Падальщик-Король

Глава 10. Место действия

Стекло. Много стекла, окружившего весь путь. Треск и звон лишь для тех, кому довелось коснуться этого мира. И всё ради чего? Оказаться в комнате какого-то здания некой планеты, в которой не работает свет. Сейчас же царил вечер, что видно из окон стороны восхода, где облака овили плавающие в черноте неба крупицы звёзд. И даже там светлее.

А комната? Она рассказала излишками так мало. Тут сплошной бардак. Валяется одежда, всякая по стилю, разная по свежести. Архонт осматривался, ловил языком запахи и резко отшатнулся от части тряпок. Под ногами треснула стеклянная бутылка из-под пива. Падальщик вскоре обнаружил, что света не просто не было — лампы были выбиты как от напряжения. И запах ногтей.

Фыркнув и поправив на себе свой любимый плащ с капюшоном, схожий с разодранным балахоном, он поспешил уйти. Дверь поддалась легко и открыла путь в коридор. Всё в ужасающей разрухе, вершимой множеством встревоженных силуэтов, бегающих от комнаты к комнате. Нарастающий гул.

Архонт шёл вперёд, спокойно и смиренно, отшатываясь лишь от растревоженных живых. Коридоры, коридоры, лифты и лестницы, между которыми он всегда выбирал последние. Гораздо приятнее ступать когтистыми ногами по красной дорожке, устилающей путь. И он шёл. Шёл до того зала, на который указала Мэтью. Всё в полумраке, и редко у кого работают дисплеи, освещающие лишь их испуганные лица. Хрустальные люстры отражают редкость блеска окон из звёзд и пропадающего заката, окрашивая всё в мягкий алый оттенок.

— Ах, вот ты где, — зазвенел знакомый голос беловласой в униформе. Заговорила Мэтью с Архонтом столь же внезапно, сколько взяла под руку и повела к дверям. И как же от неё разило хмелем и пшеницей!

— Что ты…

Она на него шикнула. Как странно было увидеть на её белом лице чёрную улыбку.

Падальщик прятал черты своей инаковости в виде хвоста и крыльев, скрывал свечение рогов и глаз, пока Мэтью чуть ли не прижималась к его руке, сцепив со своей. Ластилась, аки кошка об мяту, заставляя запуганные тени изредка оглядываться. Он ничего не мог сказать ей в ответ. Стоило попытаться — его дёргали в очередном повороте.

И не только эта “парочка” покидала здание. Те, кто не были ошеломлены, тоже спешили удалиться, подобно животным, чующим движение земли.

Двери открывались сами. Они показали улочку с летающими фонарями и машинами, где вместо бордюров и заборов шли голограммы. Машины разные, по строению, по моделям. Где-то байки, где-то дорогие и созданные руками изящества. В центре внимания находился белоснежный лимузин, выделяющийся своей обтекаемостью и монотонностью.

Охрана на выходе встревожена, общались по наручным браслетам. Они смотрели в планшеты и били пальцами по экрану, но всё работало плохо. Один кивал другому и поспешил в здание, отталкивая бегущих на него посетителей в сторону и к выходу.

Архонт сделал последний шаг, коснулся лапой нижней ступеньки. Лимузин завёлся, подлетел выше и резко помчался вперёд, игнорируя поворот; с треском он врезался в соседнее здание. Эхом прошёлся грохот, тряской по земле, выбивая стёкла ближайших домов; отблески полны красно-рыжих тонов.

Мэтью и Архонт переходили улицу, когда в том отеле раздался громкий визг. Протяжное завывание сирены. Вопль. Прочие крики. Мигание света и рокот грома, выбивающий окна главного места действия одно за другим. Звуки выстрелов, единичные, очереди. Охрана быстро слетелась внутрь, а эти двое шли уже с другой стороны улицы. Мэтью не смотрела на здание, которое они покинули, но не падальщик, ищущий зацепку на произошедшее. Он пробовал воздух языком и прощупывал пространство тонкими ушами, шуршащими о подранный капюшон.

Треск. Высокий этаж лишился очередного окна. Его выбили изнутри с мощью, заставившей улететь куски стекла далеко вперёд. Дальше, чем другие. Тёмное создание камнем упало на асфальт, но приземлилось тихо когтями средь стекла. Мягко. В переулке между зданиями, на фоне неоновых вывесок бара, как массивная, огромная и злобная тень, поднявшаяся с цокотом. Оно убрало крылья за спину, и Архонт увидел фиолетовые глаза.

Мэтью слегка повернулась, выглянув из-за руки Архонта. Она улыбнулась выпавшему созданию, на что он показал клыки и зашипел. Она ему подмигнула.

Архонт хотел сказать что-то на счёт себя, но воющие звуки согнали его, заставили мрачную тень взлететь, а Мэтью… ничего не позволила. Она толкнула падальщика в дверь, мимо которой проходили.

Треск. Звон.

Стекло. Много блестящего средь тёмных облаков рыжим огнём стекла, что было отражением реальности. Затем свечение, затем мрак и отражение картин.

Падальщик встретился спиной с полом. Суставы крыльев заболели, а в глазах помутнело.

Капюшон медленно сполз с его головы, обрывками своими как щупальцами обласкав лицо, и Архонт долго, как заворожённый, смотрел в светлый потолок. Через окна медленно пробивался свет. Мягкий, тёплый, лоскутами падающий на его кривые щёки. Простенькая комната, где ни души. Тихий шорох и в один момент появившаяся над его головой Мэтью прервала затишье. Она держала руки сложенными на груди и щурилась, а ногой топала по полу, отражаясь глухой вибрацией в несчастной черепной коробке.

Звонким эхом стал голос:

— Тебя долго не было.

