Падальщик-Король

Глава 41. Обида Небес / Deus ex machina

Белые просторные помещения станции вмещали на вершине своей комнату со стеклянным потолком, дабы видеть сменяющиеся звёзды и то, как медленно плыл за стёклами круглый сияющий объект легче любой луны системы, но раз в десять тяжелее станции, создающий необходимый гравитационный колодец для обитателей. Сияющий, но не слепящий. Как двигалась равномерно станция по программе, так и вальсировал за стеклом объект, медленно от одного края окна и до другого чертил полусферу, затем пропадал, лишь свечением напоминания о себе, совершая после восход.

Собрание длилось несколько часов. Или десяток, покуда менялись участвующие в нём. И всё это время Айкисл следила только за телом, которое обеспечивало колоссальному кораблю центр масс. Мимо ушей острых речи шли, мимо глаз голубых пролетали документы с цифрами. Некоторые в неё тыкали пальцем или подобием его, на рога голубые, наверняка говоря что-то о связи с ключами; дальше этого вывода мозг отключил восприятие слов.

Паника не первый звёздный день, не первую декаду. Постоянная тревога, вой сирены, громкая связь. Космическая чрезвычайная ситуация, в которой станции надо решать, как помогать тем, кого они взяли под крыло.

Свечение медленно восходит. Вальс продолжается.

Эта комната не является местом собраний, аудиторий, а уж тем более кабинетом или офисом, пускай и выглядит таковой. Здесь всегда был центр управления, пускай и сокрыты панели от посторонних глаз на время работы "якоря".

Поддержание стабильности ложилось на биосинтетический искусственный интеллект, который на данный момент зависал под потолком в виде длиннорукой ящерицы с пятью экранами на месте головы. Они транслировали то наблюдения за отсеками станции, то карты, то новости местной системы, если не срочные сообщения. В настоящий момент на каждом экране была карта скопления галактик, под разным углом. Их все считали поражёнными из-за нескольких звёздных систем в рукаве одной небольшой спирали.

Один из манипуляторов машины завис перед Мэтью, что заставило её оторваться от танца за стеклом и обратить внимание на планшет.

Вместо этого Айкисл поднялась. В тот момент моментом настало затишье. Секунда, две, в которые она взглядом прошлась по комнате и по всем в ней. Затем же покинула стол и ушла.

Когда она проходила через двери, то слышала, что обсуждение возобновили, где-то более грубое в её сторону; она улавливала своё имя. А дальше всё терялось в коридорах.

— Айкисл! — раздалось эхом разгневанным. На этот голос она остановилась не сразу, но и не повернулась. Даже не слушала речи, которые приближались, пока она не раздались за спиной: — Разговор не окончен. Требую вернуться на место.

Он и не заметил, каким образом его пригвоздило к спине. Руки архиварии оказались слишком крепкими для такого, но не сломали шеи. Она всегда казалась ниже, но это не помешало поднять над собою; муравьи тоже кажутся слабыми. Теперь же он качался, подобно листу на ветру.

Казалось, главный, а слова застряли в сжимаемом горле. Он молча смотрел на Айкисл, но лицо её не выражало ни единой эмоции. Ничего, что было прежде, а куда взгляд её устремлён — неизвестно. Прикрыты глаза, зрачки не меняются от света попадающего. Смотрит Мэтью куда-то сквозь, словно схватила кого-то другого.

Мгновения казались часами. Но как схватила, так и отпустила, оставляя позади себя ошарашенного гуманоида, замершего у стены, заставляя его невольно глубоко в черепной коробке что-то обдумывать.

Шаркающей походкой Айкисл брела через коридоры, минула лифт, прошла по крылу станции, игнорируя бодро снующих из стороны в сторону то астр, то учёных, то сотрудников разного звена, которые то её окликнуть пытались, то мимо пройти и сталкивались. Ни на что она не реагировала.

«Добро пожаловать домой, Мэтью Айкисл» — трескучий голос компьютера разорвёт тишину, когда закроются двери, но более не скажет ничего. Затем нога поедет из-за бутылки на полу. Хруст. Разбилось под ногой, впилось стекло в бинты. Не жалко: пустое.

Рядом другая стекляшка, да стоит в руку взять, так запляшет внутри жидкость. Эту бутыль и откупорили, чтобы, покрутя и создав водоворот, выпить залпом из горлышка, голову запрокинув. Пять больших глотков — тара летит в стену и оставляет кляксу мокрую от пары чайных ложек недопитых. Новый след, поверх других разводов, смывающий старые осколки на пол, дабы присоединились к остальному бою, разящему оттенками разными; спирт давно выветрился.

