Падальщик-Король

Глава 38. Эпизод V: Разбитое зеркало

Некоторые вещи отражаются неправильно: искажены, плывут, расходятся. Это следствие нарушения поверхности, случайное или намеренное. Нередко поверхность бывает сломана, отображая на себе два, три, десяток или сотню вариантов реальности.

Но кому-то следует решить, что является, если не истинным, то достаточно правдоподобным.

~~~

Архонт не в первый раз наблюдал, как к нему возвращалась ученица, всё сильнее теряющая рассудок. После того дня она старалась не показывать эмоций, как и ранее, но если боль тела можно стерпеть, если можно понять, что некоторое идёт бесконтрольно из-за задетых нервов — моральные терзания о реальности происходящего уничтожали и без того привыкшую к смертной жизни душу. Даже если большую часть этой жизни Мета прожила иначе, то невозможно было вытащить то, что привито с детства.

Но чего Мета не знала, так это всех способностей чудовища, которого звала наставником. Архонт давно следил за ней, особенно после её вмешательства в его жизнь. Ему не близка такая черта, как любопытство, но тратить зря века на обучение той, которая так отчаянно жертвует собой? И во все её скитания он не вмешивался, даря ей возможность доказать, кто она есть, вместе с тем сшивая в голове своей дальнейшие шаги.

Что до первой встречи, то произошла она гораздо раньше, покуда он стремился к уединению, а на тихой планете с озером внезапно почуял странную кровь и гарь; и если бы он мог испытывать удивление, то именно оно в тот момент произошло, ведь наблюдать за тем, как юная особь танцует на ножах, травмируя себя — зрелище необычное. И отвращали её попытки ругаться, но куда больше тянуло понять, что служило мотивацией для такого действа.

Она неоднократно возвращалась к этому, каждый этап жизни, если не считать её бега от Ордена. Старалась танцевать, чтобы движение было плавным, а ран появлялось меньше. Архонт мог предположить, что это — чья-то традиция, инициация, которую она пыталась повторить, но он не мог спросить, покуда это раскрыло бы его. Потому молчал и наблюдал за провалами или успехами, с этим подталкивая на тренировках к совершенно другим движениям, чтобы отвыкала от обыденного.

Но этого он не видел последние дни. Блудная дочь вернулась, но не её сознание. Она сидела перед озером, смотрела в воду и обнимала себя, если не держалась за голову. Он это мог наблюдать, и только подобным образом, покуда она сама не покажет всерьёз то, что на ней отразилось. Это было единожды. Но вся скрытность её не поможет в борьбе с очевидным: сознание явно не готово ко всему.

И монстр то понимал. Ровно как она не говорила прямо о том, что было, так и он не сообщал о том, что думал об этом. И что хотел сделать.

~~~

— Да я ненавижу его! — выкрикнула Мета, бросая куда глаза глядят копьё. Последнее звонко разбило воздух и вонзилось в землю.

Архонт не видел смысла в том, чтобы сказать, что этим действием она проиграла. Это было очевидно и, следовательно, хватало взгляда.

— Бейте меня уже, ну, — ворчала она.

— На данном этапе оно тебе не принесёт ничего нового, — парировал Архонт. — Копьё не твоё оружие, и это следует принять.

— Оно создано против чумы, для Теней… А я…

Мета впервые узнала, что такое подзатыльник. С лапой монстра эффект был соответствующим, так что её знатно пошатнуло и пришлось постараться, чтобы не упасть.

— Эй! — она возмущалась. — Я не ребёнок!

— А очень похожа. Птенец, не желающий учиться летать и громко чирикающий, чтобы покормили. Выпадешь из гнезда и открываешь рот на ползающего рядом червяка, дабы он сам прыгнул в твой жёлтый клюв.

Эти сравнения её побуждали идти опять к копью и выдирать его из почвы. Архонт следил за этими попытками, где-то у себя отмечая, что ранее всю неприязнь Мета демонстрировала чаще и сразу, как уставала. Тут она откровенно сдалась с самого начала, хотя копьё с ней не первый звёздный месяц. Ей нравился меч, ей нравилось импровизировать и учиться обеими руками использовать приёмы, так или иначе повторяя или зеркаля. Как подобно поступать с копьём — она не видела. Ей невыносимо было от новой обязанности перед Тенями — всегда носить златое орудие с собой.

— Что именно тебя останавливает в этом, Мета? — раздался голос прямо над её ухом.

Она не дрогнула. К таким фокусам привыкла, как и к сокращённому имени, в котором видела больше искренности и правды. Это вынуждало соответствовать.

— Не знаю. Что именно из всего — не знаю.

После этих слов Архонт остановил едва начавшийся поединок. Учёба на бою не заканчивалась, и здесь уже он видел, что Мета упёрлась в своё небо. С камнем в лапах заставлять лететь выше бессмысленно.

Он повёл её за собой. Туда, где другой мир полон воды и сырости, болот, но лишён дождей. Вместо этих рябящих стен были постоянные туманы. То, что Мету нервировало; вероятно, потому Архонт его и выбрал.

— А Вы помните свою жизнь? Когда смысл в этом слове ещё был? — начала она. Это было нападением, определённо. Архонт не противился, кивнул, чтобы выслушать дальнейшие вопросы ученицы: — Что… гм… Какие тогда были чувства?..

— Чувства? Мне они не ведомы в таких определениях, к которым привыкли тебе подобные, — он подошёл к одному из многочисленных озёр, в котором ветра и течения ещё спасали суть: берегли от участи болот, в себе кости хоронящих; земля на берегу поглотила когти, и те от веса, и он за этим смотрел. — Я не имел ни малейшего отношения к органическим формам жизни, пускай и возможность изменений в ту пору была.

— Это как?.. Кем были?

— Сего знать тебе не обязательно, оно в прошлом.

— Зачем тогда органика? Всё это… — Мета поправила ремни на теле, удерживающие копьё. — Как ни гляну — так моё, хм, "органическое" окружение больше о технике говорит. Менять части проще, боли нет такой, модернизируй и улучшай как только возможно.

— Регенерирует свободно живое тело, восстанавливается с мелочи, избегает парадоксов естества, — ответом плавным возражал Архонт. — Весь код лежит рядом, всегда под рукой и в ней, а способность преобразования одной материи в другую, да в энергию, чтобы обратно — очень облегчает бытие. Примитивным формам проще разрубить на части себя и использовать чужеродное, ведь нет у них возможности подобной моей.

— Понятно… — вздыхала Мета.

— Ты хотела узнать про чувства лишь из-за того, что не понимаешь свои. Всё, что может предложить тебе наставник твой, так это слова о том, как он проснулся.

Так и ходили они у умирающего озера, вдыхая окружающую холодную сырость и давая земле принимать их следы, постепенно пропадающие, словно никого и не было. Нет прибывших сюда, нет этого разговора, нет этой истории.

У наставника голос был красивым, несмотря на чудовищные ноты и утробное эхо; этим голосом текущим он певуче рассказывал, да так, что перед глазами Меты история ладьёй в речах его плыла.

О самом-самом прошлом, Первом мире, Архонт не рассказал подробно; избегал. Однажды всё рухнуло, твердь с неба упала в воду и огонь — с тех пор всё пропало навсегда. Он вспоминал, как пели птицы из стекла и что подобного более не слышал, не находил теперь звенящих трелей. Единственный акцент из всего прошлого, что думала Мета: «Либо он скучает по этим птицам, либо что-то другое пытается не вспоминать».

Рассказывал Архонт о том, когда очнулся ото сна долгого. Проснулся в огне, в грязи, на самом дне, и там было куда прохладнее, чем подниматься выше, да крылья его не летали: не носящие мембран фаланги не поднимут тело потоками воздушными. Прибитый к земле стал падальщиком, покуда приходилось есть всё, что падало с небес тогдашних.

Выглядел он куда хуже самой Госпожи Смерти, покуда кости его местами ещё держали жалкое подобие кожи, куда больше напоминающей лоскуты разодранного плаща. И осознал окончательно своё положение с упавшим к нему зеркалом, в отражении которого увидел не голубые глаза, а красные, залитые кровью от боли и жара. Увидев понял, насколько изменился. Им долго движила потребность вернуть всё, как было, но со временем привычно стало тело: восстановившись, пусть частично — форму обрело. Да адаптация в нём гораздо легче и быстрее шла, чем мог предположить когда-то: способно тело помнить без него как действовать, шагать.

Наставник не рассказывал деталей, через что прошёл; поведал, что пришлось одно из крыльев приспособить под защиту — достаточно, чтобы понимала ученица, что речь об очень долгих битвах шла. Рассказывал Архонт, что оружие то находил, то отнимал, а в один момент даже сковал, заручившись помощью у одного чудовища, плевавшему на мир, в котором оно жило. И даже его он оскорбить смог тем, что сотворил с клинком.

