Падальщик-Король

Глава 30. Материя в руках творящих

Иногда дожди не заканчиваются. Избивают тяжёлые капли крыши да прохожих, одинаково звонко, ведь вторые сильно ругаются. Некоторые уже не берут зонты, покрывая свои тела дождевиками, которые превращали живых созданий в неизвестные фигуры, скрывающие свои лица под капюшонами чёрными, серыми. Слиться с толпой никогда не было так просто.

Падальщик протягивал руку навстречу потокам, ощущая, как вода наполняет широкую ладонь, переполняется, а затем звонко стремится на асфальт. Иные же капли обнимают запястье и уходят к телу. От них можно опустить руку ниже. Он того не делает.

Холодно. Хорошо.

Воздух чище. Мягче. Это улавливает язык, который лишь кончиком своим из-за прорезанных губ выползает. Прекрасная погода, но нелётная для многих, ведь небесная тяжесть разными способами прибивает к земле, будь то давление или капли воды.

Да только эта погода не справляется, и прокуренный воздух приходит, кислым истлевшим табаком ложась на язык. Ещё терпимо.

Поскрипывания маленьких механизмов, затем ругательства неподалёку. Можно было не обращать внимания, однако та смертная душа подошла, окликнула:

— Огоньку не найдётся?

Падальщик давно слышал эту компанию, ютившуюся под козырьком дверей бара. И вот, из всех только у одного смелого в зубах застряла нетронутая сигарета. Падальщик то видел в отражениях капель, да чувствовал своим взглядом ещё до того, как обернулся и обронил его. Смелый в той компании малость дёрнулся, а две души другие засмеялись; да только напряжены были, видно по костяшкам пальцев, сильнее сжимающих успокаивающую отраву.

Падальщик медленно опустил руку, отпуская воду; осмотрел каждое создание и изрёк:

— Не курю.

Спросить им было больше не у кого, но Архонта это не волновало. Не волновало, ведь искру выбить когтями ничего не стоило. Он безразличный силуэт. И они разошлись перед ним, когда он прошёл вперёд, к дверям. Там, где тепло, но запахи смешались во что-то единое и неприятное. Открыл, чтобы звон колокольчиков перебивал скрип двери, затмевая капли на улице, не пуская в помещение звуки их падения.

Столики забивались, затем пустели; повторить. Он сидел за стойкой бара, медленно пробовал напитки, иссушая стаканы и бокалы; повторить. Пустые — прозрачные как хрусталь в гранях своих. Он их рассматривал. Всё его поведение отталкивало, что два высоких стула рядом никем не занимались. С обеих сторон. Тут собирались компаниями, говорили, голосили; он был один — высокой тихой тенью, отталкивающей всех от себя на расстоянии нескольких метров аурой неизвестного.

Бармену всё равно, он не против повторить заказ, но удивляло, что гость просил каждый раз новое и разного градуса, не боясь за последствия. От его тела постепенно сильнее исходит запах этанола, но моторика не изменилась: ощущалась какая-то неловкость движения, но оно оставалось плавным, особенно когда гость брался когтями за стеклянные края тары и покачивал, наблюдая, как напиток омывает стенки и оставляет след.

— Сложноваты повадки для такого места, — наконец заговорил он с гостем не только о заказе.

— Стало быть, мешаю? — поднял на говорящего взгляд Архонт. И усмехнулся, замечая, что глаза того на мгновение засияли светом зелёным. — Гляжу, кто-то нашёл место под стать для умений представлений.

— Всякое бывает, — бармен улыбнулся, заметив сияние фиолета, но всё же мышцы напряглись; слишком много слухов было о тех, кто смотрит на реальность этим миром. Ответ же дал о другом: — Не местный ты, путник. Не дурак я, отказываться от оплаты не буду, не прогоню. Любопытно, почему среди… нас. Гости разные бывают тут.

— Общество другое там, да лживое до мозга костей, — Архонт покачивал бокал с вином красным, насыщенным чернотой. — Слишком много интриг и манипуляций, от которых становится скучно, как от обыденности, да уловки низкие. Если уж выбирать себе подходящее место, то лучше ещё выше, да не на долго задержаться предстоит мне в мире этом, а потому бессмысленно начинать представление.

— Кто тут у нас! — спокойно восклицал собеседник, присвистнув — отреагировал, внимания лишнего не привлекая. — Но нового мне предложить скоро будет нечего: почти всё перепробовал.

— Тогда я завершу свою пробу и попрошу то, что ближе отозвалось из всего.