Скрипнул потёртый диван, на который Мэтью кувырком завалилась, рогами раздирая и без того пострадавшую обивку. Её рука свисала, шерстила по полу, в шорохах отбрасывая упаковки из-под крекеров и чипсов, пустые и крошащиеся на пыльный пол, лишь бы найти ещё бутылку, которая поможет ей.

— Думаю, не осталось того, чего не испила ты, — прозвучал голос певучий, едва громкий, плавный. — Твоё тело ко всему адаптировалось на час сей и не даст сознанию кануть в забытье.

— Чего явился? — буркнула она сдавленно, через подушку, в которой утопала лицом.

— Ты меня просила о помощи.

— Тебя, о помощи. Верю. Ага.

— По тону могу определить, что сказанное тобою является сарказмом.

— Спасибо, закадровый голос, без тебя бы не догадалась!

Когда она оторвалась от дивана, то увидела перед собой высокое тонкое существо с голубыми глазами сияющими. Он сидел на самом краю дивана и протягивал для пострадавшей кружку, над которой медленно танцевал пар.

Мэтью посмотрела. Мэтью подумала. Конечно, после ожидания она приняла протянутое, согревая руки о стенки чашки. Спорить было бессмысленно с тем, кто на данный момент прав.

Прав же был тот, кто носил такую же голубовато-розовую униформу, да менее свободную по длине полотна. Рукава широкие скрывали большую часть кистей. А большую часть лица существа скрывали серебристо-серые волосы, ровной линией стекающей с одной стороны, в косичку оформленные по краю; когда глаза погасли, то один в этой причёске потерялся.

Сидел он не долго. Поднялся, в руку плюнув чем-то, растирая на пальцах — и вот, уже высокий желтоглазый сметал длинным веником сор, чтобы появилась хоть какая-то дорожка.

— Я… просила тебя об уборке?

— Вовсе нет, мусорная драконица, — отвечал он, острым длинным ухом шевеля на слова, — но когда в жизни всё перевёрнуто — будет ли найдено решение?

— Дерзить когда научился?! — она хмурилась, да только ответом была странная улыбка под пробившими кожу клыками.

Напиток был на вкус, кроме тепла, немного острым, сильно сладким, но ни капли не приторным. Решающим фактором было не содержимое кружки, а тот, кто пришёл. И у кого вскоре Мэтью отобрала метлу, дабы не один гость был занят делом.

Что-то складывалось в контейнер, что-то — в пакет. Вещи, которые ещё должны послужить, ложились в освобождённый угол, целая посуда — в другой.

Помещение туманное, пыльное и общий полумрак разбавлял белый свет двух изогнутых рогов гостя, которые росли с обратной стороны от волос. То сильнее сияли, когда что-то рассмотреть надо, то слабее, что за довольно долгий промежуток времени Айкисл надоело и вынудило её включить свет. Прибывший только бровями вскинул, да от дел не отрывался.

— Уже несколько декад ничего не вижу… — рыкнула Мэтью, рассматривая очередной чёрный балахон.

— Долгое отторжение, — подтверждал собеседник параллельно протиранию двадцати кружек у рабочего стола, — раньше не было такого?

— Вся моя жизнь стала негацией, Амаль! — с досады она чуть не бросила ещё приличную одежду в мусорку. — Раньше только конкретные события. Будь проклято!

— Ты и есть событие, Мета.

— Ага.

— Я об этом говорю серьёзно, насколько могу, но ты придёшь ко мне гораздо позже для себя и слишком рано для меня, — он взглянул на неё, и впервые за долгое время она видела настоящие его глаза: серебро с круглыми зрачками чуть темнее радужки. — Это всё, что могу тебе поведать в этот промежуток.

— Я не знаю, как мне быть, — затихала речь Айкисл. Диван под тяжестью вновь скрипнул.

— Знаешь, но это должно быть полностью твоим решением, чистыми твоими словами, а не привычкой поступать так, как записано в какой-то из итераций, которую ты принимаешь за единственный вариант событий. Даже тогда ты мне не сказала, а значит и не скажешь, как мне следует помочь тебе.

— Здорово…

— Частый сарказм не поможет диалогу. Решать же тебе, Мета, покуда и я, даже при великом желании, прошении, ничего не увижу. Вселенная плачет без тебя.