Насколько сильно повздорили два монстра Мета считала со слов Архонта: «И старый хрыч слишком многое возомнить себе позволил», — то было первой руганью на памяти её. И с тем смешно — наставник явно старше всех, кто в мире во Втором. Пусть хоть проспал он этот возраст…

И без подробностей перед её глазами картина нарисована словами: на плечи монстра многое легло. Века, возможно, он прожил в таком обличии, за которые к сему привык.

— В один день, — промолвил он, — я выбрался оттуда и посмотрел на небо. Не в потолок мира того — в это; там — звёзды… Они сожгли мне веки и глаза, но открывая их через часы воспринимал я мир этот иначе. Аллегория невыносимая, но, после прохождения всех мук, целей у меня иных не было. Пережитое прошлое ко мне ещё не раз вернуться решалось, чтобы похороненным остаться навсегда. Теперь я по мирам гуляю, исследую и созерцаю, покуда больше некому мешать мне, а мне — не с кем бороться. Однообразие навевает скуку и тоску, если оно так зваться должно, но положение своё я никогда не променяю более из-за того. Нет ни единой мысли всё начинать сначала.

— Теперь и я в таком положении, — тихо произнесла Мета, убедившись, что не перебила Архонта. — Наверное… Мне умирать не хотелось, а теперь… У меня жизнь, к которой не стремилась, звание, которое не нужно. Я этим не мечтала. Могу идти дальше, но зачем? — и вздох был точкой в этом вопросе. Ответа она не находила.

— Можешь ли ты покинуть это сборище нелепое?

— Орден!.. Исключено. Я проклята огнём. У них надо мной власть, над жизнями, — она подняла свои руки, чтобы рассматривать открытые ладони, якобы что-то держащие. — У меня есть свобода куда большая, чем раньше. Но в любой момент должна вернуться. Когда скажут. И сжигать чуму, чтобы не треснул мир. Но разве свобода — это обязанности, которые не выбираешь?

— Ты говорила мне о том, что приняла предложение сама, — он протянул ей руку, но скорее это жест к протянутым словам, ведь они были доказательством позиции.

— Я не знала! — возмутилась Мета. — Все эти подробности. Да и вообще… Такое чувство, будто они искали таких как я. Отбитые, брошенные. Кого там не жалко… и кого ничего не держит.

Она и хотела ещё сказать, да крикнула, ведь не удержали ноги её. Поскользнулась, но не упала. Мета висела на расстоянии вытянутой руки над землёй, понимавшая, что даже не сгруппировалась перед падением. А вот наставник её поймал, схватив за ворот и ремни.

Мета только выдохнула, видя своё положение. Даже после того, как её поставили на ноги.

~~~

Мир, которого она коснулась когда-то, до сих пор манил. Часто она возвращалась, чтобы пропадать в зеркалах или глади воды, в окнах, да чтобы в другом конце планеты оказаться. Или в другой точке галактики, думая о времени: свет звезды, недавно ещё теплом касающийся её плеч, до части мира ещё не дошёл. Она так проникала в обсерватории, имея доступ к простым линзам или чьему-то крепкому кофе — достаточно любого отражения. И достаточно быть Тенью, чтобы её в упор не видели. Цель — любопытство.

Мета рассматривала снимки небес ночных каждого мира соседнего, сравнивая и положения звёзд, и их яркость; смотрела, в каких стадиях системы, рукава. Какой-то частью сознания она прониклась странным восхищением наставника, но мучил её страх догадок. Что есть время, если мир, в котором она недавно гуляла, в то же мгновение под другим углом ещё не существовал? То, что для неё было в прошлом, в другом месте ещё не будущее.

С этим возвращалась в стеклянные обители, взирая на белую пустоту и чёрные пятна, отражающие бесконечную тьму. Смотрела за явлениями самых разных уголков вселенной настоящей. Мета уже умела звать необходимые ей отражения, дабы перемещаться быстро, но тут нет стремления — наблюдала за другими душами, живыми и схожими. Разные края, но одна картина могла подобна быть другой, и это часто.

Подобно ей и у наставника бывали плохие времена. В такие моменты он её всевозможно избегал, прятался в тенях, в системах без светила или на замершей к свету одной стороной планете. Если и удавалось с наставником поговорить — неестественно рычал и прогонял. Мета не могла найти корреляцию такому поведению, как и то, почему он в подобные часы или месяцы, годы дичал. Она его не видела, но слышала, и хрип его искусственного дыхания напоминал скрежет.

Ученица монстра с тем смирялась, принимая за природу того. Чаще она его покидала. В некоторые моменты оставалась, проводя время в тех местах, в которых он скрывался — просто чтобы. И этот день стал таким.

«Почему не уходишь?!» — раздалось в её голове голосом привычным, но явно злым. Мысли были чисты от скрежета и мёртвоподобного дыхания.

«Мне одиноко», — думала она, надеясь, что ответ такой услышат.

Давление становилось тише, окружение шелест скрывало. Природа вторила его состоянию, где он вновь решился допустить пребывание пришедшей в этот лес.

— Вы тоже прокляты, да? — спросила Мета, уперевшись спиной в дерево. Нашла себе пристанище среди широких корней, неудобных, но более уютных многих мест, в которых побывала. — Не важно… Простите.

Прошёлся ветер, сотрясая кроны, хмурое небо скрывавшие. Потоки эти коснулись её лица, тревожа выбитые из хвоста высокого волоски одинокие и локоны тонкие, чёрные.

— Вы ж из Первого мира, последний… Вам же бывает одиноко?.. — говорила она это медленно, с долгими паузами, каждый раз ожидая ответа. Так и не решалась дополнить вслух слова свои тремя другими: «Как и я». Собравшись же произнесла иное: — Раньше меня это не тревожило. Не так, как сейчас. Когда-то всё ограничивалось одним городом, теперь — вселенной мало. Не знаю, есть ли похожие на меня. Да и искать не хочу… если бросили.

«Что же тогда желаешь от меня?»

— Каково Вам?.. Разве не хотелось найти подобных себе или как-то вернуть, вернуться?

«Никогда. Мой род желал повторить чистую линию, и само существование этого вывода обесценивает наш вид»

— Что такое "чистая линия"?

Он передал ей мысленно рассказ, смешанный с редкими вспышками видений. О том, что мир его когда-то пережил тяжёлые войны, последствием которых стала болезненная разнородность. Тогда процесс, который так назвали, впервые произошёл. И рассказывал он, какие этапы были, как подбирали всех. Рассказывал, что от его народа прятали историю об этом в редких книгах-летописях под тяжёлой механической печатью. Держали как наставление на будущее или как инструкцию к действиям. Редкое знание.

— Да это ж селекция! — возмущённо крикнула Мета. Она не ожидала, как её это так заденет, но всё, что она чувствовала, заставило подняться и ходить кругами по небольшому открытому участку, да искать, что можно ударить; только корни босыми ногами била. Её, как женщину, это особенно возмущало. Хотя из контекста она понимала, что вид наставника был биологически обоеполый и не органическим, и нормы взаимоотношений могли отличаться, но недовольство от возможной ситуации ей не получалось смолчать: — Нет, я не могу поверить, что такое может быть! Отношение как к скоту!

«Я не могу считать за мясо сородичей… — как подтверждая слова её звучали в голове мысли его. — Но там хотели это повторить, а потому по одиночеству своему сокрушаться я не буду»

— Вы также больны, да? — Мета посмотрела куда-то в темноту. — "Безлогичны"? Вот и…

«Мы бы все в этом участвовали, были подвержены коррозии или нет. До тех пор, пока род не стал бы вновь для них достаточно искусственно живым»

— Я не жду оправданий. Только понять хочу… Хоть что-нибудь.

«Моё лекарство — мой яд, но это не лечение от болезни прошлого. В этом мире мне хватает проблем, так не становись их жертвой и не лезь под когти мои»

Она не спрашивала более, как и не лезла искать его среди теней. Он — не начинал речей без вопросов. Гулял ветер, который Мета слушала, словно стараясь успокоиться, да только собственные мысли и негодование не давали отдохнуть. Терзало, сдавливало в горле, ведь хотелось рычать, кричать, выть. Не важно, насколько сильно отличались — она могла это представить аналогично, а с тем — понять.

«Оно в прошлом», — донеслись до неё беззвучные речи наставника, вынуждая вздохнуть, дабы лишить грудь всей тяжести. Он был в этом прав — не осталось от его вида даже могил, в камни которых можно весь гнев выразить.

Есть настоящее и то, что находилось в нём. Ветер, дожди и странная тяжесть позади, на которую она не реагировала. Но тут словно что-то легло на плечо, а Мета оказалась в хмуром густом облаке. Тяжёлое дыхание у уха неестественным эхом трещащее, ни то голосом, ни то пением, но образовывало звуки, чтобы сложить слово. Всё помехи ничего не значат, ведь их предназначение для ушей чужих. Её уши услышали иное.

«Это — имя моё, — дополнил он, отпуская ученицу. Она обернулась, чтобы увидеть темноту позади себя, в деревьях собравшуюся, в которой сияли два глаза и два терния-рога. — Коль будет тебе тоскливо, то можешь звать меня, и я приду к тебе, не обременяя поиском более»

~~~

Рано или поздно плохие дни сменяются хорошими. Но эти дни не обязаны совпадать.