На том они и сошлись. Дальнейшее общение было лишь про уточнение напитков, иногда истории их, но ничего не менялось — топил падальщик свою меланхолию в вине, да наблюдал за подачей иных гостям другим.

Манипуляции руками и бокалами была красива и ловка. Владелец ключа мира обмана всё же не касался того, что может, всё делал сам: напиток поджигал, чтобы сиял и искрами бокалы над столом лизал, и после тёплый алкоголь так подавал; осторожно разливал, смешав пред этим в одном стакане разные по цвету, густоте напитки и сиропы; даже лёд расколоть красиво может, обращая безобразный куб в кристальное сердце.

Конечно, кто-то придёт напиться до состояния непонимания всего, кому-то на представление плевать. Кому-то — интересно. Так бармен ловкими руками чаще удивлял пришедших за его умением дам, что улыбались игриво да шептались. И тот рад. Он смертен был, что видно по желаниям, а мир тот нужен был, скорее, от ошибок.

Так эволюция работает всегда, отборы проходя среди начала жизни и болезней, среди врага, среди своих сородичей, да в выборе пары, чтобы оставить след того, что удалось. А коль об этом…

«Ключи передаются по наследству», — вмешался в его голову Архонт, из-за чего тот чуть не обронил бутыль. С дамами бармен всё также улыбался, но косо глянул в сторону того, кто мысленно под черепом прошёлся когтём. Бледный. Неприятно всё, конечно.

То было последней фразой падальщика. Он положил на стол монет достаточно в оплату, допил бокал сладкого чёрного вина, последний на сегодня, и пошёл на выход, обдумывая путь.

Путь, да шаг дальнейший, лежащий через высокие, скребущее свинцовое небо здания. Между ними, в переулках, которые чище становились от погоды, смывающей всякую грязь ниже по улице, дальше. Листовки мимо проплывали, как кораблики, обгоняя шаг высокого создания, но от тяжёлых капель всё сильнее утопая и цепляясь о дно, об асфальт, кубарем потоками уносимые. Тонущие в тенях. Один фонарь из нескольких мигал, а с шумом грома где-то далеко совсем погас. Под ним Архонт и замер, рассматривая несколько минут остатки света от тепла.

Он дёрнул ухом. Шумы. Говоры. Выкрик. Повернулся.

Улочка дальше. Стучали ставни окон, которые закрывались, да шторы затмевали помещения. Свет гасили в комнатах, домах. Там, дальше, между ними, под потоком света фонаря разборки были. Ругань между тремя.

— Отдай уже! — ругался тот, кто отнимал у незнакомки сумку. Другой стоял поодаль, облокотившись о фонарный столб. Поддакивал, ворчал.

Вот, вещь не выдержала. С треском ремешок от сумки оторвался и девушка упала. На ногах ссадины, на руке, которая приняла весь удар. От ливня непонятно, были ль на лице какие-то эмоции сильнее страха и досады. Подняться не могла. Смотрела: один сумку в сторону откинул, второй ближе подошёл. Гогоча сокращали расстояние.

Кричать бессмысленно и страшно. Страшнее только кто-то третий. Выше. Гораздо. Ещё немного будет ближе — откинет тень на всех троих. Она совсем дар речи потеряла и затихла, смотря уже не столько на двоих, сколько на третьего. Под капюшоном там глаза сияли. Зрачки животного.

— Куда ты… — он не договорил. Чуть двинулся — всё, что он смог.

Огромная серая рука тотчас легла на голову. Не успел крикнуть — рука в кулак сложилась, ломая череп. Со скрипом. Треском. Кричать нечем. Кровь в стороны мгновенно всплеском, а дальше тихим водопадом утекала и журчала, смешавшись с дождём небесным. И вместо кораблей несла она осколки черепа и куски мозга, что серое желе. Один глаз покатился, другой — об коготь лопнул.

Рука сжалась повторно, сильнее. Громким эхом хруст. Упало обезглавленное тело. Рядом кусочки челюстей с зубами. Катились по брусчатке звонко.

Второй едва опомнился от зрелища. Метнулся вот-вот прочь, о хвост споткнулся. Упал, выплюнув воздух. Длинный, быстрый хвост; обвил он ноги, чтоб по земле до стенок дома протащить. Мгновением другим с размаху тело о фонарь сломалось. Звон и хруст прошёлся средь домов, следом — истошный крик. Обмяк, упал. Сжимался только верхом.

Дождь лил. Терялся в шевелюре монстра, покуда капюшон с него слетел. Безмолвие. Хрип, стоны.

Падальщик взгляд на третью обратил. Та почти не дышит. Дрожит. Страх или холод, а может оба сразу.