— Только не метафоры, заткнись, — рыкнула она и швырнула в Амальгаму чёрную тряпку. Он поймал.

— Я в любом случае пробуду сей часы ровно до того момента, до которого потребуется.

— Удивительно, как ты вообще пришёл, зная, какого я о тебе мнения.

— Неисповедимы наши шаги, — Амальгама разводил руками.

То, что было возможно — уничтожено по правилам станции. Что могло быть восстановлено — перешло на дроидов. Относительно живое — заняло своё законное место. Особенно это касалось одного цветка, с кристальных лепестков которого бесконечно текли капли, залив тем самым когда-то часть комнаты, смешивая с пылью чёрную землю горшка. После восстановления он запел слезами чистыми, заполняя капелью комнату, а с этим продолжал служить напоминанием о прошлом.

Покинув жилище, отказавшаяся менять бинты Мэтью более не контактировала ни с кем, а присутствие Амальгамы в этом способствовало: они парой заблудших душ, подобно кораблям лавировали между идущими навстречу, и никто не смотрел в их сторону, пока синие глаза одного ответно взирали на встречных.

У каждого крыла станции своё назначение. И было место, куда просто так не пускают. Мэтью остановилась перед этими дверьми и много думала о том, что могла зайти и без ключа, могла зайти и одна, но ситуация во вселенной не подходит для такого. И она не знала, что за дверьми сейчас.

— Всё же тебе видится это выходом. Действительно хочешь это совершить? — переспросил Амальгама.

— Да… Вселенная в любом случае не остановится. Пока что, — после этого она медленно и хмуро перевела взгляд на собеседника. — Это точно не от меня зависит.

— Из того количества камней, кинутых тобою в сторону мою, можно вымостить дорогу в бесконечных лабиринтах запутанную, — чуть склоняя голову отвечал Амальгама, но глаза его всё же засияли голубым.

Пространство треснуло, разошлось воронкой, стеклом гладким обрамлённой. Из граней выступали фигуры и распадались в пространстве, но вид этих фигур невозможно описать для тех, кому привычно видеть свой пир таким, каким он предстал перед глазами с самого возникновения сознания. Эта воронка становилась туннелем, когда по ней шли вперёд, да закрывалась позади них.

Мимо камер, мимо датчиков, мимо стеллажей и секретеров. Они проходили каждый уголок архива, который Мэтью могла пройти сама до небольшой цели: белый плоский камень, покрытый трещинами, замерший за стеклом небольшой витрины в дальнем углу помещения. Прямо над ним висела лампа.

— Древний металл, — протянул Амальгама, — уверена, что будет лучшим исходом отдать его Обиженным Небесам?

— Всё с этого началось, — вздыхала Мэтью, — в этом мире. Я знала, зачем забираю этот диск, но не когда придётся отдать. Наверное, пришло время.

— Это серьёзный артефакт, хоть таковым не кажется. Хочешь его отдать этому… монстру?

— Я такая же.

— Категорично.

— Чем лучше чудовища те, кто его убили?.. Тем более, я его всё ещё ненавижу. Но… самое ужасное было совершено не им.

Ответ был твёрдым. Куда твёрже того металла, коли он треснул за века бесконечные. Так Амальгама вытащил из витрины этот диск, не поднимая стекла; затем голубое свечение одного глаза сменилось на жёлтое. Артефакт в одной руке, в другой — синий каркас, к которому по воздуху дотекли несколько золотых слёз, постепенно разрастающихся, дабы с тихим шипением раскалённого металла занять всю выделенную форму.

Минута, две, три — в руках оригинал и копия, абсолютно идентичная внешне, но не внутри. Мэтью спокойно забрала оригинал, пока неожиданный спасатель возвращал глазу предыдущий свет, чтобы положить на место уже подделку.

— Всё равно этому не нашли применения, — оглядывала со всех сторон диск Айкисл, бодрее крутя в руке. — Дай угадаю: Арх знает?

— Сего не ведаю, — кратко отвечал Амальгама.

— Тогда ответь, — и изучающий тяжёлый взгляд перескочил с диска на собеседника: — когда я приду к тебе?

На мгновение глаза Амальгамы померкли, да все иллюзии треснули, но в помещении тихо — слишком далеко от чужих глаз они. Мэтью помнила, что это не страх от неожиданного вопроса — это выработанная привычка, причины которой знают единицы.