Разговор с наставником терзал сознание и побуждал копаться в библиотеке Теней, искать любую информацию, которая только была, самые забытые книги, архивы, особенно облачённые в замки и цепи. Не каждая информация была полезной и очень часто — непонятной и устаревшей. Греховно мало было о Госпоже Мрак, о её предтечи, но теперь, после встречи с костлявой, легенду о высших началах Мета не могла игнорировать. Теперь это было вероятностью без подробностей, а потому у каждой была воля петь песню на свой лад. И сколько раз так перепели, переписали — вопрос.

Найдя себе цель, да прерываясь на обязанности, Мета следовала своему пути. Искала как можно больше отголосков древнего, храмов всяким богам, да где попадались руны Ордена, которыми первые Тени записали свою историю и знания. Не редко здания ветшали, стены падали и одни руны накладывались на другие, порождая удивительные и абсолютно бессмысленные изображения. Тяжело отделить правду от вымысла, если уж были в дуэте они. И часто эта работа больно бьёт.

Со всем неразрешимым мысленным бременем она нашла тихое место, где некому подслушать слова её. Она позвала Архонта. Первый раз, второй. Бродила по клочку земли, размышляя и вновь повторяя имя, уже думая, что неправильно запомнила. Думы эти оборвала тяжесть неба. С очередным шагом, с новым кругом, Мета подняла голову и взгляд на наставника. И поприветствовала со всем уважением, которое только могла найти в себе.

— Я хочу учиться дальше, — сказала она. — Мысли… мне не нравится, как на моё любопытство косятся. Может, в Ордене читать умеют, а защиты толковой я не освоила.

— Похвально, — отозвался наставник. Взгляд его остановился на левой руке ученицы. — Но сделай милость и ответь о том, что с тобой приключилось в отсутствие моё.

— Искала без осторожности, — махнула она этой рукой со скрежетом. — Не регенерирует нормально. И ладно, с перерождением целой буду.

Архонт взял её за эту металлическую конечность, дабы осмотреть протез. Начало уходило в плечо и скрывалось одеждой, где-то были и куски кожи, но всё это — едва тёплый механизм светлых тонов, чтобы не выделяться на бледной коже владелицы. Работа грубая, но достаточно подвижная.

Убедившись в выводах, Архонт благосклонно отпустил её.

Обучение растянулось на очень долгий промежуток времени. С перерывами на реальность, обязанности и тренировки. У Меты была некоторая база, но очень слабая на фоне равного ей по силе окружения. Под крыльями наставника она росла и цвела; переставала был плачущим цветком на могиле, обращалась розой, которая вместо красоты и нежности лепестков отращивала полные яда шипы, словно получили семя для её ростка когда скрестили королеву цветов с олеандром.

Нельзя было оставлять себе явные слабости, особенно в виде сознания. Из всех вариантов защиты Мета склонялась к ответному нападению, чтобы не смели касаться, чтобы мысли подобной не было.

Пока в один момент Архонт эту защиту вероломно не сломал. Да и ломать было нечего — иллюзия кошмарных последствий, а их мастерица лежала на земле, согнувшись и держась за голову. Обманка не прошла, или наоборот — слишком поверили.

Так и увидел наставник весь шум в голове, её отвлекающий. Изучил спокойно, для неё неприятно, а там уже подняться помог.

— Твои уловки могут сработать, но до определённого момента, — заговорил он с ней гораздо позже, когда пришедшая в себя ученица ворчала на произошедшее. — Хоть меня не обманывай… А, беру слова обратно, в этом ты преуспела, так продолжай в том же духе, но держи в памяти своей последствия подобного.

— Не могу сосредоточиться…

— Это видно мне и без уточнений.

— Страшно думать о том, что чего-то не знаю. И это злит, — выплюнула слова Мета. — Как было проще, когда знала меньше…

— И всё равно ты тянешься новое узнать, туман неведения развеять, — парировал Архонт. — Жадный до воды росток, тянущийся к свету звёзд.

— Потому что когда знала мало, то свою жизнь отдала х… непонятно куда. И не одну жизнь, — она надолго умолкла, смотря в неопределённую даль. Архонт выжидал момента, когда она вернёт ему своё внимание. Возможно, так они простояли час, смотря на горизонт и рыжий закат. Какие-то вещи она для себя нашла в потоке личных дум: — Не могу оттуда выбраться. Из Ордена. Но не хочу отдаваться. Моё тело они забрали, но мозг ещё при мне. Я не хочу умирать, и это говорит он. Моя память, моя личность.

Она машинально дёрнулась, когда когтистая лапа легла на плечо. Не могла считать жест, но почему-то было ощущение, что её пытаются поддержать, если это вообще понимали как концепцию, знакомую ей. Подняли лапу, опустили; похлопали по плечу пару раз. Угадала.

— Я хочу научиться, но не справляюсь, — произнесла Мета. — Я тогда просила о помощи. И сейчас прошу. И всегда, наставник.

— Быть тому. Я подумаю, что можно сделать с этим недугом смертных.

Она не надеялась, да и ответ ничего не сулил. Ожидание и гнетущая неопределённость в то время, пока её обучали делать шаги по кривой прозрачной лестнице. Долго, монотонно, что чернил не хватит, чтобы исписать том с тысячью страницами; такой бы была эта чудовищная история и каждая пережитая мука каждого урока. Разрушенное сознание её металось от нерушимой твёрдости убеждений до мягкого, поддающегося разложения.

Защиту наставник посчитал временно достаточной для того уровня, на котором она была, но всё ещё оставался результатом недоволен — было за что. Она хорошо обманывала, даже когда в её сознание проникали, но это было подобно костылю. В то же время навыки шли, держась за руки, потому научиться следовало и вторжению в чужие мысли. Архонт заверил сразу, что на смертных позволит проверять умения лишь под своим контролем. Однако наставить решил в совершенно другой среде.

На удивление Меты в первую очередь её повели к растениям как к самым простейшим созданиям, хотя от этих слов ранее она не всерьёз думала о бактериях или других примитивных животных на уровне тихоходок. Архонт поставил её перед деревом, как перед фактом. Ей оставалось только считать это за издевательство, ругнуться и сразу получить очередной подзатыльник.

Разумеется, это ей не давалось. Мета была уверена: будь у наставника эмоции, он бы такую задачу задал только чтобы над душой сидеть и смеяться, потому что если про защиту он худо-бедно объяснял и рассказывал, то тут заставлял думать самой. Бросил в воду, чтобы сама плыла.

«Хуже только в начале, когда помирать оставлял. Он точно проверял, выживу я или нет», — пронеслось в её голове воспоминание.

Правда открылась ей гораздо позже, совершенно случайно. На другой живой планете, когда она отдыхала после сражения и огненесущего кровопускания. Небеса аквамариновые закрыты были широкими листьями гигантского папоротника синего, полосами пропуская свет едва тёплый к телу. Тогда она слишком устала и думала только об отдыхе и регенерации. Прислонилась к стволу грубому, корою не покрытому, стучание крови в висках чтобы слушать. Эхом в черепной коробке удары барабанов по площади бесконечной.

В один момент она захотела пить, и тяга лежала к земле. Руки ей казались слишком тонкими, ломкими. Мета лежала, смотрела, слушала. Мыслей нет у растений, нет системы нервной, но есть потребности и способы сказать о них иначе. Некоторые травы выли от того, что пострадали. На них наступили, им неприятно; их разрезали и они стремились к лечению, к защите, и воздух полнился странными запахами. Та самая реакция, в которой нет ничего осознанного; стимул.

«Дело ж не в чтении мыслей деревяшки?» — пронеслось в её голове, ведь вместо них она нашла странное чувство единения, общности. Касалась ногтём папоротника меньше, слушая его: страх, защита. Закрылись широкие листочки и теперь словно рахис. Но стоило ей протянуться к ним на совершенно другом уровне — раскрывались и больше не боялись её рук.

Босиком совершая шаги осторожные она чувствовала мох иначе. Постепенно мысли её заполнились не только странными побуждениями, но и более сложными. Были цели конкретные без размышлений долгих. Если это и мысли, то насекомых, стремящихся выжить. А уж чтобы заметить следящую за ней одонату потребовалось приложить многое, но именно раскинув ментальное осязание она увидела себя со стороны; и от этого взгляда полуабстрактного неприятно отзывалось к груди. В память о кошмарных снах.

