колыбель всего, а в первую очередь — её.

Если можно сказать, что высшие создания грустят, то это о взгляде Звёздосоздательницы, всё сильнее меркнущем от историй собственной дочери о пережитом и об убийствах, о разрушении и о казнях, которые она несла; и все от имени Ордена, от имени первой дочери Тьмы и её самой. Но куда больше её печалил сам факт бесконечных разрушений и отношению к этому как к повседневности.

«Тогда зачем этот меч?» — спрашивала Мета об орудии со стеклянным клинком, и Тьма отвечала: «Чтобы ломать плохие звёзды, да те, которые не вышли»

Мета даже приняла меч, который изменился на более удобный для неё: одноручный, рукоять чья с цубой, с клинком длинным, изогнутым слегка. «Как мы способны в мире этом форму изменить, так и оружие наше подобно», — Тьма ей объясняла.

Когда Мета решила покинуть колыбель, то, с напутствием, ей разрешили возвращаться. В любое время, с любым тревожащим вопросом или без повода, покуда это её право.

Но Мета привыкла быть одна.

И, спустя неспешные исследования миров, когда её стал раздражать каждый звук и любое дуновение ветра, то она швырнула со всей силы посох в небо. Со всей силой, которая могла быть у неё, чтобы горел, пока летел через атмосферу. Чтобы отражение попало в небытие, чтобы лишилось притяжения, замерло. Чтобы быть там, над смертным миром.