— Мне без разницы, кого и каким образом убить, — Архонт улыбнулся и притянул к себе крыло, чтобы его пальцем замереть у чуть приоткрытых губ, порезанных как будто. За ними острия клыков. Как приказал молчать.

Третья на мгновение взгляд перевела на сумку, колеблясь, но отползла. Сначала медленно, затем, поднявшись, поспешила прочь, не смея отвернуться от внимания монстра, от улыбки. Не сразу. Чтобы бежать.

Дождь заглушит хрипы лежащего у его ног. Облизнув испачканную руку, Архонт накинул капюшон. Сладко. Два тела… одно за шею взять, другое — пронзить глаза когтями и вцепиться за глазницы, на вопли хриплые внимания не обращая. Так оба по земле тащить, след крови оставляя. Его умоет дождь.

Улочки, небольшие совсем, только для шага. Брусчатка выложена была давно, а потому где-то узор нарушен, и застревали во впадинах когти, оставляя след тонкий и глубокий. Раз за разом, но так потревожен кто-то будет, и из квадратной лужи выползет длинное насекомое, чтоб коготь падальщика не обернулся гильотиной. Это чёрное и тонкое пятно на сотнях лапок поспешит прочь, в угол между землёй и стенами домов, став дополнением для трещины меж ними.

Улочки и переулок. Парк.

Большой, вмещает множество деревьев, краёв его не видно. Или то сделала погода, завесой непроглядной обращая ливни, стучащие, звенящие. И ни одной души поблизости; ни ходящих на своих двоих, ни машин.

Тяжёлый шаг со скрежетом когтей.

Что-то позади по лужам резво шлёпало. Ещё с фонаря было второй идущей парой лап.

— Ты знаешь, где мир треснул, не так ли? — прозвучал голос Архонта, лишь подтверждая что-то для себя. Ответа не было и быть его не может.

Так до скамейки падальщик добрёл и кинул перед нею оба тела. Уместился на сидение сам, сложил хвост поодаль, облизывая руки длинным языком. Наблюдал, как полупрозрачное создание из ниоткуда перед добычей зверя запрыгало.

Дождь сильно бил. Пар некогда живого тела уходил. Он уносимый ветром, ещё тихим у земли, но, поднимаясь выше, с дождём верхушки древ клонил неосторожно, что скрипели. Иногда с них опадали ветви, надломленные.

И здесь не только ветки были разбиты. Не только тела, что кинули на узоры дороги между землёй, в цветении тонувшей.

В том существе, внутри него, плавали красные кусочки кости. С дороги подняло, уж точно. Серые глаза смотрели на Архонта, боясь падальщика себя сильнее. Пасть тонкая за конечность схватилась и оттянула, чтобы спокойно есть.

Латателю Архонт не мешал. Смотрел и ждал, счищая руки от жирной плёнки мандибулами и думая своё. Не мешал, лишь косо наблюдал, как воплощалась в мир тварь пограничная. И когти лап мощнее были, жабры гоняли воздух и расщепляли тело, кровь выпуская дымкой, а кости с кожей — встраивая в тело: скелет и мышцы. Кривые плавники из рёбер неспешно бились шумно, глухо. Небрежно.

Быть может, что Архонту самому хотелось закусить спустя несколько литров алкоголя, разбитого на небольшие дозы. Но накормить тварь стало важным. Ведь, отожравшись, она не скроется под землю. Бурля, покачиваясь, прочь попытается уйти уже в реальном и объёмном мире, уходя через кусты и травы.

Архонт поднялся следом, взгляд напоследок кинув на пустое место на дороге. Немного красное, но утекает в землю, к корням деревьев, сокрывшим ночью ужас произошедшего от звёзд. Они приняли ту дань.

Шагает монстр следом за зверем. Смотрит, как два хвоста землю бессистемно бьют. Иногда на них он наступает, с ухмылкой наблюдая на невнятное рычание, после которого ускоряются, пытаясь убежать. Спотыкаются, катятся, ползут.

Так и привело создание к заброшенному дому, скрипящему гнилыми ставнями. Небольшой участок земли на отшибе от города; полон цветов и трав синих, унылых, ведь нет сил красивому бороться с сорняком. Плющ жадно обнимал калитку да стены ветхие, без остатка на чистый материал, который можно увидать глазами. Цвело всё или зелено. И дверь открыта. Покосившись стояла и приглашала внутрь. Зверь туда юркнул. Пригнувшись, Архонт также ступил на территорию, вынуждая внутренности здания скрипеть от его тяжести и проявлять всю суть, сокрытую стеблями и листвой.