Всё окружавшее её почувствовало это. Встрепенулось. Как сердечным биением насекомые взлетали, если могли, скрипели звонко. Травы покосились, закрылись, грибы сбросили споры. Волнение. Страх. Защита. Запахи яркие, едкие. Летели мелкие насекомые к небу далёкому и звёздам ближайшим.

С этим Мета вернулась к Архонту.

— Я никогда ещё не видела такого! — она на воодушевлении говорила с наставником, стараясь как-то его коснуться этим новым способом, чтобы показать, что почувствовала. — Их глаза — мои! И так тяжело смотреть на мир как арахниды…

— Мною ожидался другой расклад, — задумчиво протянул Архонт, что заставляло собеседницу дрогнуть от непонимания. Он объяснил: — То, как ты увидела мир, является более сложной формой осязания. Это точно не связано с миром стекла, покуда только единичные из миров дают возможность видеть так, а без них подобный навык невозможно совершенствовать. Однако это упрощает проникновение в чужое сознание на короткой дистанции.

Мета старалась внимательно слушать, да от выводов только головой мотала.

— Нет, — говорила она, — не каждый раз это получалось. Это тяжело. Но… это не то?

— Цель была проще, когда ты взяла больше. Я обдумаю твои результаты, а до моего вывода — продолжай плыть по этому руслу. Тебя ждёт устье, а следом — море; глубины океана познавать тебе рано, и думать об этом не смей.

«Говорит специально так, чтобы голова кипела», — пронеслось невольно в черепной коробке Меты.

И ответ от наставника не заставил себя ждать: «Не рассчитывай, что будет в жизни просто, наивное дитя».

~~~

Временами Мета думала, что приносило ей тяжесть и ломало сознание, ведь мысли касались ситуаций тяжёлых, вероятностей сложных. В другие часы она старалась всё это отпустить, обрекая себя на проблемы, ведь последствия всё равно разгребать. Несколько пожаров, испорченные страницы фолиантов, погнутое копьё — последнего она не ожидала от своих сил и возможностей.

Мысли же настигали её среди зеркал или в самом зеркальном мире. Задание наставника она поняла и уже постепенно выполняла, что легко давалось со скачками по миру. Да голову занять делом обычно помогало не лишиться сознания окончательно. Только вот… с ментальными защитой и общением работало иначе.

Она начинала с небольших животных. Насекомые давно пройдены. Рыбы любопытства не оправдали, да больше напрягали своим безразличием к телам; хищные были сложнее, но к крупным особям она не лезла: «До моря далеко мне», — вспоминала слова Архонта. Рептилии Мету удивляли инстинктами, за которые они держались — змеи, способные с вылупления вести умелую охоту, да не редко их целью были братья и сёстры по кладке.

В сердце любопытства Меты попали некоторые птицы и грызуны, отзываясь многократно. Иной склад ума, но было место планированию действий, а рядом и решение задач. Казалось, что с ними она могла общаться. Не сложными предложениями, но могла. Только секреты своих видов они не хотели ей открывать, хоть и переставали бояться. Чтение мыслей далеко до настоящей науки, помогающей понимать мир досконально.

«Может и без его разрешения попробовать общаться с созданиями побольше? — предполагала Мета, смотря в зеркало с отражением чьей-то реальности. — Последствий, наверное, много будет… Или нет? И вообще, если он там думает, то с самого начала рассказать мог или не свернуть, как узнал мои возможности!»

Она сложила руки на груди, повиснув в пространстве в размышлениях. Даже механизированная конечность обратилась в стекло, да проявлялась небрежно. Скрипело и трещало тело, себя обнявшее. Ни потолка, ни пола. Стеклянной лентой хрусткой волосы текли позади, цепляясь за двери в чужие дома.

«С другой стороны… Может он специально? Вот доберусь я до конца, а дальше что?.. Я спешу освоить одно, чтобы добраться до другого. И с ним спешу. А потом что? Буду как он глупенько скитаться? Нашла ж у кого учиться…»

Взгляд зацепился за очередную картину мира. Очень мрачная, тёмная, аки ночь глубокая оттуда не пропадала, но всё равно местами светло. Возвышение странное среди серого камня, похожее ни то на колонну, ни то на постамент, может для ритуалов или чтения. Там можно бы и есть стоя, как прикинула Мета, да только слишком величественно окружение для такого простого варианта.

«А вообще, плевать, — усмехалась про себя она. — Спешить не буду, но почему б удачу не испытать, а? Не хворать же мне, как ему. Тьфу! Слово-то какое…»

Мета училась на своих ошибках. Это отмечал её наставник. Однако её образ мышления и действий проблемы в жизни и множил.

Так она прошла через изломанное отражение, дабы очутиться в непонятном тёмном пространстве. Она не вышла полностью, а потому местами всё ещё трещала и хрустела: мир был стеклодувом, и она — произведение его искусства. Её густые чёрные брови, что на данный момент острые толстые полосы, дёрнулись. Взгляд Меты был на предмете, через который она перемещалась из стеклянного пространства в настоящее, и этот предмет оказался мечом, над серой поверхностью остриём вниз парящий в нескольких миллиметрах.

Колоссальное оружие, прозрачный клинок которого напоминал хрусталь или алмаз. По пропорциям клинка к рукояти это был двуручник, но, протянув свою кисть к нему, Мета невольно дрогнула: насколько крупным должно быть существо, держащее его? И вид гарды обращал в думы, ибо впервые она видела, чтобы на таком мече она щитком была вместо перекрестья.

Мета смотрела на клинок, потом через него; склонилась, чтобы разглядеть лучше то, что было за ним и перед ней. Большие массивные кресла — четыре трона разных цветов и украшений. Но разглядеть их не получилось, ведь мельтешение в отражении клинка и гул равномерный звонкий заставили обернуться.

Звуки тут идут иначе. Они медленны, но громогласны. И тяжёлый латный сапог сотрясал пространство. Шаг за шагом, ближе — быстрее звук, и теперь слышен пришелице. Высокий силуэт в чёрном, полностью облачённый доспехом неизвестного металла.

Мета и его не рассмотрела, но чувствовала, что этот изучающий взгляд взаимен. Её видели. И потому она тотчас юркнула обратно.

По ту сторону отражения она смотрела на чёрную руку, которая коснулась клинка. Перчатка латная, без изысков. Формы местами резкие, местами плавные, но с когтями острыми на них. Эта конечность так крепко взялась за клинок, что Мета постаралась отстраниться от данного окна в чужую реальность. Рука чёрная, слишком крупная, вот-вот схватит.

Так Мета провалилась в другой мир, ведь не смотрела, во что спиной упёрлась. Она лежала под деревом, под веткой с блестящими налитыми фруктами, взирала вверх и пыталась отдышаться. Шумно дышала, громко, через секунды перейдя на кашель. Само тело отторгало её же сердце, которое безумно билось и тратило на это все силы.

Рано или поздно приходят в себя. И она, уже со спокойным дыханием лежала и принимала объятья трав и земли. Всё же был день, светло и тепло на этом краю планеты. Смертное тело её всё не понимало эти перепады, да и давно Мета не посещала Орден. Есть хотелось.

«Могу эти стащить… — размышляла она под деревом, любуясь на плоды широких лап. Вниманием своим отметила, что деревьев тут много подобных. — Но… Гм… А если это не дикое? Обитаемая планета? Тогда точно безопасны. Или…»

Она решила не обменивать жизнь глупостью. План по риску уже перевыполнен. С этим и дошла до города, переживя два дня и две ночи тихого пути без остановок, чтобы под конец светлые улочки раскинулись перед ней, как раскрывая руки для объятий. Пребывание там ощущалось так уютно, что она медленно откинула защиту Теней. Вот, жители и начали замечать её, без удивления, словно давно видели рядом с собою.

Приветливый спокойный мир, в который захотелось ей потом ещё вернуться. Да и населяли гуманоиды, чем-то на неё похожие, но с мутациями случайными: где-то чешуя, где-то кисточки на ушах, а у кого-то — хвост тонкий. Расспрашивать Мета не решалась, но долго думала над этим и как подобное могло получиться.

До момента странного касания на талии. Механическая рука тотчас дёрнулась и схватила за запястье неготового воришку. Парень только глупо улыбался, поднимая раскрытые руки. То, что он из-за иллюзий принял за кошелёк, оказалось ножнами, и свою ситуацию он полностью осознал.

— Может, я смогу искупить свою вину, пригласив незнакомку на ужин? — роптал он, свободной рукой убирая с лица за ухо золотистый длинный локон.

Возможно, что пытался очаровать, но Мета к такому равнодушна. Предложение еды для той, кто давно не ела, было куда весомее как причина перестать сжимать механической рукой чужую конечность. И ей не важно, будет это на краденные деньги или нет.

— У тебя редкий шанс, — усмехнулась она.

Таким были её завтрак и обед. С этим пареньком она даже разговорилась, но в вопросе о возрасте только отшучивалась, что старше, не говоря, во сколько раз. И ей не верили на внешность; были они двумя молодыми взрослыми. Но это — фон и попытки заесть стресс, и ей всё равно, останется ли что-то для того, кто рискнул её обворовать. Такая цена его жизни, или уж целостности, он не возмущался; хотя бы вслух.

И ужина ей было мало. И того, что было после в ночь, покуда не унять бодрящий тело кошмар, который она считала забытым. Она в тот час и не легла спать. Как пришла в мир этот, так и ушла, в сей раз как двери используя гладь водную в ванной комнате.

Цель у неё была. Были и обязанности, которые ждали в Ордене, и очередное сожжение куда больше её успокаивало. Или так влияла потеря крови, даря сознанию пелену усталости. Или всё из-за убийства во мнимое благо. Причин много, а медленное глубокое дыхание одно.

Она навещала плачущие цветы, омывая их слезами стеклянные надгробия, а затем устремлялась гулять по мирам, надеясь в этот раз на спокойное пребывание вдали от всего живого и слишком разумного.

Один день она могла гулять в лесу, другой — в горах, а затем в любой момент подойти к укрытому пеной краю воды и песка и смотреть на закаты.

Когда отдых надоедал, то гуляла по жилым мирам и искала инструменты и орудия для битвы. «Вот бы как-то дистанционно сжигать, далеко быть и просто смотреть», — размышляла она. Ранее в библиотеке книги об обряде попались в руки, да в них руны, гласящие, что простой огонь не так хорош против чумы, покуда мог потухнуть под пленными телами. Многие вещества не подходили, но не кровь, ведь её способны живые организмы воспроизводить. Воительницы, оружие которых всегда с ними. Отличная ловушка для тех, кто до разных обликов был жаден.

«Для горения нужно влияние из-все, — размышляла она, рассматривая огнестрельное оружие и вспоминая ограничения с дистанцией. — Реакции и прочее. Я ж помню, что он по-разному в разных мирах горел. А в вакууме?.. Наверное, просто уничтожится или ещё что-то»

— Брать будете? — гаркнул голос позади, из-за которого Мета плечом повела.

— А вместо патрона может быть что-то другое? Или пуля из стекла?

К несчастью для неё, вместе с отрицательным ответом и смехом пошли оскорбления. Спустя пару минут, на всё плюнув, Мета просто ушла, каря себя за столь очевидно глупый вопрос. Защита Теней тут помогла быстрее пропасть, чтобы в спину не слышать грубых слов.

Она покидала мир и уходила прочь, чтобы забиться в тишине, порезать ладони и смотреть на пляшущий в руках огонь, до момента, когда раны зарастут. И повторить, повторить, повторить.

— Мы ведь могли бы что-то ещё придумать, чтобы так не травмировать себя, не убиваться?.. — тяжко вздыхала она. — Так много жертв. Так жаль не знать всего. А, может, ещё придумают чего… спустя сотни веков…

И взгляд устремился к звёздам, сияющем на тёмном небе. Ближайшая из них — светило — на самом деле была как на десять минут старше той, которой её видели. Некоторые звёзды уже угасали, а новорождённых ещё не видно. И где-то, где в своём настоящем Мета видела их прошлое, сами звёзды давно исчезли; и об этом узнают в очень далёком будущем, в котором последней умирает всякая надежда.