— Я терпеть не могу, когда подобное ты вытворяешь… — прорычал Архонт. Он с трудом приподнялся, сел и взялся за голову. Картинка медленно возвращалась на место. — Что вообще…

— Не время. Вставай.

— Не надо мне этих отговорок, — процедил он через клыки, — и именно тебе, Мета, вдруг захотелось заявлять «не время»? Не-е-ет, это то самое время, ты же это прекрасно понимаешь… знаешь.

— О, Архи, да, — кивала многократно она. — Этого времени достаточно, чтобы ты пришёл в себя. Или будет достаточно, чтобы тебя вновь ударить по больной точке и оставить валяться неделю в соседней комнате. А затем вернуться и проделать самую прикольную часть вновь.

— Не ругайся, — на слова с угрозами он сразу выразил своё мнение, махнув ушами и ударив хвостом по полу. Он потирал руку, словно на ней не хватало перчатки. — И объяснись мне, ибо я для выводов своих видел достаточно.

— Что ты видел? — Мэтью подала ему руку и рывком подняла на ноги. — Вот я ничего ещё не видела, не нужно спойлеров конца этой истории.

— Ты вновь мне нагло лжёшь, — падальщик отряхнул плащ от пыли.

— Мне было у кого учиться.

Они ещё какое-то время находились в небольшом здании. Мэтью, так ничего и не рассказывая, посматривала на запылившиеся картины сизой природы с небольшим стеклянным домиком с балкончиком, а Архонт проверял крылья и хвост. Крылья слабо хрустели и очень ныли в плечах. Падальщик водил костяшками пальцев рук по предплечьям, отчего те подёргивались и встряхивали перепонкой. Он их расправлял.

Айкисл открыла дверь по готовности второго. В глаза ударил свет здешней звезды в зените. Архонт натянул на голову капюшон плаща и припрятал все конечности. Уже не час пик, но главная улочка города всё ещё полна шастающих по делам душ. Вывески не горели, и всё окружение было серее, а то спокойнее.

Они шли неспешно, чинно-строго держась друг от подруги на расстоянии вытянутой руки второй.

— Расскажешь, что происходит? — буркнул Архонт. — С этими выворотами наизнанку могла бы и меня не трогать раз очередной, да разумнее стать в глазах моих.

— Оу, не после того, как на глазах опергруппы сожрал собственные крылья.

— Я сломал палец. И ноготь. Знаешь, как это неприятно?

— Нет. Но теперь буду знать, спасибо.

— Рогатая крыса…

— О, пиво!

Они остановились. Шли обратно, но по другую сторону улицы и уже в направлении высокого здания, скребущего небо. Там все только собирались, а Мэтью уже остановилась. У бара, мимо которого они шли. Она вдыхала запахи и щурилась, как кошечка, учуявшая мяту. Только морщин на лице не хватало, у носа, у глаз.

— Слышь, ты иди туда обратно, вот то-о-от же этаж и комната, — она вручила ему ключ-карту и махнула рукой, чтобы уходил, — а я ща быстренько…

— Что?.. Ты во своём уме так перекидывать ответственность?

— Да, ведь я скучаю только по пиву, а не от выдумок мозгов! Свали уже, — она резко открыла дверь и юркнула в помещение. Её сопроводила трель колокольчиков.

Он какое-то время простоял, как ошпаренный. Гудки машин и разборки за спиной его привели в себя.

— Ну уж нет, мелкая бессовестная лань, — буркнул он ей вслед, покачав головой и тряхнув рукой с указательным пальцем, — ты запомнишь этот день и слова, которые ещё не услышала, — он прищурился и скрыл черты себя. Он был смиренной фигурой в капюшоне, а так и надо оставаться. — На счёт последнего же у меня уверенности нет… Хм… Жамевю.

Но послушав её слова он пошёл вперёд, навстречу зданию. Того лимузина ещё не было, но стояла знакомая ему охрана. Падальщик просто показал пропуск, который просканировали. И когда другие могли попытаться заглядывать в глаза, почему-то охрана в этот раз того не сделала. Архонта просто пустили внутрь, после меж собой гогоча, и по хрипу он понимал, что это у них не впервой.

День, при котором окружение недостаточно красиво. Люстры не светились, но отражали свет окон в тысячах бликов, шурша бегающих по белоснежным стенам и красному полу. Ещё не густо живых, но эти души в органических оболочках были одеты во всё драгоценное и редкое, плавное. Одна из инопланетных дам с золотыми копытами держала в руках пищащего слизняка, на удивление от важного составляющего себя чистого. Она его кормила фруктами со стола и кто что скажет, когда всё это редко и дорого, пусть и придётся некоторым мерзко?

Архонт старался не цокать. Он поднимался по лестнице и наблюдал ещё за создающимся уютом более дорогого уровня. Повторно убирали каждую мелочь от мнимой грязи, от следов чистили белыми платочками, каждую соринку выискивали, носились с чистыми тарелками и полотенцами, скатертями, салфетками, иными приборами. У некоторых созданий из обслуживающего персонала на шее тёмные полуметаллические чокеры с динамиками и микрофоном, переводящих почти любую речь на омнисонг. И даже такие атрибуты были аккуратны, симметричны, не выдавали в себе техники.

Этаж пятый. Та самая дверь, тот самый номер, в который он попал до этого не пешком. Или… это всё же потом? Архонт тряхнул головой, осмотрелся, замечая по углам камеры, а затем прошмыгнул в комнату. Закрыл дверь. Убедился, что закрыл дверь. И скривился от запахов.