Дышать нечем, да нет ничего вокруг, чего касалась бы она; лишь видит. Её кожу покрывала чешуя, режущая одеяния на лоскуты. Вытягивались ноги, позвонки, и всё равно Мета прижмёт к себе колени, что согнула, да обнимет. Волосы и пряди — грива, плывущая в пространстве, ощущающая тяжесть планет вокруг, их спутников, и звёзд: ближайшая и дальние, во множестве своём превосходящие количество песчинок у самого большого моря.

~~~

Её покой нарушали многократно. Но что же драконице огонь? Мете всё равно на то, как она горела, но окружение её страдало. Когда она хотела руку протянуть к птице певчей, коснуться, чтобы увидеть мир её глазами — вспыхнула она огнём, и перья обратились в грубые иголки, вскоре пеплом ставшие. И травы вокруг, и деревья, и поля. Из-за того скрипели клыки Меты.

Чёрный мрамор ещё никогда так не блестел, переливаясь оттенками голубыми, синими; трепыхался свет, что прожилки белые куда больше походили на сосуды бьющиеся.

Содрогались все. Отголоски, Тени-воительницы разных рангов, Тени-смотрительницы. Даже недавняя знакомая, Рёкани, едва не выронила посох, когда мимо толпы, мимо неё, прошла ярким пламенем Метакарили. Те единицы, которые её знали — с трудом узнавали.

Пылающий силуэт раскрыл обеими руками тяжёлые двери, заставляя эхо дрогнуть от скрипа и треска привычной неподвижности. Пламень в свечах-факелах, вторя, тревожно затанцевал, отбрасывая от проклятых полупрозрачные силуэты на стены.

Их заготовленная речь куда-то пропала. Хранительница архивов чуть не выронила книги и записи, наверняка доказывающие причастность к мирам как к способу уклонения от обязанностей. Все молча сидели в более не изолированной комнате и смотрели в центр, где недалеко от паучихи стояла Мета, собственной персоной, несколько веков разыскиваемая ими и горящая, как горят те, которых стремятся карой лишить жизни, призывая на суд Старших. Только не фениксом из пепла она явилась, а на своих двоих.

Мета была не многословна: то копьё, которое она веками с собой носила, за спиной или в руках, она швырнула к потолку галактик; острие золотое впилось в колонну и та пошла трещинами. Редкие кусочки камня устремились на пол со звонким эхом.

— Моё служение Ордену окончено, — заявила пылающая драконица.

Старшие переглядывались. Одна из них подала голос:

— Твоё безрассудство…

— Угрозу от наглости отличает только наличие власти, — рыкнула Мета.

Чудовище. «Как дикое животное…» — думала она о себе, да вспоминала, что подобно мог вести себя Архонт, которого воспринимала она за монстра. И стала такой. Она не судила в этот момент себя, но всё больше понимала разницу прошлого и нынешнего. Этому способствовало и её отражение в чужих глазах: ни одна из Старших Теней не рисковала более начинать речи, ибо не знали они, с чем столкнулись. Их молчание привлекало чужое внимание нижестоящих, проникающее через открытые двери.

Взгляд только одной не менялся — Госпожи Мрак, сидящий в центре между Старшими, напротив дверей, напротив Меты. Но можно ли приписывать эмоции безразличной бледной маске?

Дымчатая рука слегка взмахнула. Пространство начало вибрировать. Все души, которые были — обратились дымкой, а пламень прибывшей утих. Это не изменение пространства — это изменение его угла наблюдения, и всем, кроме Меты и Мрак этот взгляд стал недоступен.

Фигура в маске плавным дымным силуэтом спустилась, чтобы обе были на одном уровне, как и полагалось им по статусу. У Меты не было крыльев, у Мрак — явной оболочки, и черты их как роднили, так и на разные стороны отбрасывали.

— Значит, мать не выкинула идеи о преемнице, — донеслось от маски.

— Хм, это как? — Мета изогнула бровь. — Не особо понимаю. Но плевать. Я не хочу тут находиться больше, отстань от меня со своим Орденом.

— О, звёзды, как далеки наши мысли.

— Ничуть, но нет желания речи толкать. Надоело быть проклятой.

— К несчастью твоему, проклятие не снять, — отвечала Мрак, — ведь оно принадлежит оболочке мира того, и тело твоё всегда будет гореть. Что до дел Ордена, то быть тому, сестра, упоминания о тебе канут в Лету.

— Твари вы все. И придумала ты отвратное, — Мета сплюнула, но мало что это действие значило в размытом пространстве.

— Это работает, а потому продолжится. Кому-то необходимо остановить разрушения мира.

— Разрушение на разрушение менять. Что ж может пойти не так? — язвила драконица.

Мрак медленно взялась за край маски и сняла. Не с лица, покуда не было его. Ничего не было, кроме замерших в пустоте и тёмных лентах двух голубых глаз, любопытно смотрящих по сторонам и на собеседницу. То, что для других оставалось тайной.

— Мы все платим жертву, — молвила она откуда-то из нутра призрачной оболочки, — и ждём, когда мир остановится, ведь явится куда худшее проявление наших пороков. Мы дарим время тем, кто может дышать и чувствовать. Обмен не равный и никогда не был таким. Как и вся вселенная. Что до твоего воплощения… невозможно маловероятно. Осознаёшь ли ты, сестра, насколько низким шансом бытия владеют все происходящие моменты в твоей жизни?

— Уж я-то осознаю… И потому уйду, сделав себя куда более невозможной.

— И будешь первой такой.

Золотое копьё со скрежетом покинуло мрамор стен, чтобы встретиться с ним же на полу, в самом центре трагического помещения. Его лезвие настоящего рассекло то, что было, и то, что будет. Метафора, звон которой оставался значением прямым. Знаком, что разговор окончен и фигуры вокруг могут принять облик.

Но драконицы среди них уже не было.

~~~

Этой тишине не было конца. Что самое странное — некуда бежать, и причина в том, что не от кого. Любопытство приводило во многие края, но всё чаще Мета видела повторения того, что было на её пути ранее, а всякие тайны мирские быстро открывались. Она получила ключ ко всему, но применяла его всё реже. Запертые двери начинали нравиться больше, ведь оставляли надежду на что-то новое. Всё это — метафора планет и систем, до которых она была далека; она не стремилась более попасть туда.

Иногда она общалась с наставником, но с каждой встречи напрягалась и сторонилась его, покуда не понимала его возможностей, его власти и того, как он вёл себя. На вопросы были ответы, но абсолютно далёкие для неё. Их опыт отличался, и эта дыра восприятия теперь зияла.

— Значит, у тебя будет свой путь, — заключил Архонт под конец очередной встречи.

— Да куда идти-то?.. — махнула она рукой. — Всё, стена.

— В стенах бывают двери и арки, да всегда можно разобрать их до основания.

— А может я не хочу? Не хочу знать, что там? Что потом?

— Я понимаю твой выбор, покуда он подобен моему, но скука и уныние сожрут тебя, Мета.

