Падальщик-Король

Глава 24. Звёздорезы

В блеске отчаянного тускнеющего света его путь. Плавный, резкий, запутанный, он вьётся по крупицам звёзд. К намеченной цели.

Всё, чтобы в яркой громогласной вспышке, раскатами пробежавшейся по небу, он расправил в развороте крылья. Навстречу воздуху, тяжести, потокам ветра, дабы в них нырнуть, окунуться, погрузиться.

Он открывает глаза.

Руки тонут в попытках схватиться за что-нибудь, а крылья не чувствуют опоры. В то же мгновение он кубарем падает оземь и катится, оставляя за собой электрический разряжающийся след.

Растопырив лапы он останавливается. Прижатый к земле, к холодной поверхности, трещащей по швам. Двигает неготовыми крыльями. Целы. Хвост тоже плавно гуляет за спиной. Грива дыбится и локоны взъерошенной зазря шевелюры лезут на глаза.

Архонт хмурится, высовывает язык, пробуя остывающий не первый час воздух. Яркие отблески чего-то живого сильно разбросаны. Даже пыль не зависает, не лезет в прижатое к земле лицо; мало оставляет отпечатки на теле.

Подобно коту, опираясь на передние длинные руки, на фаланги крыльев, падальщик медленно крадётся, осматривается. Холодно, темно и снежно. Ничего живого, но вода явно была, коль замерзала и хлопьями столь редко скоро оседала; коль тонкими узорчатыми дорожками инея она огибала израненную взрытую поверхность. Прорехи земли становились едва заметными оврагами, в которых утопали лапы. Снежного хруста почти не слышно.

Архонт сел, устроившись на земле и притянув ноги, хвост, сложив крылья. Когтями соскрёб снег, слепил из него шар, немного грязный от пыли и клочков земли. Сопротивления почти нет, а по ощущением — в руках небольшая гиря для измерения пищевых продуктов, которые бывают на многих планетах. Возможно, что и тут. Когда-то.

Падальщик нахмурился. Потёр запястья рук, щиколотки своих длинных лап. Прошипел, соскребая снег и осыпая свою шею им. Дымился. Ворчал. Прошёлся снегом по плечам, замечая, как на грязноватой белизне оставался след как от копоти.

Параллельно этим делам он осматривался. Окружение напоминало город прямоугольниками зданий. Но тихо. Пусто. Даже мор оставляет за собою след, а тут ничего. Никого. Даже Костяная Леди могла оставить что-то в наследие после своей косы.

Когда-то это место, в котором он случайно оказался по отношению к планете всей, могло быть парком. Он соотносил это. Большая площадь с плодородной землёй, какие-то скульптуры, остаточные заборы, сети. Высокие искажённые наросты были здешней флорой, вероятно цветущей. Редко у корней лежали куски тканей.

— Неужто опоздал… — промычал затем Архонт, мелодично, потирая шею. Он навострил уши, но не смог уловить эха своих слов. Даже ветра. Только в черепной коробке отзвуки его речи от стука зубов. — Хм… Что-то случилось или из-за потери контроля, или из-за трагедии иной. Ткущая не особо любит подробности мне говорить, как я погляжу… Хм, Мэтью? Ха-ха…

Прохрипев глухо, он поднялся, не переставая тереть снегом ноющие конечности. Он продолжал рассуждать вслух, словно это должно было хоть чему-то придать существование.

— Выходит, что у нас, себя и меня, есть переменная, которую я не знаю или упускаю ввиду отсутствия всей информации, или же желанием отрицать вероятность… Намёк на мою забывчивость тоже может прийтись не случайным, но мне ли знать? Теперь и цель меня не ждёт здесь, однако и не исключить, что тут могли остаться детали и следы того, где искать мне дальше, как, сколь далеко. Что же до произошедшего в сий мире… Хм.

Он окинул взглядом опустевшие от жизни площади. Те места, где находились скамеечки перед неработающим фонтаном, а рядом с ними погасшие фонарные столбы. Или указатели с цельными символами языка мира. Архонт прошёл уже на своих двоих, присматриваясь к деталям. Какие-то таблички, тряпки, брошенные и покрытые ныне инеем, чашки, катящиеся из-за соприкосновения с лапами и блестящие яркостью отражений. Всегда была деталь, которую ему пришлось осознать; время относительно, а сейчас — слишком поздно.

Он посмотрел на небо.

И твердь была в трещинах.

Чёрной пеленой пространство, в котором утопали разбитые обломки звёзд. Их свет и сияние текли неровным узором, искажённым потоками. Как в чёрную густую краску крупными каплями упала белая водянистая, оставляя за собою разводы.