Он снял капюшон и повернулся на треск. Перед ним на кровати сидела Мэтью. Она уже устраивала бардак и в этот раз сидела с вытянутой пустой рукой. Под рукой, по той траектории, на полу блестели осколки, горлышко и этикетка, показывающая огненное в палитре растение. Лишь теперь он её почуял как тогда.

Мэтью взяла узорчатую серебряную открывашку и вскрыла очередную бутылку:

— Прикинь, тут настоящий пламенный хмель!

— Я весь во впечатлении от очередного способа убиения печени, — Архонт похлопал в ладоши на слова Айкисл. — Хорошая месть, а суть-то твоих нынешних манипуляций?

Она кинула ему пробирку с кровью. Он поймал, рассмотрел и задумчиво прогудел:

— Что в программах нашла та несчастная?

— Серп на данный момент тут, — спокойно ответила Мэтью, хлебнув напитка, — у перекупщиков. А тебе лишь его достать. Только рожу поменять.

— Мило, — он откупорил пробирку и задумался. Разом выпил содержимое. Скинул плащ и швырнул в карман под электрический треск, дабы не мешал после обращения. — Как ты прошла сюда, замеченной?

— Спокойно и мирно, на твоё счастье даже без брани, — она прильнула лицом к холодной бутылке, — ещё рано утром с алкоголем и с сообщением о том, что через часика так три ко мне придёт эскорт. Спасибо за алиби!

Они переглядывались. В тот момент до него дошло, что значило её поведение и подмигивание. Он тяжело вдохнул и выдохнул, вибрируя всеми лёгкими в грудной клетке. Из-за трансформации крылья неспешно теряли опору и опускались, а серая кожа трескалась.

— Это мерзко даже для тебя, — падальщик приподнял губы, обнажая клыки. Те уже шатались.

С недовольством он сдирал крылья, со звуком, с которым рвутся лоскуты старой ткани. С хлопками, когда вырываются кости из суставов. Два громадных перепончатых крыла сгибали фаланги и тряслись в его руках.

— С одной стороны, — молвил Архонт, поднимая одно крыло, — я с тобой продолжаю играться, дабы под конец получить желаемое, в чём я больше сомневаюсь с каждым следующим шагом, — он взглянул на другое крыло, подняв выше уже его; руки словно стали весами. — С другой же… я в любой момент уничтожаю место, в котором ты пригрелась, и то, с какой силой это устрою — зависит от всех выходок нынешних твоих.

— Звучит как вызов, — отвечала она, наблюдая, как эти крылья отправили в карман с электрическим всплеском, треском. Смотрела, как он выдернул свои мандибулы и, задержав взгляд на темнеющей в тоне руке, уходил прочь, в комнату, в которой ожидал увидеть зеркало. Она усмехнулась: — Я не против. Проверить бы, насколько поплохели твои умения. Ты ж теперь птыца царская, сидишь на высокой ветке и нихрена не делаешь.

В ответ какое-то сдавленное рычание.

Мэтью подошла к проёму, прислонилась к косяку двери, наблюдая, как тёмное гладкое создание сидело на полу и давилось, пожирая большими челюстями хвост с себя ростом. Так давятся змеи, пожирая что-то крупное целиком. Только у змей будет возможность полежать после трапезы, но не у него. Заглатывая кончик, он уже свободными руками трогал стеклянные выступы на голове, что втягивались в череп, срастались к костью и становились натянутой на бугорки кожей. Он вздохнул, и сделал это появившимися ноздрями, из которых вытекало что-то жёлтое. Падальщик обкусывал когти на пальцах, да проглатывал их следом за выпадающими клыками.

— Не волнуйся, я помню, к какому виду ты относишься, — Айкисл мурчала в каждом слове, — роль простой будет. Подуришь хозяина Серпа и заберёшь, что нам нужно.

— Я тебе это припомню, — Архонт дал ответ, когда его челюсти срослись во что-то единое, а зубы начали проявляться. Шипел, а не говорил: — Мне скучно, но не безразлично. Я готовлю свою пищу, а ты лишаешь меня выбора специй. Доводишь до тошноты. Ещё скажи, что оно вредное, и я буду в твою кружку подкидывать свои выпавшие зубы.

— О, цель. Тебе будет интересно.

— Что же интересного мне в очередном бесполезном и озабоченном мясе? Мои пальцы срастаются в одну фалангу, когда от хвоста остаётся рудимент, а это — он показал руку с большими и толстыми, небрежными когтями, которые как мелкие копытца, — неужто очередное развлечение с «Мегеры»?

Падальщик поднялся. Стукнул копытами по полу, привыкая на них ходить. Секундное довольство отразилось на лице, и было оно следствием взгляда свысока; он всё ещё был выше. Окинув взглядом каморку, он выхватил полотенце и ради приличия укутался им. Отсутствие шерсти раздражало; больше раздражало её изобилие на полу.

— М, да, это так, — ответила Мэтью, вскинув брови. — Создание то, как и «ты», очень параноидально, так что проколешься и не узнаешь. Но мне плевать, будет это или нет. Он ничего собой не представляет, и единственная цель — не дать Серпу уйти куда-нибудь ещё. Просто найди сейф. У гада это точно тёмное помещение без зеркал, фу. В случае форс-мажора можешь сожрать, Организации он больше не понадобится.

— Неудача… Она была… будет. Что ж… — он взглянул в зеркало и нахмурился, понимая, насколько изменился облик и сколько придётся этому соответствовать в манерах и речах. — Твоя импровизация на моих возможностях знатно портит настроение, но что-то грандиозно уничтожить… пожалуй ради этого я соглашусь.

— Мило, — Мэтью присвистнула, окинув падальщика взглядом. Он сложил руки на груди. — Мне было у кого учиться.