~~~

Ветра всегда рядом. Приносят вести и запахи, уносят шёпот разнородный. Пока в одном мире обсуждали, реальны ли зайцы с рогами, в другом — были не только они, и Мета об этом знала. Она слушала в одном краю басни и выдумки, чтобы в другом обнаружить их во плоти. Ведь чем больше пространства, чем больше времени — тем и вероятность на самое невозможное только выше.

«Проживёт ли кто-то жизнь, подобную моей? — она задавала вопрос себе в отражении водной глади. — Или уже. Жестоко думать о таком, наверное»

Рядом с ней сидел рогатый грызун и умывался. Он пришёл на водопой, а теперь, вдоволь напившись, заботился о шёрстке цвета золота.

«Жестокость, — резко ответ трещащий раздался. Зверёк тотчас прекратил все действия и замер, смотря куда-то далеко, навострив похожие на паруса уши. — Вся жизнь. Пей, ешь, или будет больно. Опасности!»

«Ну я ж не опасная», — невольно улыбнулась Мета. Только вот, клыки завидев, грызун дёрнулся.

«Хищная!»

«Но пить подошёл»

«Иначе больно! Убежать успею! Успею!»

«Как знаешь…»

У неё не было стремления пугать или опровергать. Случайно с этим существом заговорила, да и после вспомнила, о чём говорил наставник. Наблюдать за живым миром с другой стороны она находила занятием интересным, но не самым полезным, и потому не понимала, к чему вёл её Архонт. Если постепенность, то разницы между крысой и овцой она не заметила; и то преимущество было на стороне первой.

Да и говорить с животными проще: их слова собираются из образов и чувств в явные желания, а потому не нужно знать всех языков для понимания.

Грызун дрогнул, на что Мета вниманием зацепилась. Смотрел в одну точку, дрожа. Она коснулась его мыслей, чтобы услышать страх перед чем-то. Инстинкт, подсказывающий, что что-то не так.

Так и не проявив для себя ситуацию, Мета решила испытать удачу, и потому путь её лёг в сторону взгляда зверька. Обойти озеро, пройти через ряды деревьев и ногой ступить на землю, не видную под густой высокой травой. Небольшой клочок свободы среди разнородного ландшафта.

Она обнаружила, что не одинока, когда из травы показались рога, следом поднявшие длинную гордую шею. Силуэт тёмный, напоминающий оленя, да с короной достаточно необычной: рога причудливо опоясывали пространство позади черепа, а не стремились ветвями вверх. Следующим в глаза Меты бросился окрас: чёрно-белый, с большими кляксами, аки природное витилиго, но симметричное. Челюсть животного двигалась; что-то жуёт.

Высокое создание не сильно выделялось на фоне остальной фауны в мире этом, но подобных ему путешественница среди зеркал ещё не встречала. Мета подошла ближе, медленно, рассматривая существо и на холке лежащую гриву белую. Голубые глаза со зрачками белыми, круглыми, в ответ взирали на неё.

Мете захотелось коснуться. Она протянула к существу руку, а с этим и мысли, чтобы наладить контакт.

Она ещё никогда не была в такой тишине. Невозможной. Оглушающей, покуда собственная кровь застыла в жилах и больше не могла сотрясать голову размеренным ритмом барабанов. Нет ничего, кроме света впереди — вокруг тьма вечная, в которой звёзды лишь отголоски своего величия. И видит она их, протягивая едва руки бледные, обнажённые. И вся она, но ни холодно, ни жарко. Никак. Распущенные волосы длинные, чёрные, стремятся концами острыми к свету, подобно росткам. И он ближе. Швыряет её на гладкую поверхность; на землю, над которой свет — звезды путеводной сияние, лучами обрушенное на Мету. Вокруг света — гало чёрное, что обруч с рунами, медленно разрезающий воздух и качающийся; подобен неспокойной монете на столе, которая вот-вот остановится и рухнет.

Скрежет пронзил пространство.

Когда наваждение начало отпускать, Мета обнаружила себя парализованной на земле. Не могла даже повернуться, но глаза её видели: два огромных лезвия замерли над ней, два клинка, где причудливо изогнутый светлый остановил второй, который готовился стать хрустальной гильотиной для лежащей. Титанические мечи трещали от соприкосновения, выдавали воющие крики и скрежет, треск, дрожали от прилагаемых к ним усилий. Хрупкая картина, которая неизвестно, сколько уже держалась, или так видело мир пострадавшее смертное сознание.

Светлый клинок в рукояти чёрной, удерживаемый руками монстра серыми. Она их рассматривала. Она знала, чьи это лапы. Обе держались за рукоять, но и этого было мало: извращённую гарду держали две фаланги крыла, как пробившие её. Одно крыло — второе впивалось в землю, наравне с ногами. Полусогнутый монстр едва находил силы держаться, чтобы прозрачный клинок не рухнул на землю.

И лучше б Мета не смотрела, кому принадлежит второй меч. Стеклянный, прозрачный. Щиток и навершие его крупны, округлы, чтобы не резать пасть, впившуюся в рукоять мёртвой хваткой. Массивные, облитые слюной ожидания волчьи клыки в черепе оленя и широко раскрытые глаза, смотрящие вперёд зрачками круглыми. На цель. На неё.