— Быть костями не впервой, — разводила она руками.

И она отправлялась туда, куда не приходил Архонт. Было во вселенной то место, до которого добралась она, куда не ступала лапа его. Там, где четыре трона обратили внимание своё на бесконечность тёмную.

Здесь нет места дверям, но чувствовала она, что может их открыть и хочет. Здесь нет пути, нет края, нет дорог, и потому по вымощенной серости она шла прямо, в одну из сторон, если та ещё могла быть.

И встречали тогда её туманы густые, в которых перебывало свечение неясное, форма без точности. И песни, язык которых Мета не понимала; мелодия, которую не могла она опознать и приписать какому-либо инструменту. Только земля под ногами осязаема.

Но своё неодиночество Мета чувствовала иначе, а с этим начинала видеть иное мельтешение и слышать слова без смысла. Трели.

«Она не слышит нас! — один из голосов уверенно звучал, который прибывшая пыталась обнаружить, голову крутя; и тогда голос продолжил: — Вот, так она понимает! Вот так!»

«Смотри, как крутится! — второй голос раздался, но был куда более ласковым. — Бедное творение звёзд, как она сюда попала?..»

«Смотри на рога! Смотри, какие черты! — третий голос, отличавшийся звоном, разбавил их речи. — Почему она не видит тогда нас?»

«Смертная! Смертная! Смертная!» — звучала в унисон вся троица, меняясь местами, разносясь эхом. Они повторяли одно и то же слово из разных областей тумана, что Мете казалось, будто голос, который был далеко в один момент, в другой — кричал прямо под ухом, что приходилось на боль закрываться.

Щебет речей утих. Туман слабел. Сияющий, он местами темнел, и это пятно тёмное, этот крупный силуэт всё явнее напоминал птицу. В другое мгновение тонкие когтистые лапы ударились о землю и весь корпус оперённый наклонился, зашатался, шурша алыми перьями, из-за чего Мета отступила на десяток шагов. И так могла увидеть лучше воплощение. Тело птицы скорее павлинье, ноги — цапли, хвост — ткача бархатного. Размерами же крылатое создание куда крупнее гарпии: выпрямившись, она была в три раза выше Меты. Сжалившись, птица склонила голову. Не скупившись на внимание пристальное она взирала на прибывшую совиными глазами неморгаючими на бледном лице человеческом. Да только черты людские безобразил нос со ртом сросшийся в нечто вытянутое и клыкастое, аки клюв зубьями улыбающийся.

— Личико, личико знакомое! — второй голос этой птице принадлежал. — Дочь Звёздосоздательницы, не иначе! Похожа, похожа.

Пространство содрогалось на каждый шаг и взмах крыла, тем более, что и два других голоса обрели форму, которая отличалась лишь цветом оперения.

Троица обходила со всех сторон прибывшую. То клювом попробуют коснуться, то лапу протянут, чтобы тронуть — и тогда эту когтистую конечность Мета схватила в ответ. Зелёная птица дрогнула, резко забила крыльями, щебеча: «Пусти, пусти, пусти!» — это был третий голос, самый звонкий.

Мета послушала и отпустила, покуда после от неё стали держаться на почтительном расстоянии. Да, у неё на поясе всегда был меч, но мало что он значит он для созданий перед ней.

— Дитя, — первый голос, уверенный, звучал со стороны синей птицы, — как ты попала сюда, в обитель нашу?

— Пешком долго шла, — вздохнула Мета. Она следила за птицами и замечала черту неприятную: когда они говорили, то лица их не двигались. Оболочки их воплощённые созданы только для неё, но никоим образом не были проработаны подобно живому. Очень красивые куклы.

— Но твоя оболочка проклята! — донеслось от зелёной птицы, пушащей гребень на голове. — Сбросила бы, как и сестра твоя!

— Глупости, — ответила ей красная, — глупости это, у старшей не было оболочки никогда! Да и у младшей!

— У младшей форма была, — синяя опровергала. — Была! Я видела!

— Да как ты видеть могла? — две ей в ответ возмущались.

— А вот и могла!