— Эй! Я импровизирую линейно, а не кромсаю время в свою угоду, — он косился то на Айкисл, то на новое тело. — И советую прекратить повторять это, покуда ты ещё многое не усвоила.

Тёмная кожа, похожая на необработанный металл, покрытый копотью огня. Две пары молочных желёз на крупной грудной клетке, между которыми сложенным рукам легко лечь. Конечности крепкие и суховатые, тощие, а лицо довольно громоздкое. Перевёртыш смотрел на каждую черту, как изучал, и подводил один простой итог: кривился и фырчал.

— Может, хотя бы перекупщики не гибриды? Я с радостью сменю роль, пусть оно всё времени потребует гораздо больше. Звёздными декадами пускай обернётся!

— Не-а, — Мэтью следила за всеми действиями довольно сонно и лениво, да отвечала подобно нехотя: — Язык кода, который обнаружила Кенаи, относительно новый, и почерк появлялся на недавних подрывных операциях. Это не столько порабощённые Мегеры, сколько их модифицированное наследие от глав или сами главы. Помнишь же, выводили себе тела хорошие? Один хрен: власти там хватает, как и умений. И Люмелле не нужно, чтобы пираты получили себе очередное развлечение. Так что… можешь стать ещё большим уродцем! Нет, правда, я взяла кровь на твоё возмущение.

— Не надо, — перевёртыш сказал это до того, как Мэтью достала очередной пузырёк из кармана штанов. Падальщик, обдумав ситуацию и пощёлкав пальцами, медленно широко улыбнулся, заключая: — Но тебе придётся дорабатывать тот образ, который ты мне придумала.

Мэтью смотрела на него с недовольным прищуром:

— Хорошо, что ты знаешь, как поступать с отрезанным пальцем. Стараться я не буду.

Так и провели какие-то минуты, пока падальщик обдумывал поведение и привычку речи, а Мэтью, попеременно выпивая, добавляла комментариев со своей стороны, посмеиваясь.

Кроме выкинутых в карман крыльев были другие куски тела, такие как перья, шерсть, пепел, кожа — Айкисл пообещала позаботиться. Всё уже было готово. На всё. По её совету отрастил на голове волосы, в странной линии роста и с конской крепостью. Они переходили в тёмные крепкие косы, которые ему повезло самостоятельно сцепить.

Дошло время до одежды, и Айкисл протянула не самое приятное да удобное, да упирающееся в груди где не надо, на что падальщик бурчал:

— О, тебе мало ранить меня в моё несчастное сердце, тебе хочется меня добить, хочется моей боли, моих страданий!

— Ради тебя стараюсь, король драмы, — Мэтью развела руками.

Она ему помогала и с этим, но завершилось всё довольно предсказуемо: она его швырнула.

В этот раз на пол, который разлетелся в стекле. И пока падальщик падал, то видел над собой вспышку. Пока он падал, то слышал заглушённые от бинтов шаги и хлопнувшую дверь.

Приподнялся с кровати он очень медленно и нехотя. И рухнул, чтобы смотреть в окно, выполняющее роль стены. Много деревьев, зелёно-серых, сизых, за которыми вдалеке чёрным силуэтом на красном рассвете были небоскрёбы. Падальщик хотел бы весь день потратить на то, чтобы наблюдать через стекло за птичками.

Вторая попытка подняться. Шатаясь от нежелания, медленно добрался до окон и сдвинул, обнаружив за ними балкончик. Это был двухэтажный дом вдали от всякой цивилизации. Он был похож на колоду карт: красивые скомпонованные картонки, которые полетят от любого неосторожного вздоха. Так и тут: много стекла с тонким узором золота.

Взгляд падальщика скользнул. Рядом — столик, на нём — плетённая небольшая корзинка с вишней.

— Хороший жест, — проговорил он певуче, с прищуром, — но только за что мне пришлось на тебя шипеть?..

Он занял место, любуясь движением звёзд и восходом. Под корзинкой обнаружил бумаги. Самые обычные, которые он засел изучать за поеданием вишни. Первой была копия фальшивых документов, забитых на чипы. Фото отредактировано, но местами ему фон казался знакомым, а квадратные зрачки белыми от вспышки. Имя, второе имя, краткая история, легенда. Были уже записанные диалоги, переписки давности в несколько звёздных декад. Даже медицинская карта. А на очередное пояснение касательно вида, вернее гибридности, он закатил глаза:

— Какое же оно ничтожное и бесполезное, что даже пробовать не хочется. Они наслаждаются моральным каннибализмом, но чудовище, конечно же, я, — он повторно окинул взглядом документы. — Мне оно более не пригодится, так ведь, Мета?

Несколько страниц отсутствовало. Он осмотрелся. На дне корзины обнаружил чипы: маленькие стеклянные капсулы со схемами, и их рекомендовалось вживить в руку. Одновременно с этой находкой коленка перевёртыша встретилась под столом с необходимым устройством.

Он вернулся в комнату, изучать предлагаемую одежду. Многообразие видов и фасонов в одном шкафу, но все предназначались под праздничный вечер. Цвета яркие, но приглушались блеклыми акцентами. И это заставляло его думать над ролью, да как правильно исполнить, чтобы закончилось плохо, но красиво.

— Иллюзия выбора… Ты же наверняка уже видела меня.

Он проверял ткани, но когда дошёл до бижутерии, то заметил в отражении разрезы на шее. Провёл по ним треугольными когтями, ощущая нервы и рёбра. Они шли к позвонкам. Всё прощупав, он смог их раскрыть. Они как чешуя, но растущая наоборот, не обтекаемо. Четыре пары, скрывающие нежные внутренности и органическое решето. Падальщик угадывал с действиями: он напряг грудную клетку и резко выдохнул. Сразу вывалился жёлтый туман, от которого перед глазами поплыло. Сильный дурман, и от него он поспешил найти воду, стараясь всё с себя смыть, всячески избавиться от преследующей пелены.