Мету трясло, но часть неё понимала, что это ключ к свободе. И с этим она оборвала всякий контакт, закрыв глаза, вспоминая все способы сокрыть сознание и разбудить мозгом сонное тело.

Она дрогнула, как дрожат, просыпаясь после фантомного падения. Перевернулась на бок. Вздохнув, она устремилась ползти и подниматься, прочь, как угодно, не оборачиваясь.

В один момент её сбил поток ветра и дрожь земли. В спину полетели камни. Лежачая обернулась, чтобы увидеть в нескольких метрах от себя глубокую прореху и прикрывшегося перепончатым крылом наставника, стоящего неподалёку от своей ученицы. Он также обращён взглядом на оленя и ту треснувшую как ткань твердь, где недавно лежала она. Архонт стал тем самым препятствием перед лицом погибели. Но лицо это — морда.

Мета только сейчас поняла, что дня не было. Сияли голубым оленьи рога, обращая свет на всё вокруг, на трепыхающуюся в небо белую гриву, и от последней устремлялась чернота, затмевающая всякий небесный свет ближайший. Только дальние звёзды вспыхивали и гасли.

— Даже не думай подходить ближе, — рычал Архонт.

И Мета не могла понять, кому это адресовано: ей, дабы она не мешала, или звёздному животному в угрозу. Вне зависимости от этого она пятилась, но схватилась за золотое копьё.

С треском, в повороте головы, прозрачный клинок вытащили из земли. В ответ Архонт поменял ведущую руку и крыло; вторая конечность с треском лишилась мембраны и заблестела подобно металлу.

Не путаясь под ногами Мета наблюдала за битвой. Воздух словно разряжен, а с каждой секундой становилось тяжелее дышать. Она уклонялась или отбивала летящие в неё камушки и валуны, отмечая скорость их полёта: словно лишались сопротивления. Она обернулась, на мгновение: озера больше нет, а некогда тянущиеся к небу многовековые деревья — разворошённые лежали.

Треск и скрежет набирали громкость с каждым ударом, разносясь эхом. Наставник больше ходил из стороны в сторону и вскидывал меч на пути стеклянного, нежели нападал. Каждый защитный выпад отзывался треском в самом Архонте и земля принимала кровавые следы сломанных пальцев и ступней. Он был стеной между оленем и ученицей.

На ногах животного, если таковым ещё можно считать это создание, были не только копыта. Ими не только били землю; когтистыми выступами её вспарывали, готовясь к рывку.

Когда олень метнулся — Архонт вскинул вверх меч. Но трёхрук разрезал пустое пространство: зверь поменял направление. Он огибал пространство, бежал, как не по земле, а по воздуху. Манёвры занимали мгновения, едва уловимые.

Архонт не остановился. По инерции завершал движение, разрезая пространство над собой, к земле, вновь набирая скорость в повороте. Он бросил меч как бумеранг. Оружие пролетело над головой Меты с ужасным завыванием и с дребезжанием столкнулось с мордой рогатого существа.

Оленя откинуло в одну сторону, стеклянный клинок — в другую. Клинок Архонта отлетел и вонзился в землю недалеко от ученицы. Даже при всём желании она не могла бы поднять его и вручить наставнику: слишком массивный. Изогнутый, изящный, смотрел ей в душу хмурой дырявой гардой.

Архонт подошёл и справился сам, но рывок его пошатнул. Мета подставила ему своё плечо, принимая всю тяжесть от лапы, но на это его хищный взгляд укоризненно её пронзил.

— Наивная, — фыркнул тот.

И этой же рукой оттолкнул её за себя. Ученица смолчала. Глянула из-за спины того вперёд, на лежащее существо. Серый хвост её отодвигал, чтобы уходила прочь.

— Я не могу Вас бросить…

— Гх… Сам тебя зарежу, раз так всецело желаешь.

Они одновременно дёрнулись когда олень дрогнул. Поднялись рога, выпрямилась шея, затем тонкие конечности нашли опору. С широкой пасти стекала алая кровь, испачкавшая белую морду под чёрным носом. Холодный взгляд приковывал к земле. Создание мигом прыгнуло в сторону своего оружия и позволило тьме с небес упасть на себя.

Свет дня болезненно ослеплял, чтобы через мгновение вновь померкнуть, когда на ноги встал рыцарь в чёрных латах. Плащ его вздымался к небу и закрывал всё, что напоминало о настоящем времени.

Латы скрипнули. Руки крепко держали меч, а глаза не теряли из виду двух. Голубые, холодные, выглядывающие из-за забрала. Открыт подбородок белый, по которому к земле стремились ручейки тёмные, алые.

В этот раз выпад совершил Архонт. Скрежет скрещенных титанов разбудил Мету; она не заметила, как это произошло. Она мотнула головой, осознавая, что сознание оставалось в тумане. Она не могла вспомнить что-то важное. Но дрогнула на очередной треск.

Летели камни, искры. Это было подобно неровному грубому танцу. Здесь невозможно совершить достаточно резкого взмаха, но очень легко ошибиться; нет атаки без должной уверенности. Рыцарь не боялся, если не попадёт по оппоненту: почва под ногами сотрясалась достаточно. Архонт же, если не успевал, продолжал манёвр иначе, но никогда не останавливался с клинком в земле.

Затем клинки встречались и их соприкосновение отмечали сносящие на своём пути волны звука, воздуха и пыли. Один облачён в трепыхающихся лохмотьях, другой — в нерушимой броне. Рога сражающихся с пульсацией сияли, сияли их глаза, по-разному хищные. Очередной удар откинул от них разнородную пространственную взвесь. У тумана нет даже шанса сокрыть от вселенной эту битву.

Мета не лезла, хоть и хотела помочь. Архонт спасал её, и кинуться под меч она не смела. Да сам наставник не стремился полноценно биться, хоть и страдал. Нет удара хвостом, крылом, словно для битв такого масштаба был кодекс, о котором она не знала.

И всё же он устал. Ошибка стоила крыла — клинок прошёл ровно между костей, рассекая конечность по суставу. Архонт это пережил молча.

На очередной замах он вытянул руку, ладонью приняв лезвие. Раздался хруст. Конечность впивалась в хрустальный клинок, и это было взаимно.

— Я слишком древний для ваших игрушек, — через клыки шипел Архонт.

Рывком клинок выдернули. И впервые за долгие часы лязга и треска повисла желанная тишина. Уставший монстр шатался, но стоял, опираясь на свой меч. Напротив него стоял рыцарь, держащий орудие битвы наготове. Стороны ожидали, кто сделает из них следующий шаг.

— Твоё упрямство не знает границ, смертный, — прозвучал голос плавный, грозный, чёткий. Следом хрустальное острие вонзилось в землю.

Мета от этого голоса дрогнула. Нехотя, следом, она убрала так и не использованное копьё, но никак не могла избавиться от мысли, что за латами скрывается совершенно иная личность.

И вот, забрало треснуло и скрипом разошлось в стороны. Чёрно-белый узор симметричный на лице. Плоский нос, похожий на олений, был чёрным. Белые густые брови на чёрной коже были вздёрнуты, выражая то удивление, то презрение. На тяжёлый холодный взор иногда выпадали из-под шлема белые прядки.

— Хоть теперь, подобно цивилизованным созданиям, всё начнём с диалога, — промолвил Архонт, слегка кивнув и протянув открытую ладонь. Не на долго, это было простым жестом, да и расстояние между этими двумя всё ещё велико. Голос их был сильным.

— С моей стороны нет ни крупицы на чаше весов, склоняющих в сторону общения. Но ответь, смертный, воспаривший — зачем, древний, защищаешь нарушительницу покоя нашего?

— Что же такого преступного сотворила она?

Вопрос Архонта сильно задел существо в латах. Слышно по скрипу от движения, видно по движению нижней челюсти, которой стремились нечто несуществующее раздавить на зубах.

— Само явление этой… несчастной в наши звёздные владения противоречит здравому смыслу.

— Ах… Ученица превзошла учителя!

Во всю эту картину не хватало только смеха от Архонта, но слова его проявили гораздо больше, ровно как и слова рыцаря. Мета держалась от этих двоих куда дальше, чем они между собой. Она, в своём тумане, металась между возможными словами, которые можно было произнести в эту паузу. Её хватило только на два:

— Я случайно…

После этого она медленно уходила в сторону, чтобы хмурый взгляд презрения пропал за спиной наставника. Мета так пряталась.

— Нельзя винить за то, чего не понимают, — прозвучал голос Архонта. — Эта душа так много изучила, но всё ещё не поняла, с чем и кем столкнулась. Ни умысла, ни осознания, ни мотивации — за это ли преследовать её?

Наставник обернулся и протянул в сторону ученицы руку; она послушно подошла ближе к нему, чтобы утонуть в тени его и сиянии создания в латах.