Амальгама выглядел задумчивым и тревожным, но наверняка того не испытывал действительно. Он слегка склонил голову на шее длинной, подвёл тонкий палец с когтём тёмным к своему приплюснутому носу цвета аметиста. За приоткрытыми, слегка прорезанным губами, прятались острые, почти треугольные клыки, которые сейчас терзали пространство в поисках подходящих слов.

И эти слова нашлись:

— Этот день ты знаешь, но не могу тебе его сказать я. Тогда ты будешь вновь судить, рукою, кровью залитой, казнить беспощадно то существо, которое терзало многие миры своею волей бесконечной да возможностями.

Эти слова, пускай нашлись, но были последними. Амальгама вывел её из архивов в мир света её, чтобы самому пропасть в дверях стеклянных, оставляя Мэтью одну в белом пространстве. Для неё он уходил через чёрную дверь, и этих дверей было бесконечно; бледность мира сохранял туман.

«Если я хочу попасть туда, — думала она, всматриваясь во тьму отражений, — то надо понять, что перед ним»

Блуждания, бесконечные, которым нет отсчёта, нет времени и тупика, в который стоит упереться. Она трещала, коль в мир свой попала, но оставался неизменным диск в её руках. Смотря на него, поднимая после внимание на тьму перед собой, она, вспоминая прошлое, поняла самое важное: «Когда-то, выбрав его, я обрекла миры на тьму…»

И она шагнула вперёд.

Жестокий порыв ветра ударил по тощему телу, всполошил волосы белые, чтобы терзали лицо мраморное. Бинты постепенно рвались от такого напряжения. Айкисл приоткрыла глаза, чтобы пред ними всё буйство погоды плясало чёрным смерчем, в центре которого она была. Впереди было опаснее, как и позади неё; и до ушей доносился хруст стекла, из которого она вышла, а потому назад дороги простой не видать.

И она прокричала:

— Архонт!

Вбирала в лёгкие воздух пыльный, чтобы разорвать связки ещё сильнее:

— АРХОНТ!

Каждый вскрик приводил к кашлю. Всегда можно было поступить иначе, позвать способом другим, но ей виделось это неправильным. Смертное тельце, вмещавшее в себе душу полукровки от создания высшего, едва справлялось с простым чувством истерзанного горем вины сердца. Мэтью не смела звать его иначе. Разглядывала трещащие, сияющие в потоках ветра молнии аметистовые и надеялась, что там, именно там, среди всего поражённого тоской необъятного участка вселенной, был тот, кого она искала.

— Мастер!

Звук хлопка пронзил пространство. Ветер сбился, но перед Мэтью начал затихать. Этого хватало, чтобы в черноте потоков стал различим громадный тёмный силуэт с небольшими, на фоне себя, выступающими крыльями. За ветрами сияли два глаза крупных, света фиолетового, наверняка тонкими зрачками обращённые к белой миниатюрной фигуре. Из ветра вышли две серые руки с когтями серповидными на кистях грубых, которыми можно ломать города великие и с землёй горы сравнивать.

Кисть легла на кисть, когтями в землю впившуюся. Затем глаз остался один и немного опустился, словно руки сыграли роль подставки. И всё это силуэт едва различимый.

— Ну вот, — прохрипела Мэтью, — дозвалась, а чего говорить — не знаю.

Глаз прищурился. Раскрылся, когда Мэтью в руках показала диск, но поступило так око не на долго: вновь тяжелели колоссальные веки.

— Я… Чего таить, всё ещё Вас ненавижу. Потому что Вы, наставник, то ещё жестокое чудовище, — она увела взгляд в сторону, чтобы не встречаться им с любопытным хищным глазом, хоть часто там лишь очертание свечения. — Тогда… я бы всё равно не поступила иначе. Но я ненавидела Вас за ошибку… свою ошибку…

Она рухнула на колени, как уставшая от долгой дороги путница. Глаза её медленно закрывались, в поисках во тьме внутренней тех слов, которые завершат запутанные мысли.

— Вы были правы. Ты был прав… И знаешь, что было потом…

Слова эти были гораздо, гораздо тише. В этом обращении не было места дерзости — совсем иными чувствами продиктовано, уважением куда большим. Мэтью не ждала, что Архонт это поймёт. Ветер способен бесконечно выть, как и рыкать гром, едва поспевающий за следом потерянной молнии.

Громадная рука медленно преодолела терзающие тёмные потоки, чтобы самая крохотная часть когтя бережно сняла с мраморной щеки холодную горящую каплю.