Его руки тряслись, как и рудимент хвоста. Уши, веки — дёргались. Он взглянул в зеркало ванной и на недавно свои расширенные квадратные зрачки. Тяжело дышал.

Взгляд скользнул по полкам, от аптечек и ко всяким средствам. Очередная записка, документ, вписавшийся в стакане между зубных щёток. Трясущейся рукой он взял бумажку и вычитывал детали, пачкая лист водой. Одна из недостающих страниц, рассказывающая о биологии искусственно созданного вида. То действие — распыление феромонов, неприятных другим существам; и это часто не проделать.

Падальщик скрипел зубами на зеркало перед собою и ворчал:

— Ни малейшего иммунитета к своему же яду! А тебе лишь бы издеваться…

Он вернулся к выбору. Перчатки не рассматривал — регенерация помогла, и следу для чипа приходилось на вид несколько лет. Падальщик взглянул на ноги с очень высокой пяткой. Несколько раз ударил копытами по полу и задумался. Тогда он и увидел подковы золотые, на весь ноготь; по одному бриллианту по центру держали.

Падальщик долго находился у зеркала, пытаясь привыкнуть к чужому и абсолютно нежеланному облику. Топнул ногой. Другой. И ещё. Он слушал ритм, который выбивал. Шаг за шагом глухой цокот металла о дерево. Он привыкал. Схватил шарф и следил за движениями, смотря на отражение. Полупрозрачное полотно держал в обеих руках за спиной, как крылья, которыми взмахивал на поворотах резких. Всё в ритме, им создаваемом.

Остановился, когда копыто провалилось в пол. Перевёртыш усмехнулся и вытащил ногу.

— Столько лет, а всё ещё помню…

Звон. Время о себе напомнило, как и гудки машины во дворе.

Одежду взял к золоту подходящую: чёрные широкие штаны и такую же кофту с открытым горлом и с длинными, свисающими рукавами. Золото оттенком легло на верхние веки, да на нижнюю губу и прошлась линией вниз: под ямкой, по подбородку, по шее. Это заставило его смеяться.

Золотые обручи на голове, такие же в драгоценности каффы на уши, походящие на рыбьи кости. Золото, золото, золото, едва блестящее, но дорогое. И цепочку на шею со звеньями большими.

Он забрал все документы и пошёл прочь, чтобы на этаже первом кинуть их в камин.

Простой дворик, забор, за которым ждал парящий белый лимузин. Двери открылись. Внутри никого — всё работало благодаря программе. На дисплее водительского сидения был указан путь, ведущий к городу, к тому самому отелю «Яркий рассвет». Впереди час медленной и спокойной поездки.

Мимо окон неслись рассветные пейзажи. Перевёртыш смотрел то на руку, то на красоту за стеклом, изредка вскидывая внимание на беспилотную машину. Он один и мог разлечься на весь салон, который, признать, пришёлся ему довольно уютным. И надо было убивать час, думая не только о фальшивой личности и о том, к чему ведёт игра с Айкисл.

— И всё же на какие только не пойдёшь унижения, лишь бы в этой жизни она нашла для себя утешение…

Но мысль вскоре ушла, и потому, осознания звучание предыдущего, он плавно бурчал:

— Я просыпаюсь вновь, здесь и сейчас… Без слов… Средь звёзд и их оков…

Программа машины что-то пропищала. Перевёртыш усмехнулся и склонил голову. Он постукивал коготками по стеклу и слушал ритм, который знал ещё очень-очень давно.

— Сквозь множество веков, пространств и лживых фраз, я просыпаюсь вновь, здесь и сейчас. Так много речь моя раскроет о пустом, невечном, что я совью рассказом на пути чужом мне, млечном…

В ответ писк машины, сопровождающийся и светящимся дисплеем.

— Да знаю я! — вскинул он руками. — Оно не полное, оно заканчивается в «Из слов» по моим мыслям, но не подходит по строению тристортонгского плетения.

Ему ответил новый писк, более протяжный.

— Раз так считаешь… только ради тебя, пускай, считай это цельным с тем логическим завершением, но я это потом доведу до ума.

Тихий писк. Падальщик покачал головой, чуть махнул руками:

— Так и быть. Я не противлюсь тому, чтобы как-то скоротать время. Найди что-нибудь духовое, желательно флейту.

А после взглядом к окну потянулся. Пёстрые сизые леса редели, появлялись заземлённые домики, другие машины и отсутствие живого пения заглушала найденная программой тонкая музыка. Машина скорее плыла по дороге, чем ехала: равномерно по скорости и, когда требовалось тормозить, то приходилось это незаметно.

Даже когда перед лицом появилось здание напротив отеля, то единственный пассажир этого не заметил.

Музыка затихла, и открылись двери.

Падальщик медленно вышел, цокнув копытом. Его встречала охрана, и он протянул им руку. Писк. Перед ним расступились.

Созданий больше. И не только та дама со слизнем. О, только сейчас стало явно, глядя на её руки и блеклые точки от игл, чья была кровь в пробирке. Он подходил к ней, где-то в подсознании гадая, как подобное удалось Мэтью.

— Асонели-и! — протянула та дама. — Наконец-то ты пришла!

— Да, — отвечал перевёртыш, сощуривая глаза, — я рада видеть тебя, Генкен, но всё же я ожидала не только… если ты понимаешь.

— Ах, уф, — Генкен отдала слизня стоящему рядом созданию, возможно, охраннику или слуге, — брат запаздывает. Работа.