И суть была тёмной, сверкающей в сиянии.

Создание междумира стояло у прорехи пространства. Рядом лежало несколько тел, да то было странной желеобразной оболочкой. Что-то стряслось тут, хотя прореха-дверь была оформлена колоннами и камнем, держащими на себе рельефом указания, как поступать и как позвать стражей. Должна была закрыта быть в иное время. И уж тем более незримой быть.

Архонт смотрел. Поеты тела зверем уже давно. Следы костей похожи на обитателей здешних, а вот другие — словно много лап, которые распались. Иные б думали, что тела не два таких тут находились и лежали — что из сотен оторвали руки и сложили во что-то странное. Чужеродное. Чудное или мерзкое, чудовищное, ведь из конечностей нескольких живых создать одну безобразную тварь — таким же по натуре надо быть созданием, чтоб породить.

Зверь рядом прыгал и скакал, жёлтую рану кусая, края тянув следом за пастью. То шлёпал, то трещал. Сам он ломался постепенно, стирался из мира, в котором так недолго пробыл. Прореха золотая меньше становилась. Латал он рану мира, оплачивая равноценно.

Пока не стало поздно Архонт прошёл через неё.

Через потоки золота, мягкого, как шёлк. Через твёрдую вату.

Пелена плотная, острова в туманах. Он утопал ногой в рыхлой земле цвета бирюзы. Оглядывался. Там, позади него, стояли стражи рукотворные, как смолью полные, разрыв стерегущие. Только по сторону одну.

Звон колокольчиков от ветров движений; то — знамения, что она идёт. Плывут в пространстве нити золотые, лианы, которых касаются чёрные лапки чёрной ленты, ожившей на этом полотне.

Архонт стоял на месте и ждал. Наблюдал. Своими усилиями он искал местность, в которой двери были, чтобы в нужный срок к нему явились, обмена ради — этим обернулся данный остров, ныне терпящий когти падальщика. Терпящий его повадки, запахи и след из земли по сторону иную и воды, с плаща стекающей. Краснотой редкой пачкающей.

Здесь на кусочках тверди что-то существует, паря в пространстве словно по воде. Острова кораблями были, и вместо парусов несли на своих спинах разные творения Швеи иль аколитов, с разрешения её, со взмаха руки.

Не камень под его ногами был — земля простая, но цветная, похожая чем-то на слишком перезрелый сыр, хоть пахнет всё же приятно. На языке осадок слегка сладкий, влажный, свежий. Нет, не земля была то, то запахи пространства так легли. То, что хотелось бы вкусить.

Пиками росли кристаллы алые, через которые нитями шли плетения неведомого материала в косы; нет в Третьемире ещё такой красоты, в которой замер колокольный звон. Оно краше камня, который позади, как углубление. Там и стояли стражи, закрывая ныне двери вникуда.

Не видно края и конца, да горизонта. С небес ли то спадали лозы золотые? Или стремились со дна на небо, вниз? Их ленты чернота сдвигала.

Черты тёмные всё ближе. Рук много её, этой ожившей ленты. Сначала пусть казалась Госпожа змеёй, да сколопендрой больше проявилась. Рука была на каждом сегменте её тела, крупного и длинного, хитином тёмным и блестящим. Скорее цвета древа многолетнего. Светлее было нежное нутро.

Смотрел он на неё. Чёрные руки лиану пальцами четырьмя держали крепко. Голова, что коронована была их чернотой, чуть опускалась, дабы напротив падальщика быть. Большие мандибулы пред его лицом, готовые крыло перекусить. На шее, позади, словно брюшки паука тряслись, готовые к чему-то.

И глаза. Три, смотрящих вперёд. Света золота они у Госпожи. Зрачки круглы, немного светлые были, но не мешала им сие черта в душу заглядывать и ворошить.

— Швея, — Архонт прикрыл глаза и чуть склонился перед ней, сложив за спину руку. Затем воспрянул, чтоб эту руку показать. В ней из золота творения её лежали: маска да когти-кастеты.

Рука из-под шеи её протянулась ближе к костям, драгоценностью созданных. Пальцами погладила черты той маски, прижатых к ней фаланг перчаток. И, убедившись, забрала.

— Всё честно было, — промолвила она. Трескучий голос тот её, шипящий, низкий. — Честь всё же для тебя да что-то значит.

— Обижаешь, Госпожа. Не из черни я поднялся до нынешнего состояния своего.

— Дурное поведение бросает тень на малейшую о том догадку, в чём вина будет твоя, — и кривила жвалами она за запахи спиртного. Трещала, скрипела.