Болтали птицы без умолку. Они были так увлечены разговором о воплощениях, что дали этим Мете возможность осмотреться, ведь ныне в этом смысл появился. Окружение менялось. Вместо тумана, вместо пыли — сады, и в центре их стоял инструмент трёхструнный, размером титанический, от которого цепочками шли нити сияющие в небо бескрайнее. Струны инструмента также не одинаковы: одна из них была короче.

Со взмахом резким синяя птица подлетела к нему, когтистой лапой перекрыла инструмента гриф. Держалась, пару раз когтями ударив по средней струне. Она переговаривалась с другими прежде, чем вернулась на землю, прыжками процокав от творца музыки к остальным.

— И всё же вы решили для меня показать это место, — Мета посмотрела в глаза каждой птицы, лишь отметя, что не запоминает их радужки цвета, что в памяти для неё останутся странные глазницы с точками. Наверняка она не видела правды, не увидит. — Это странно. Вы могли не делать такого. Тут всё равно всё ложно.

— Не можем, нет, пускай и ложно это, — синяя птица ответила за всех. — Это неуважение. Даже если не видишь! Тогда показывать надо нам. Показывать на твоём уровне, дитя звёзд.

— Почему?

— Ты равна нам, — ответила в сей раз краснопёрая. — Если ты тут — значит равна, — затем она подошла к инструменту и поправила клювом колышек другой струны. — Всё равно ты смертная!

— Смертная! Смертная! — две другие вторили.

— Всё равно не увидишь то, как видим мы, — продолжала красная. — Даже если возвысилась. Рождена в оболочке, ограничена оболочкой!

— И видим мы, что ты связала энергию своего бытия с миром тебе чуждым, — синяя услышала не озвученные мысли прибывшей в их обитель, — но это только грань одна из всего мира, и тратила ты на понимание её века для тебя бесценные.

Пространство пронзил скрежет, и все тотчас обернулись в сторону звука, к источнику, который они и воссоздали. То — инструмент и короткая его струна, покинувшая гриф от лёгкого движения когтя зелёной птицы.

— Проклятая! Проклятая! — щебечет та. — Всё чаще покидает, всё чаще фальшивит! Нет смысла в её мелодии, утихнут мои песни!

— Почему она короче, одна из трёх? — спросила их Мета.

— Её мы отдали на тетиву для лука Судьбоносца.

— Хм, а скажите-ка, — продолжила расспросы Мета, перед тем закрыв свой разум от вмешательства чужого; и от сего три птицы содрогнулись, переглянулись, — он как бы… брат Тьмы?

— Да, да, родня они, четыре чада звёздной пыли! Воплощения бытия!

— Хорошее у меня семейное древо, — усмехнулась недавно смертная душа, — но разве не я младшая у Звёздосоздательницы? Почему для вас без формы я?

Птицы не дали ответа должного. Они перешили на речь для Меты чуждую, щебетали без остановки, кричали, кружили на лапах у инструмента или пришелицы, взмахивали крыльями, летали и неприятно кошмарили пространство, покрывая его своими выпадающими перьями, кои в туман сияющий обращаются. Драка да ругань, не иначе.

Шелест листвы разогнал их, как и огромная зелёная лоза, пронзившая пространство. Троица утихла, к земле пригнулась, позабыв про длинные лапы, сидя теперь словно куры.

В тумане было ещё что-то. В этот раз оно не выходило оттуда, но Мета ощущала внимание на себе, словно то взгляд прямой, тяжёлый. С ней не говорили, но она чувствовала с той стороны тоску и боль, и та была так тяжела, что внушала эти чувства всему окружающему. Чувства ошибки и обязанности, так и не нашедшие никаких объяснений.

А затем всё скрылось под завесой блеклой, будто место тут только серому камню, туману и небесам чёрным, звёздным.