— Работа?

— Он сам всё расскажет! — и она взяла свою знакомую новую подругу под руку. — Да и ты, ты расскажи о себе побольше. Лет десять ведёшься в сети, а так мало говоришь.

— Работа, — отзывался он от имени Асонели. Он говорил, играл её, как было всё указано, — сама же понимаешь. После уничтожения MS-401 нет у меня желания лишний раз светить…

— Всё будет лучше, — заверяла Генкен. Она привела их к одному из столов, места за которым они заняли.

— Такая уверенность? Он не говорил, почему?

— Не хочет впутывать… я верю. Но желаю уже давно ему отдохнуть от этого ужаса.

Несколько тарелок, салфетки, в которых укомплектованы столовые приборы. Асонели замерла над ними. Генкен коснулась её плеча, но в ответ ей лишь покачали головой. В бокалы наливали вино, к которому Асонели прильнула губами. Приносили салаты, составные части которых двигались от острых соусов. К ним она брала палочки, не заморачиваясь над правилами.

— А как ты сейчас? — спросила Асонели у Генкен. Последняя оторвалась от двигающихся моллюсков и взглянула на собеседницу. — В последнее время я мало узнаю.

— Это… — Генкен глянула по сторонам и, убедившись, что в метрах трёх от них никого, нагнулась поближе: — Слушают. Даже у этих, — она пальцами прошлась по шее, словно взялась за незримые оковы, — наверняка и они среди них. Я боялась за нашу переписку.

— Действительно плохой исход… М-м… — Асонели глухо постучала палочками по еде. — Такая тишина очень напрягала меня.

— Наши скоро сделают свой канал, — улыбнулась Генкен. — Пока ошибаются. Все ошибаются. Весь путь из ошибок состоит, но это и сделает нас лучше.

— Но вот что, — в ответ улыбалась собеседница, — бывает ли выбор, где нет ошибок? Эволюция остановится, — и тут сложнее держать улыбку искренней в мягкости.

— Можем только уменьшать их количество, не важно, градация или деградация это. Нам всё нужно проверять.

Иногда к ним подходили слуги, подливающие вина, дополняющие их стол лёгкой пищей и закусками, а не полноценными блюдами.

Одну из тарелок подала совсем не та осторожная рука, которая могла быть у персонала, нет. Грубая, светловатая, с отбитыми ногтями, но так бережно ставящая перед Асонели полноценное блюдо. По центру свитое в мясе и листьях салата гнездо, внутри которого слабо прожаренные белок с желтком. Как желе они тряслись от движений. И вместо вишенки, которая могла быть на торте, на вершине этого кулинарного творчества находился жареный жук с раскрытыми изумрудными крыльями.

Генкен широко улыбнулась и прикрыла лицо ладонями, как в мольбе, когда Асонели старалась не реагировать на поцелуи в шею, словно ожидая таких действий от грубых пухлых губ. И низкая речь у уха: «Я так рад тебя видеть».

Он занял место рядом с ними. Генкен с того момента улыбалась, когда Асонели вела себя сдержаннее. Последняя прикрыла глаза, подтянула к себе бокал для ещё одного глотка, а затем с прищуром заговорила:

— Ты принёс еду нам, но не себе, дорогой.

— Уже поел, а у гостий отнимать мне незачем, — он улыбнулся. — Это особая пища, которую должен попробовать каждый… и каждая из вас.

— Ты мил, Несокон, — улыбнулась Асонели. Она вновь взяла в руки палочки и стукнула ими друг о дружку. Подобное блюдо легло и перед Генкен, но с рук чужих.

Она неспешно взяла ими изумрудного жука, когда Генкен спешила есть. Асонели неловко улыбалась на свою торопливость и салфеткой убирала следы на подбородке и губах. Она подняла свой бокал, и так поступили двое рядом. Их бокалы соприкоснулись и отозвались красивым звоном.

Асонели только хрустнула хитином на зубах, когда Генкен замерла. Последняя закрыла рот руками, трясясь поднялась и поспешила из-за стола, пригнувшись, сжавшись. Её копыта торопливо били по полу и удалялись в звуке, некогда ярком, говорящем о тяжёлых подковах.

Асонели проводила её взглядом, а затем вернула Несокону и его вниманию. Сейчас оно было не на ней. Оно было выше, на балкончике над залом, где шастали разные создания, слуги и проходила Мэтью. Она юркнула в одну из дверей со стеклянным звоном, но вот уже и вышла с пивом в стеклянных бутылках. Несокон тихо рычал, следя за нею:

— Опять эта потаскуха Организации стремится подлить бензина на двигатели. Я б снял с неё кожу, чтобы не ныла больше о бинтах, — он резко осушил бокал.

— Что она сделала тебе плохого? — нахмурилась Асонели.

— Спрашиваешь? Да суёт свой кривой нос не в своё дело. Мы вообще не нужны Организации!

— Генкен не произносит прямо…

— Плевать, пусть смотрят на меня, если им так хочется.

Асонели не сдвинулась, промолчала. Она пила, в отличие от Несокона, неспешно и медленно пробовала сильно забитое специями мясо. Ела долго, жевала и под конец спросила:

— Что это?

— А как думаешь? — вопросом на вопрос ответил единственный собеседник.

— Что-то очень знакомое… но не могу от специй вспомнить.

— Особая редкость, которая нравится не всем.

— О, секретный рецепт?

— Именно, — улыбнулся он. — А ты любишь секреты?

— Очень. Вся моя жизнь один сплошной секрет, да и твоя, мой дорогой.

Несокон усмехнулся. Он разлил ещё вина, которое они медленно испили. Он взял Асонели за руку и притянул к себе, поцеловав тонкие ухоженные пальцы:

— И я так долго ждал этой встречи.