— Теперь… всё прояснилось, — медленно проговорил Архонт, прикрыв разрезанный рот когтистой рукой, осознавая очевидность всего.

Он подобрался к табличкам, пытаясь выявить, что рядом с ним, рядом с парком. Здания, улицы, важные места и космопорты. Последние стали приоритетны. Падальщик последний раз осыпал холодным снегом себя, свои шею и конечности. Внимание только к тому, что требовалось, несмотря на шипение и жжение.

Осторожные блуждания с целью изучения местности и часто, после очередного искажения узора на небе — повторное жжение, заставляющее кончики фаланг трястись. В глазах мутнело, и он их протёр. Взглянул на свои тёплые в мире этом руки, чтобы увидеть размазанную по серой коже красноту. Тяжко выдохнул через клыки, и то было сложнее с подобной атмосферой.

Архонт шёл к площади университетов словно с возвышенности, замечая ниже проявляющуюся стеклянную сферу с намеченной картой на ней. Гордые вывески, которые не двигались ветром, компактные киоски, померкшие магазинчики, наклонившиеся от искажения основы. Что-то копошилось. Дальше. Тёмным пятном. Архонт замедлил шаг. Остановился.

Он осматривался. Сложил руки за спиной, перехватывая одной другую и потирая запястье. Его рога и глаза гасли, его редкое дыхание через клыки пропало совсем; даже в черепной коробке не отражалось, оставляя только скрип позвонкам. Падальщик поднял когти пальцев и сделал шаг вперёд, беззвучный, осторожный, но тёмное пятно тотчас дёрнулось.

Архонт выдохнул последнее из лёгких. Усмешка осталась в его же мыслях: «Так глупо. Энергия всегда даёт видеть то, на что не смотришь».

Взгляд его окинул стороны, словно где-то затерялся выход, но, к его разочарованию… Шаг за шагом он медленно шёл по площади, в сторону пятна.

И длинные ступни его медленно тонули в углублениях среди холодных хлопьев — то трещинки плиток и асфальта, что разбросаны на пути, словно от мощного удара. Углубление за углублением, а их осколки путаются под пальцами, резво отскакивают от когтей. Разбиты стены, разломаны. Шаг за шагом, всё ниже и ниже.

Инеем покрывались его грубые ресницы, скрывая взор краснеющими пятнами. Текучее размытое пространство планеты, искажённое бедами своими и волей чужой. Но он горделиво молча шёл, не сводя взгляда и расфокусированных зрачков с цели. И эхом в черепе ныне отражалось редкое биение уставшего древнего сердца. В движении ему так не хватало холодного воздуха, чтобы омывал пасть и охлаждал ветвистые во всём теле лёгкие. Жар боли, растущий из сердца, медленно покидающий с кожи. И дрожь в фалангах предзнаменовала очередную яркую вспышку небосвода над головой.

Ещё десять шагов. Архонт остановился. Одна нога встала у другой, медленно. Он смотрел на тёмное создание перед собой. И нет в мире цвета, который опишет его кожу — только его отсутствие. И не описать ту бледную шерсть на голове его, на спине его, поскольку это — все цвета, которые могли бы быть единовременно; свет, но не сияет. Шевелюра, сплетённая местами когда-то давно в небольшие косички, запутанные, небрежные, словно века прошли с того момента.

Тот, кто бережёт тишину для своих звериных поникших ушей. Тот, в чьих когтях тонет всё, чего они касаются. Его одежда — разодранные в клочья обмотки синеватой ткани и разорванный плащ, держащийся в заколке из птичьих черепов. Плоские его ноги, ступающие на землю тяжёлой тенью. Блестят на одной из них золотыми бусинами чётки, когда-то украшающие шею ожерельем древним.

Он не лишён рогов тяжёлых пурпурных, как бараньих закрученных, похожих на изящную корону из терния. Чужеродной ящерицей вился его хвост, ни толстый, ни тонкий.

Чёрное пятно, которое не поворачивалось; ему это не нужно. Он знал, кто рядом.

Это понимал и Архонт.

Падальщик смотрел на то, как самое бессветное порождение миров изучало стеклянную сферу. Стоял на пути и молчал. Недвижимый.

Это было самым ужасным эхом в жизни. Всё, что возможно слышать — лишь собственную тикающую жизнь. Как стынущая в жилах кровь отставляет в сторону барабан, по которому всё реже и реже била. Как затихало сердце, не чувствуя привычного ритма. Они стремились затихнуть, но приходилось бить. Громогласно в тишине, сильными ударами тревожа внутренности.