Архонт продолжил:

— Ты столкнулась с относительной колыбелью мироздания, так познакомься с той, кто за тобою следовала: Звёздосоздательница Тьма.

~~~

Неоднократно подобные происшествия обращали Мету в долгие думы где-то очень далеко от всего живого. Вспоминала тот момент неоднократно. Архонт очень полюбовно общался с той, кто его готова была мгновения ранее уничтожить, но их речи Мета не понимала: слишком абстрактны. Она вылавливала оттуда некоторые слова и суть — речи о вечности, времени, звёздах и слова о защите нерадивой ученицы.

Перед тем, как разойтись, они подошли практически вплотную и пожали руки. Хватка была крепкой, и очень. Тогда Архонт проткнул лапой запястье Тьмы и после нагло рассматривал кровь, высовывая язык; позже, шипя, встряхнул руку. Мета не могла понять, как он тогда остался ещё на своих двоих. Наставник спрятал в пространстве меч, забрал отрезанное крыло и увёл ученицу с затуманенным сознанием из этого мира.

И этот туман всё ещё терзал её голову.

— У всего окружающего есть несколько составных, — рассказывал ей наставник, к которому она вернулась спустя долгое время. Они гуляли, она его слушала: — В виде стабильном необходимо задействовать три части, но взаимодействие происходит с одной из них: оболочка, энергия и опыт.

Оболочку он называл также формой или телом. Приводил в пример битвы, где и идёт повреждение взаимное. Опыт называл в лекциях своей памятью или разумом:

— Так или иначе, но на мысленном уровне ты взаимодействуешь с этой частью. Твой мозг — этот органический диск с информацией — взаимодействует через оболочки именно с подобными системами.

Энергию он называл душой или дыханием, дабы Мета понимала лучше; в каждом мире было своё название этому явлению, но говорил Архонт: без этого живое живым не будет, не станет или перестанет.

Больше всего Мета не любила, когда наставник сначала кидал её в воду, а потом объяснял, как плавать. Возможно, что делал так для её понимания, что являлось водой.

— Наставник, — заговорила она. Выждала, когда он на неё посмотрит. — Как Вы узнали, где была я?..

— Этот вопрос не имеет смысла, покуда ответ ты сама понимаешь.

— Оно… постоянно так?

— Нет.

Мета сложила руки на груди, тем самым обняв себя, и отвернулась. Шаг они не прекратили, потому рано или поздно окружение менялось, от пейзажей до городов, от звуков до запахов. Органическая рука едва держалась: механическая вцепилась так, что оставит на теле большой синяк.

— Всё твоё внимание было о тех мыслях, не так ли? — задал он вопрос и получил только кивок. Это было и ответом: часть речей его пролетело мимо её острых ушей. — Не в моём праве допустить, чтобы ты в безумии размозжила тупым камнем голову свою.

— Я не могу так! — вздохнула она. — Легенды оживают… Мифы перестают ими быть. Чем дольше живу и больше вижу — тем выше вероятность, что всё невозможное где-то есть. А я?.. С какой вероятностью я сейчас?..

«Сейчас» — как слова о времени и пространстве одновременно, в моменте, и излишне добавлять «здесь». В голове её улей взбудораженный, где каждая пчела — мысль.

— Подобно и мне, но давно подобные мысли не обдумываю, — ответил ей Архонт. — Мир велик и хаотичен, и бесполезно продумывать вероятности событий нынешних по отношению к прошедшим. С каждым нашим шагом она меняется, с каждым движением.

— А если что-то в этих движениях было ошибкой? — вздыхала Мета. — Но каждый раз я вспоминаю, что это было шагом к чему-то ещё. Вся эта конструкция выглядит очень хрупкой… и это меня пугает. Башенка из карт. Вы же знаете карты? Или домино, костяшки…

Он кивнул. В мире слишком много похожих пластинок с одинаковыми названиями и разным значением, но скучающий смертный разум из любого варианта способен творить невозможное.

— Знаком ли тебе полёт, Мета? Тот, который подобен собственным крыльям, полный свободы.

— Со стороны смотрела, — почесала она затылок, волосы чёрные из хвоста выбивая. — Да и много техники есть для перемещения по воздуху, над землёй и в космосе. Более свободного не помню. Знаю, но не переживала.

Он направил её к самой высокой точке, которая могла быть к ним достаточно близкой на этой планете. Там, где ветра сходились и приветствовали идущих и заблудших, а тяжёлые облака желали приземлиться, но им плыть по небу нужно дальше, чтобы слиться белой пеленой с острыми пиками гор заснеженных.

Ветра сильные. Они обращали волосы в непослушные ленты, бесконечно опутывающие. То и дело Мета тянулась к ним, чтобы убрать с лица и видеть умиротворённого наставника, осматривающего свысока мир, словно собственные владения.

— Ветра хорошие, — молвил он, — и хорошая пора.

— Пора для чего?

Он протянул ей руку. Она не поняла, как её так легко и быстро закинули на плечи, а когда хотела возразить — земля уже отдалилась, а внутри ёкало от набираемой высоты.

От каждого взмаха пятиметровых крыльев Мета сильнее вжималась в тушу, мышцы и кости которой резво и мощно плясали под ней. Она даже забыла в момент, что её руки держали и прижимали к себе, из-за чего пальцами впивалась то в балахон, на ветру трещащий, то в густую гриву. Мета подняла взгляд, чтобы ужаснуться столь близкими острыми рогами терновыми. Попытки крикнуть и возмутиться пропадали в нескончаемом и набирающим силы потоке встречного ветра.

Сыро, холодно, ветрено. Когда полёт стал ровнее, то Мета постепенно освободилась, закрываясь в плащ наставника как в плед. Вниз смотреть она боялась, сковывало от одной мысли увидеть внизу огромный город — вряд-ли он будет отличаться своей уменьшенной в пятнадцать раз карты.

Она боялась, что волосы длинные её станут помехой и их погибелью, а потому выкрутилась и отрезала припрятанным ножиком по самую ленту; и, рассыпаясь и отдаляясь, они горели. Теперь, короткие, они небрежно били по лицу и щекам.

Когда полёт стал плавнее, то она слушала. В ушах меньше боли, и различимы стали потоки, которые ловились крыльями опытными. Взмахи были реже, но лопатки монстра всё ещё дрожали из-за встречаемой тяжести. Трещала мембрана, хлопки говорили о взмахах и смене потока. Мета думала о том, как расположены мышцы на спине, как держали руки и крылья; он не снимал плащ, но понимала она о фигуре более тощей, чем казалась на первый взгляд.

Кроме ловли потоков Архонт нырял в облака. Массивные, тяжёлые, напоминавшие погружение под воду; целесообразнее задержать дыхание и с прищуром смотреть, как ресницы покрываются инеем.

Это было долгое парение. Они достаточно высоко поднялись, а он взлетел ещё выше, куда снижался — Мета не знала. Но понимала, что это будет долго. Или то воспринималось подобно. Протез скрипел и хладную конечность она прижала к себе, возложив на железные пальцы роль большой булавки, держащей разодранные края плаща.

Они медленно снижались. В облаках теперь не нужно задерживать дыхание: они были над парящими созданиями. Мчащаяся над её взглядом большая вата, рыжеющая от заката, к которой Мета тянула свободную живую руку: тяжёлое вещество, оседающее на кисти холодными каплями стекающими, потоками ветра сдуваемыми. Рука её подобна гребню, разрезающему поверхность воды, или мечу, вспарывающему брюхо небесного кита, полного воды, а не крови. И будь он темнее, а атмосфера тяжелее — обрушился бы ливень на землю.

Шлейф переливающийся, ленты полупрозрачные, отражающие тёмно-белое пятно и красноту закатную, рыжину, пурпур вечерний. Мета опустила руку только когда даже ногтём не смогла коснуться иллюзорной мягкости и лёгкости небесной. Махнула им кистью, как прощаясь, затем совсем зарывшись в балахон и рассматривая. Архонт неравномерно снижался: то в одну сторону кренил, то в другую, что сравни качания в колыбели. И холод только способствует сну. Она нагрела спину, а в правильном положении за густыми серым мехом не дует в уши.

Далеко-далеко, как простыня редкая, перистые облака, теряющие облик раны, синеющие, слабеющие. Не перекроют более прорехи между густыми братьями, откроют взор чернеющему небу и его звёздам, яркость набирающим. Ближайшие виднелись ещё днём, но теперь пустота заполнялась бесконечной россыпью, и неизвестно, скольких свет ещё не дошёл и насколько небеса белы сиянием, а не черны пустотой.

Постепенно пространство разрезали острые кроны-шпили деревьев хвойных. Теплее воздух, ярче четвёрка разнофазовых лун, пропадающих за стволами и кидающих от них тени. Мельтешение, рябь. Плеск воды, над которой они летели. Архонт наверняка какой-то конечностью и касался глади, коль встревоженные капли взмывали в пространство прежде, чем рухнуть и потревожить обитателей подводных окончательно. Рыба подскакивала и летела на широких плавниках над водой, рядом, этим и заметная.

Приземление Мета поняла не сразу — настолько плавным оно было. Приводнение, но и воды она не почувствовала на себе. Остаток времени Архонт плыл, едва перебирая конечностями, в основном задействуя хвост, тем самым не тревожа попутчицу.

— О чём мысли твои? — раздался его тихий голос, но в окружающей тишине звучащий громыхающим. Вопросом своим он перебил стрекот лесной и шелест трав, ветрами движимыми. Крылья его всё ещё были колыбелью её.

— Да… Ни о чём, — не сразу ответила Мета, медленно, всё также ютясь на спине наставника; так и не скинул. Она смотрела на небо, что и стало причиной единственных слов: — Звёзды красивые.