Она прищурилась. Она заметила, как рёбра на его шее дрогнули.

— Но ведь не среди чужих глаз, — склонила голову Асонели и медленно убрала руку, дабы поправить золотые каффы на ушах.

Несокон хмыкнул и поднялся. Он вытащил из карманов смартфон, на котором кому-то дал ответ, а затем вернулся к Асонели. Он протянул ей руку и повёл за собой. Высокие ступеньки, изогнутые на манер веток молодых древ перила, ведущие к лифтам. Они шли под руку, заходили, и он нажимал этаж.

Переглядки. Тиканье механизмов, перебирающих ленты, цепи, этажи. Равномерное монотонное постукивание с мягким гулом и удаляющимися приглушёнными звуками трапезы. Мягкий из-за коврика пол не мог скрывать гуляющую прохладу, обнимающую ноги тонкими руками холодка, бегущему к спине.

Секунды тяжестью с часы.

Двери с кротким звоночком открылись. Несокон выходил спиной вперёд, вёл за собою знакомую. Они цокали своими копытами, украшенными дорогими подковами, пробивающими звуки даже через ковры. И она, Асонели, шла за ним, в огромные двери, которые открывались от одного его прикосновения руки. С некоторым непоправимым скрежетом.

— Тебя заждались! — мурчал Несокон, оставляя в центре ошарашенную Асонели.

Он подошёл к своему столу, хлопнул в ладоши, чтобы появился свет. Огромный кабинет с сотней книг, но это лишь видимая в первую очередь черта. Что же скрыто было в шкафах, что доказывало первоочерёдную причастность к «Яркому рассвету»? Всё за мутным стеклом в иероглифах. И меж рядов шкафов стояли вазы высоких растений, вьющихся по стенам.

— И что же меня тут ждёт? — едва выдохнула Асонели, цепляясь взглядом за его широкую улыбку.

— Смерть.

Он ударил по столу. Громкий скрип. Звон. Она едва успела взглянуть в сторону звука, но на неё уже нёсся громадный кол.

Её с хрустом прибило к стене.

Часть вещей выбило с полок на пол. Стены украсили красные всплески, исходящие рваным веером. Сгустки плоти с хлюпаньем падали на пол. Что-то цеплялось за живые листья. Подбитые ветви падали, свободные от стволов, утянутые тяжестью крови.

— Ка… как ты мог… — хрипела она, прижавшись к своей смерти.

— Легко и просто, сучка, — буркнул Несокон, — ты ж тупица.

Асонели молчала. Она сводила брови и жалобно смотрела на палача, кривившего лицо.

— Не строй из себя бедняжку, перевёртыш.

Асонели выдохнула, подпёрла рукой лицо и нахмурилась. Другой рукой звонко била уродливыми коготками по колу, пронзившему её тельце, и в такт сказала:

— Как?

— А кто ещё будет жрать мертвечину и смаковать?

— Так вот что это было… Вкусно, очень, жаль специями убил все ноты. Ведь дать если полежать так недельку…

— Хватит! — рыкнул тот. Ему в ответ смеялись. — Твои дни сочтены. Я уберу кол, сожгу тебя и наконец-то вздохну спокойно. Мерзкая тварь, использующая наши тела как костюмы.

— М… — лицо Асонели хрустело, вытягивалось. Под её щеками начиналось шевеление. Она пыталась дёргать ногами, но тело не реагировало, только листья отлетали во встревоженном шуршании. Она посматривала на себя, вонзилась когтями в свою грудь и стянула кожу с железами. Это было приоритетом для выбивающих зубы клыков. — Фу, жир… Могло быть и хуже. М-м… Чего тебе не отнимать, так это твою правоту, ведь, как то не странно, все вы лишь ничтожные оболочки для моего представления в тёмном театре из многих миллиардов звёзд в скоплениях, боящихся Бездн.

— Бледнопёрая уродина, — ворчал Несокон, набирая команду на панели стола, пока падальщик сдирал с лица нос.

— А вот тут ты ошибаешься.

Несокон оглянулся. Он впервые увидел искреннюю улыбку, и она была полна крови, что вытекала из пасти на каждое слово:

— Люблю я золото…

Падальщик взялся руками в металлический кол и дал разряд. Разряд и ещё один, сияя в ярких молниях, бегающих по каждому кусочку комнаты. Разряды, отражённые и шипящие в каждом металлическом объекте.

Лампы выбило. Отель обесточен. Двери не открывались. Как бы Несокон ни пытался, но его когти отрывались и застревали в щелях, оставляя за собою линии крови от кусочков плоти и обнажённых костей. Он в дрожи наблюдал за движениями, освещаемыми яркими разрядами. Разряды, что проходили по каждой частичке тела, но на золотистых украшениях выбивали искры.

Кол с хрустом и скрежетом отломался от стены и со звоном вернулся в тайник напротив. Падальщик пожирал свои крылья и за его спиной плелись кости конечностей и пальцев. Тело крупнело, покрывалось шерстью. Запаздывали ноги, но прорастал хвост.

Несокон прижался к дверям. Он водил по ним фалангами, оставлял кровавые следы. Старясь изо всех сил выбраться, он кричал, надрывал до хрипа голос. В ответ звучал скрежет массивных когтей за спиной. На его плечи легли тяжёлые когтистые руки. Тогда он замер. Замолчал.

И билось эхом сердце в голове, движение собственных глаз вторило. Всё дрогнуло от низкой речи:

— Ты сказал… М-м-м… Снять кожу? — обрубок носа Архонта коснулся рёбер шеи Несокона. Мандибулы гладили его небрежный покров тела. Он чувствовал шевеление грубых порезанных губ при каждом слове: — Я могу это устроить ради тебя, мой дорогой.