Архонт взирал на мир, покрытый холодом и беззвучием, подобно стынущий. То, как в последний раз он чувствовал объятия умирающей неправильно звезды, разодранной в небе, словно кровожадным хищником мягкотелая дичь, но не пищи ради — ради забавы.

Падальщик понимал, что всё потеряло смысл; ещё с момента первого шага. Уже нечего остерегать.

— И назвали имя твоё или ты пришёл в этот мир сам? — Архонт разорвал тишину, которая мучила его. Глухим эхом на планете, но в черепах звонче единственного ручья в лесу. Он знал, что его услышат даже в этом мире, в этой атмосфере. Тот, кому эти слова — услышит.

Так и было. Отвлёк от мыслей. Тёмное создание дёрнулось. Не ответило.

— Как пожелаешь, — бодрее продолжил говорить падальщик. — Пускай будет так. Уже нет разницы в совершённом, не откатить прекрасную планету к моменту, когда не пришлось всем умирать в объятиях и с потерянными надеждами о звёздном вечном свете.

— Шумят… — раздался в черепе голос. Он прошёлся по улицам чудовищным эхом и треском стёкол, нарушая мир. Это не просто его речь. Это мировая воля в резонансе разрушения. — Молчи.

— Ах, тебе не нравится речь моя?

— Много говоришь, — тёмный силуэт сдвинулся, сделал шаг назад.

Того хватило, чтобы лучше рассмотреть сферу, на которой под картой замерло время. Крупица возможности для поиска неизвестной переменной.

Архонт и иное видел. Он понимал, как стало всё темнее, как покрывались мраком улочки. Не будет звука перед грядущим ужасом, поглощающим свет. То, чего не заметить, кроме иллюзий из серых глаз.

Он мог просто молчать. Не было смысла. И разницы. Посему и произносил дальше:

— Мог и поучиться. Это надо видеть: как от речи текущей тают, как тянутся слушать, узреть душой. Это песнь первородная, что ноты расширила иными звуками.

— Раздражаешь, — силуэт дёрнулся вновь.

Торс удлинился, как и ноги, руки. Они поплыли и заимели блеск. Нарастающая металлическая броня в острых сегментах. И длинная шея медленно повернула трёхглазую голову. Как разделены они, с острыми зрачками, между густыми белёсыми бровями и под жёсткими белыми ресницами. Зрачки, которые медленно направили внимание к пришельцу.

Правый глаз блестел в фиолете, левый — в голубом свете. На лбу, как налитым кровью, смотрел на горизонт острым зрачком вширь повёрнутым.

Широкие ноздри грубого носа резко двигались, словно хотели захватить собою остатки воздуха. Или учуять то, что выдыхал пришелец.

Он скалился. Архонт шелохнулся, отступил, прижал уши. Ему не нравилось, он мотал головой, но не мог отвести взгляда от трёх миров. Не мог не смотреть, как за губами, как порезанными, прятались рядами треугольные зубы. То, как нижняя челюсть делилась на две, имея меж собою клыки подобные.

Как сильно исказилось всё Архонт только сейчас прозрел.

Падальщик был бы рад драконить своим явлением и дальше, но мог вымолвить перед ним только одно:

— Что же ты наделал…

Руки чёрные дёрнулись, и длинная шея кинулась вперёд.

Падальщик уклонился, ретировался. Громадная пасть была готова сжать серое тело, прокусить до мозга костей и сломить.

Каменные дома словно ткань разорвались от витых рогов.

Архонт бежал. Где мог — на двух, где приходилось — на все четыре, все шесть. Бежал, он не мог взлететь в этом мире. Пытался расправить крылья, пытался в молнии издеваться над атмосферой уже почившей, но не мог. И монстр оставался позади. Но не его чудовищная свита.

Рушились дома, построенные тяжёлым трудом многих лет. Разрушались следом за миром все тонкости, из которых он был сплетён. На столике собранный паззл разрушился под ударом тяжёлой лапы, словно и не должно их быть.

И Архонт от этого бежал. Оглядывался, чтобы заметить титанических дракониц, разрывающих себе путь. Ползли, пробивались своими телами. Явленные как из неоткуда, преследующие тревожащего покои.

Только бежать от скалящейся сероокой своры. Как их заточенные острые камни на теле рассекают миры, как их зубы начинают сиять в огне грядущем. Им ничего не стоит откусить львиную долю этой планеты. Также, как они и разрывают в клочья звёзды.

И всё, что спасает Архонта — грохочущая вспышка молнии, в которой он пропал. Исчез, несясь по миру, чей свет пока не поглотили до конца.

Пока.