~~~

В голове гуляла пустота долгое время. Действия Меты были заучены, а потому о них она практически не задумывалась, когда сжигала черноту. Из памяти все недавние события вышли куда-то на фон, на задний план всей картины её треснувшего мира. Она наслаждалась пищей и прогулками, впервые за долгое время. Некоторых спокойных и мирных потрясений не хватало, чтобы освободить свой разум, а потому сейчас жизнь свою она принимала полностью как только могла.

Без проблем слушала слова наставника, которые касались вещей приземлённых; вероятно, он понимал, что делал, и не вытаскивал фон на первый план. Они гуляли по тем мирам, по которым хотела Мета, и о мирном городке отдалённом она помнила. Архонт был рядом с ней, когда она копалась в чужих головах так, чтобы колокольчики в кармашке не зазвенели. Хотя, прикоснувшись к одному из источников мыслей, она сама дрогнула и оборвала всякий контакт в сторону того черепа, золотые волосы несущего.

Наставник мало спрашивал об этом, хоть Мета и подозревала, что некоторые вещи он, как преследователь её, знал, а какие-то — таил, подобно той идеи с полётом, что вылилось в одно выполненное обещание.

Но последствие работало не так долго, как она желала. В один момент пришлось сгореть. Её руки, обе, вновь живые, но душа и разум стали полниться мёртвым прошлым; она стремилась его всячески заткнуть, утопить, забыться.

И наблюдал наставник, как она хмелела и мрачнела. Что было два долгих перерыва в общении, после которых взгляд её, сокрытый веками, становился грустнее. Древнее. Какие-то вещи, которые она не говорила ему; чертами общими произнесла однажды перед тем, как надолго второй раз пропасть: «Теперь мне стало многое яснее…»

Не спрашивал он, зачем и почему. В голове её гуляли тысячами обманами и правдами перед частоколом стены терния с плющом сплетённые.

Диалог начала она спустя полвека, когда к нему вернулась, явившись слабым отражением прошлой себя, созерцающий закат пустого мира.

Взгляд её упал на прошлое, как рыщущий колодца дно:

— Наставник, — произнесла Мета, — в тот день, когда Вы меня спасли опять. Тогда… Ваш меч.

— Что же тебя интересует в нём? — певучий голос произнёс.

— Всё, что древнее, то сильнее, но меч Вы в этом мире сковали. В тот день — в ту ночь — он выдержал клинок Госпожи Тьмы. Но разве был древнее он?

— Я оскорбил металл, — сказал Архонт, — и вместо вод для охлаждения его я окунал клинок в свою же кровь, ведь нет древнее в мире нынешнем меня.

— Я хочу сразиться. Вы никогда не использовали меч в нашем поединке.

Мета говорила уверенно, твёрдо. Голос был совсем другим, уже откинувшим из речей сиюминутные желание. Возможно, окончательно. Архонт это видел, но развёл руками на предложение скрестить драйхандер и копьё:

— Нет, дорогая моя ученица. Для каждого инструмента своя цель, и за сим негоже тратить наши времена на столь опасное занятие. Ты научилась у меня многому, а на данный момент тебе этого хватит.

— Я понимаю, что это не страх и не глупость, — настаивала она, — но почему только тогда Вы его достали? Цель только в битве с божествами?

— Почти, — кивнул он. — Ты близка к ответу, что говорит ещё раз об успехах. Суть несколько в ином, но нет существ сильнее Высших Господ, коль то не Бездны иль Пустоты, но с ними всякое сражение бессмысленно и обречено. Есть для меня ещё один противник златорогий, но и ему не увидать ни сил моих истинных, ни меча. Клинок мой — инструмент, что, скованный в бесчестье чести ждёт, и потому негоже обращать его на падаль. И сам я, каким бы Падальщиком ни был, не подниму клинка на тех, кто мне не ровня. На мясо есть ножи и вилки, а на исход совсем печальный — достаточно клыков.

~~~

Она крутила в воспоминаниях слова. Нет, он не оскорбил её, не ставил на один уровень с едой, но Мета ему действительно не ровня. Конечно, ей хотелось доказать иное, и это обращало окунуться в мир стекла куда сильнее, проводить там время; но есть ли в мире это стрелка часов, которая пробьёт закат вселенной?

Отражение одно изогнутостью знакомым показалось, хоть краснотой облитое оно. Что не отнять у Меты — это любопытства.

И так стояла она в мире чёрным от копоти и масла, бурлящего в агонии огня от молний порождённого. Дышать в нём невозможно. Уничтожен он, и руки приложил к тому Архонт.

Мета стояла перед ним, ногой босой в крови от густоты чернеющей, неспешно утопая. И он напротив неё, опору находя в мече. Тот самый меч, за который он держался крылом; навершие острым было. Каков же парадокс: пронзил клинок тушу существа, чья клетка грудная, которая держала руки две и два крыла, разорванной была, шумела, как повреждённая бензопила. Архонт вдавил клинок сильнее, чтобы существо обмякло и голову на землю уронило, кусками стекла, пера и плоти утопая в грязи.

— Честь? — едва произнесла Мета.

— Милосердие, — отвечал Архонт.

— Они…

— …лишь прошлое, которому давно пора пропасть, — раздалось громогласно, — и их явление лишь следствие упадка всего мира. Они подобны мне? Да, это верно, органической коррозией порабощённые творения некогда металлов и стекла.

— Это всё ещё убийство, — твердила она.

— Никто не жаждет страдать, и будь они в сознании молили бы о прекращении боли, но нет для их стадии лекарства клинка лучше. Если так жаждешь справедливости, то вспомни свой Орден, Мета.

На слова она схватилась за копьё:

— Причём тут Орден?!

— Взгляни на себя, вспомни себя! — также поднял он голос, но не меч. — Истязают себя из смертных те, кто чувствуют вину, но почему же то убогое сборище ты так яро защищаешь, всё продолжаешь звать величественно, если вам всем вверили вину? Ответь, Мета, почему вы все с одной историей порабощённые — всеми брошенные, отстранённые?

Она не могла ответить. Хмурилась, крепко сжимала древко, что костяшки белели, но так и не произнесла ничего, ведь сама неоднократно думала о таком.

Наставник же подошёл ближе. Она на это не дрогнула. И когда сутуло склонился к ней — не дрогнула. И на слова его чёткие, точные, хоть и более тихие:

— Вас всех приручили к вине для самоистязания, потому что иначе не заставить так рьяно проливать кровь живых созданий. И гораздо проще сломить тех, кто и так страдает.

Он протянул ей руку со словами: «Есть то, что смертным, даже проклятым, не увидеть своими глазами» — и предложение это обернулось тем, что из мира сломанного они вернулись в мёртвый. Их место встречи в тот момент, когда они ещё не были наставником и ученицей. Пепел сменился сыростью, бульканье и треск — равномерной слёзной капелью.

— Осознаёшь ли ты, Мета, как полноценно видеть мир сей могла бы? Осязать сокрытое? Думала ли ты, что действительно питает это изнутри умершее тело планеты, да вас всех?

Архонт положил руку на её плечо. Вместо холода впервые она почувствовала тепло, но глаза увидели окружение тёмным. Темнее сырой земли и бесконечного космоса. И звёзды меркли по сравнению с сиянием плачущих цветов на могилах Теней: сияли и расходились длинными корнями тонкими, сплетались между собой, образовывая сеть, цепь, схему. Потоками было общение между ними от каждой капли, между каждым захоронением стеклянным, имеющим внутри несколько цифр: обращались нескончаемым кодом. Они тянулись все к каменному дому, да к ней — сияли корни и мицелий под босыми тощими ногами, пульсируя резко и часто.

— Смертные души не сразу осознают масштаб трагедии, — молвил Архонт, — и не все бессмертные.

И возразить Мета ему не могла. Откровение, увы, было чудовищным. Не могла взгляда отвести, хоть и хотела взглянуть на собственные руки, которыми сажала скорбящие хрустальные цветы.