Комната была хорошей. Очень хорошей, чтобы скрыть все звуки, вой, все секреты за своими дверями. Пока не появится нечто, способное их сжать одним движением лапы в прекрасном эпилоге.

Падальщик провёл рукой по своему телу, по рёбрам, разбитым громадным металлическим уродством, чуть не сравнившим его с наколотым на булавку насекомым. Они очень медленно зарастали, хрустели кости, чавкали суставы. Он глянул на кровавый след на стене, где так недавно был, на разломанные ветви пребывания.

— Если б ты знал, как ей не понравится, что ты со мной сделал… — языком поцокал падальщик.

Архонт, омытый кровью в тёмные тона, оглянулся в сторону стеллажей. Он вернулся к ним и швырял один за другим на пол. Всё их содержимое падало, где-то ломаясь, но вещи некоторые пропадали во вспышках молний в его мир, в его карман; что он посчитает красивым, на память. И, убедившись в завершении, Архонт улыбнулся. Сначала он откусил часть своей руки и сожрал, выплюнув через минуты чипы. Затем взглянул на лифт.

Это было нарастающее напряжение в залах. Ни света, ни связи, лишь отблески яркости заката оставляли послевкусие после сильного скрежета где-то наверху. Но почему-то вновь противный скрип вернулся. Мощным, протяжённым. Они понимали, что лифт падал вниз. Из него сбоку выбился металлический пласт. Остановился. Тихо. Стук. Глухой цокот.

В сторону шумов смотрели сотни глаз, дыханье затаив.

Шаг за шагом, в которых опадали копыта и выходили громадные когти. Огромные руки и пальцы крыльев коснулись перил балкончика. Бей или беги… и все смотрели, затаив дыхание.

Замри.

Смотрели на чудовище, которое помахало им чужой рукой. Чудовище, одетое в чужую светловатую кожу вместо маски, прикрывающее ошмётками кожи кривые, движущиеся с хрустом рёбра.

Это были крики, ставшие фоновой музыкой. И лишняя рука в мандибулах обернулась додуманным стеблем, когда её пальцы заменяли воображению лепестки. Пальцы рук и крыльев сцепились, словно он брал в руки подолы платья. Шаг с ярким цокотом когтей. Шаг, взмах. Поток энергии разбивал путь и выбивал треском окна. Все, кто пытались остановить его, отлетали от удара хвостом в изящном повороте, а затем их головы трещали под ритмичными ударами ног. Выстрелы, бластеры, физические ружья — калечили, уродовали искорёженное тело, но не могли и на секунду задержать прекрасный танец.

Плавные повороты, тянущие когтистые ноги за собою по ступенькам, взрывающие острием красные ковровые дорожки. Он оставлял в этих следах куски костей, прилипших некогда частичек черепов.

Падальщик подпрыгнул и коснулся ногами перил. Оглянулся. Он устремился вперёд, вверх, царапая свои следы. Широким шагом, резкими рывками, унося за собою заряды молний, выбивающих из здания окна, а из живых — крики.

Всё до одного коридора, в котором стояла она. Бедная, несчастная, тонким телом закрывающая большие двери сейфа. Она держала перед собою бластер. Генкен дрожала от одного вида создания, царапающего почти до корня сломанными рогами потолок. Её оружие сияло в заряде, а Архонт всё шёл, уже едва ли танцуя, но всё выбивая когтями ритм. Ему было плевать на раны в теле. Падальщик держал руки опущенными, как и импровизированные подолы из крыльев, но всё ещё ими двигал на каждый заваливающийся шаг. Как ходят птицы, как ползут ящеры, качаясь плавно, невзирая на недавнюю пробоину в теле, которая могла бы его убить, будь он смертнее.

Генкен дрожала. Архонт повис над нею. Омытый родной кровью, перепачканный, непредсказуемый, с сияющими хищными глазами самого мрачного света.

Он медленно снял со своего лица, со своих плеч чужую кожу и переложил её, уже родную, на плечи Генкен. В дрожи она уронила оружие. Её трясло, а он придержал ей подбородок и поправил оболочку лица на её голове, нос к носу, открыл шире веки для глаз, наладил уши, закрепив знакомые раковины ей как каффы. Неспешно, бережно, аккуратно. Красота, что искусство в глазах его, требует времени.

А затем отпустил. Она рухнула.

Архонт пошёл вперёд. Ему ничего не мешало. Никто больше. Теперь, в слезах и крови, Генкен ползла к стене подальше от монстра и, рыдая, смотрела, как он использует руку Несокона как ключ для дверей. Смотрела в дрожи, с широко раскрытыми глазами за веками родными, но не собственными, как тёмное чудовище окинул свет, показывая серость его кожи и меха, его крупные крылья, идущие плащом. Его ноги вели его вперёд, а хвост провожал все тёмные следы жестокости, которые за собой оставлял.

Большое помещение, пустое. И сейф по центру.

Рука стала новым ключом. Архонт щурился, открывая заветный тайник. Он замер.

Две точечки. Дуга.

Очередной разряд молний. Падальщик пулей вылетел через окно напротив важной комнаты, выбил собою все препятствия. Он падал быстро, но приземлился мягко в окружении сотен осколков.

Архонт сложил крылья и повернулся. На другой стороне улицы шла Мэтью, обнимая его. Она ему подмигнула. В ответ он показал ей рот, набитый клыками всех челюстей, что кровью облизаны.

Но для разборок мешают сирены. Слишком много внимания для потерявшего покой создания.

Он махнул крыльями, а далеко за спиной слышал треск стекла своего прошлого будущего.