И это вынуждало Мету покинуть это место.

~~~

Встреча с миром высшим произошла тогда, когда она не ждала. Когда смотрела на закаты долгие планеты дальней и пустой, для которой родная звезда была меньше собственных спутников блеклых.

Тишину разорвал лязг, но куда более редкий, хоть и всё также следующий шагу равномерному.

— Да, привет… — едва повела ухом Мета.

Тьма села рядом. Само её явление привнесло в мир ветра тяжёлые, осязаемые, которые тотчас сдвинули волосы обеих, порождая шелест за ушами. Шелестели и одежды, и если Мета носила всё такое же, но свободнее, то в сей раз Звёздосоздательница была частично в латах чёрных, частично — в платье длинном из больших лоскутов многих, также следующих ветру. И пояс плыл по пространству, делая своей блеклостью видимыми потоки на черноте небесной. Плащ с нею всегда был, но в сей раз стал одинокой чёрной нитью.

Возможно, всё это никогда одеянием и не было.

— Сейчас везде ты… — заключила Мета.

— Я слышала о встрече, — подтверждала Тьма. — Возможно, это было рано для тебя.

— Смысла во времени нет. Рано или поздно… было и будет. Результат один в любом исходе.

— Мне жаль, что я не встретила тебя тогда, но больше и не появлялась ты.

— Не для меня ваш мир. Да и где… ха… среди смертных тоже… не моё.

Мета надрезала ладонь, чтобы вытекла кровь, чтобы вспыхнула пламенем. Нет от этого огня привычного тепла, которое бывает в руках смертных; пропитан этот холодом могильным и сырыми мелодиями цветов хрустальных. Всё это лишь навевает воспоминаниями о прошлом.

— Не знаю, чем заняться, — подытожила Мета.

К ней протянулась ладонь чёрно-белая, открытая и держащая на себе пыль. Когда ладонь наклонилась, то тяжесть пошатнула Мету и прибило к земле её руку. Мельчайшие песчинки пробивали тяжестью кожу, прошивали куда хуже иголок.

Всего мгновение, но после него Тьма тотчас забрала, что подарила. Всё вернулось в её ладонь, которая выше была, на второе мгновение ставшая тяжелее для частиц, не уничтоженных огнём проклятым.

— Прости, — прозвучал голос Звёздосоздательницы. — Этому учить долго, но не лежит к тому твоё существо.

— Спасибо за попытку, — с трудом для себя произнесла Мета, — но это было очевидным.

Тут были звёзды. Далеко, но всегда своим светом касались планеты. Могут казаться одинаково крошечными пятнышками, но все они отличались в своём всестороннем величии, кое способно ослепить и уничтожить одной лишь ошибочной близостью — один неверный шаг.

Вероятно, великая удача в том, что звёзды пылают и сияют; что эти прожорливые гиганты молчаливы. До костей доберётся холод от мыслей, что всё небо начнёт петь или орать, кричать, говорить, осуждать. Будут ли их голоса столь же мощны и разрушительны, подобно свету и теплу их?

— Скажи, — молвила Тьма, — учил ли тебя тот монстр хоть чему-то о создании?

— Архонт? Нет. Хотя наверняка что-то знает. Мне это не нужно было тогда.

— Но рогами одарил.

— Так себе дар, — засмеялась Мета. — К чему о нём вспомнила?

— Он обещал встречу, но найти не могу его, да и он меня. Может ты…

— Вот как, — невнятно бурча, Мета поднялась. Позвонки её, вновь обретя долгожданное движение, ярко хрустнули. — Тебе его имя нужно?

— Я не…

Но Мета произнесла его имя. Единожды. Точно через клыки провела каждый звук, который мог обратиться в любую букву или руну любого языка.

И после она устремилась прочь, не обернувшись более в сторону сломавшей ей идиллию одиночества.

— Встреча с ним… Надо было начинать с этого… Тьма.

~~~

Время, как измерение, теряло смысл. Без дела всё казалось долгим и только сон дарил равновесие, позволяя забыть или проскочить один отрезок. Можно и шагнуть через стекло в другое время, в другое место, но это не остановит ту всепоглощающую тоску, с которой она в то мгновение была.

Если и было течение, то она по нему плыла. Физически, в воплощении чудовищном, взирая на мир устало. Мета не находила места в обители, но плавать рядом в потоках тумана было похоже на что-то очень давнее, очень смертное, что-то успокаивающее. Сияние и блеск не будили её, а тяжесть звёздная сродни тяжёлому одеялу, лишь помогающему в поиске покоя.

Но в один час тишина прокричала, и крик её заглушил пение всякой жизни рядом. В тот час молодая звезда сияющая, собранная из потухших костей предшественницы, обернулась во всепоглощающую пустоту.