— Всегда желал я проще быть, — руками и крылами разводил Архонт. — Чтобы песнь моя лилась, а лицо ничего не значило.

— И стал насмешкою среди Господ, шутом.

Он посмеялся. Даже тёмную слезу утёр с края глаз, пока та ресницы бледные не очернила. И звуки его утробные не покидали остров, на котором он был, напрягая лишь двух стражей врат, заставив их крепче за копья взяться.

— Так быть, так и быть, — в покой возвращаясь отвечал Архонт, — допустим, ты права на этот счёт, но предлагаю я вернуться к теме ранней. Что ты говорила — то оказалось правдой. Размытой сильно… дело рук Мэтью?

— Она хотела это передать. Услугу же она неплохо оплатила.

— Так быть не Кости…

— Они — цена на будущее, в котором ты придёшь, и мне, к несчастью, придётся в нём помочь. В чём именно — пока не знаю я.

Падальщик сложил крылья, пальцами их за плечи ухватившись. Руки на большой птичьей груди сложил, одну свободнее оставив, чтоб подбородок потереть, подумать, взгляд в землю цвета бирюзы топя, как в водах чистых и спокойных.

Он хмурился. И что-то про себя порыкивал, ворчал.

Швея слегка рукой на землю наступила, обходя серое создание поодаль. Не всё желанием её было держаться за лианы. Спуститься, сложить руки, началом тела лечь, другим — обнять свой остров в несколько колец, сплетаясь телом и руками о себя. И кончики хвоста, что руки, будучи подобны шипам у уховёртки, бережно ласкали вату мира.

Пасть её была недалеко. Глазами за чужаком пристально следила. Но дела её были иными, ведь выгрызала части себя, отрывала руки, плетя из них ещё созданий двух на смену. Рука к руке, чтоб пальцами обняты запястья и предплечья были; в замок кисти сцепить.

— Зачем… — ворчал себе сам Архонт, не находя ответа.

— И мне то неизвестно.

Он взгляд поднял на краткие слова.

— А если бы известно было, то всё равно молчала, — продолжает та давать ответ, в котором пусто оказалось на начало. — Она не знала. Или солгала. Божья дочь сама решает, как ей поступить.

«Решает ли…» — не произнёс Архонт. Сказал для диалога он иное:

— Хитра и знает наперёд оленья дочь шаг каждый, чужой иль свой.

Да в голове мелькает образ той, чьи рёбра краснотой облиты, чьи бинты в грязи, крови и гнили. И глаза пусты, пока владелица израненного тела говорила, что нет в шагах её выбора никакого; наперёд всё знает, видела и видит, всегда.

— Тебе, выходит, чем-то оплатила чтобы слова её мне отдала.

— Чтобы я с тварью в лице тебя поговорила.

— Туше! — склонил он голову. — Но я вернусь ещё, чтобы монета мне моя хоть что-то принесла; да сие потом, как мир покину.

— Не уходишь, значит? — скрипнула она.

— Тут побуду. Признаюсь: мне красиво рассматривать подобную картину, что создаётся руками жёлтых глаз.

— В гнезде моём ты не желанный гость.

— Мир я не трону, даю своё я слово.

— Слова обманщика и падальщика не стоят ничего.

— А короля? — и улыбнулся он, клыки явив в ответ упрёкам.

Она молчала. Нечего было ему ещё сказать, да только взгляд о многом говорил. Презрение. Внимание к нему на грани было. Возможно, принимает, но шаг один неверный от того и оскалится она, отбросив прочь. Она ему не ровня, но рискнёт сделать всё, чтобы не видеть больше.

— Ох, Госпожа, — улыбки не снимая молвил он, — коль не в настроении, то так и быть, я мир покину этот. Коль суждено вернуться, то в момент тот и утону я в этой красоте, — он поклонился, так низко, сколько мог; насколько горделивость не мешала.

Скрип мандибул. Нехотя, доделав стража своего, Швея ушла, нырнув с осколка камня вниз, в пространство, чтобы ловить руками лианы и стремиться куда-то вдаль.

Архонт остался. Не на долго. Смотрел на мир издалека, взглядом беспечным и изучая. Где-то там он чувствовал гораздо больше власти, силы. Где-то средь островов скрывалось сердце мира, бьющееся резво и строптиво.

Руки потянулись к разорванному капюшону, чтобы накинуть на свой взор и скрыть себя от мира во тряпье. И расступались стражи перед ним, чтобы ушёл он прочь. В разлом, открытый для него на пять мгновений.

До грядущей встречи.