Падальщик-Король

Глава 28. Временные проблемы. Сцена I: Как всё начиналось…

В лаборатории всё своим чередом. Белые стены стерильного помещения, где ни одной лишней пылинки. Вся пыль была в коробке за стеклом, и касалась она артефактов своих лет, к которым доступ только через синие перчатки. Свой набор кистей, пинцетов, которыми очищали древнюю железную пластину.

Хлопок. Учёная дёрнулась, из рук выпал пинцет.

— Ой, прости, — послышался второй лёгкий голос через смех, но и тот быстро пропал под злобным недовольным взглядом. — Забываю стучать, да, виновата.

Учёная сначала осмотрела коллегу, под маской которой точно была глупая улыбка, потом взглядом окинула дверь и диоды, гласившие цветами своими, что помещение правильно закрыто.

— Что у тебя? — осипший от усталости голос произнёс.

В ответ подтянули тележку с наглухо закрытым ящиком. Контейнером. Тёмный, матовый, чтобы свет не пропускать. По бокам у него ручки, а по центру — замок с кодом из четырёх чисел. Тёмные цифры на серебряных пластинах.

— И что тут? — уставшая подняла взгляд.

— Очень древняя вещь, — и следом словам шло перечисление, где нашли, когда нашли, как долго и с каким трудом этот контейнер везли. И ни капли конкретики о том, чем это было.

Первая очень держалась, чтобы не потянуться рукой к лицу.

— Посмотрю потом.

— Ничуть не любопытно?..

— У меня план. Закончу с этим образцом — гляну твой.

Как пришли — так удалились. И инициативность сильно раздражала. Конечно учёная вспоминала и себя в прошлом, но бессонные ночи сказывались на самочувствии, да и опыт работы, где практическая часть заменялась множеством отчётов.

Взгляд пробежался по помещению. Несколько шкафов с инструментами для работы, рабочий телефон, стол — и всё тут. Цифровой календарь, показывающий «15» и, разумеется, часы, гласившие, что скоро будет заслуженный перерыв.

Очень желанный перерыв.

Когда всё ушло в сторону, когда руки лежали на столе и касались только чашки кофе — уставшие глаза взирали на мир свободно, ныне лишённые толстой линзы защитных очков.

Из головы учёной всё не выходил тот ящик. Как назло полностью скрытый, а коллега осведомлена о любопытстве, ещё с того дня когда в офисе обычной зоны многие искали подарки, не подписанные, припрятанные на стеллажах между документами или в шуфлядках. Она была одной из тех, кто решила саботировать день на поиск, за что и досталась ночная отработка плана.

А теперь этот ящик. Сосуд Пандоры. Очередная ваза, которую надо открыть, чтобы узнать, какой там дар остался.

Вторая половина дня прошла стабильно. Древность была изучена, её образцы взяты, сама она помещена в герметичный контейнер; бокс свободен, а учёная заполняла по всему документы. Образцы будут отправлены в другие отделы: грунт, пыль, частицы из трещин, сам материал. Всё для установления верной эпохи и того, как следует хранить. Свою сторону по распознанию она выполнила, но только старшим сотрудникам или другим отделам проводить корреляцию между всеми данными. Ей же — выводить нули в пустых местах.

Некоторые артефакты были более открыты, по сравнению с этим.

А был ещё один. Закрытый.

Она задержалась на работе. Уже в раздевалке замерла перед шкафчиком, меняя рабочую форму на уличную. Замерла, смотря на стенку, украшенную зеркалом. Она видела себя и свой пустой взгляд. Как растрёпанные волосы средней длины редкими прядками закрывали глаза. Веки, одно из которых непрерывно дёргалось.

Ругательства. Самые неприличные, которые она только могла вспомнить, но самые разнообразные, соответствующие опыту работы.

Униформа её вновь рабочая, и дальше спешит к чистой зоне и за новым комплектом экипировки. Стерильной.

Рабочий кабинет. Этот чёрный ящик, блестящий кодом.

Верная комбинация. Щелчок.

Тонкими иголками холод пронзил её пальцы и страшно представить, что было, не будь перчаток. Холодный пар кипения покидал ящик, но источником словно был сам артефакт, спрятанный за ещё одним чёрным коробом, защищённый от мира в несколько слоёв, подобно старой луковице.

Она присмотрелась. Нет, это не короб. Плёнка.

— Действительно… — подтверждала она сама себе сравнения, так внезапно всплывающие в голове. Живые существа не имеют одновременно столько слоёв чешуек, сколько луковица. Или кокон паука, поймавшего добычу в сети из себя. Бутон, в сотнях лепестках скрывающий свою сердцевину; цветок, ждущий опыления, дабы явить после себя запретный плод.

Тайна.

Она стоит того, чтобы окунуться в ночь, которую впитает время и не оставит после ничего, кроме усталости. Ответа никто не гарантирует.

Укутанный параллелепипед был перемещён в бокс. Техника безопасности должна быть соблюдена, а отчёты… они позже.

Её внимание прилипло к стеклу. Осьминог не будет своими своевольными конечностями цепляться подобно крепко за банку, в попытках открыть, как она за пинцет в желании утолить любопытство. Кончиками поддевать плёнку и медленно снимать с источника хлада, дабы явить миру прозрачную грань со застывшим мгновением, в котором когда-то пузырьки воздуха плясали танец. Это всё стало возможным запечатлеть гуманно слишком поздно, ведь древность принимала в хранилище памяти своей янтарь и лёд.

Кусочек за кусочком, лоскут за лоскутом спадали на стол, освобождая из себя в лёгкой дымке природный картридж — кусок льда. Пройти по его поверхности перчаткой, чтобы почувствовать невероятный холод, а с этим сгладить стекло внутреннего отображения.

Этот моллюск должен был стать ископаемым многие тысячи веков назад. Формой своей похожий на улитку и лангуста. Нет, тогда это рачок, да вид неизвестный. Слишком невзрачный его экзоскелет для создания морского, а это хоть какую-то логику даёт о том, как замёрз. Предположения.

Множество мыслей, но всё станет явным после исследования. Руки, как машина по программе, начали выполнять все необходимые действия по сбору образцов. Иногда учёная доставала ведущую руку из перчаток бокса, дабы сделать очерк в черновиках, но больше всего осознавала, какой исходит холод от того куска. Взгляд уставший скользнул на термометр на стене. Температура действительно упала.

Пинцет подбирает волокно, похожее на водоросли, затем вмещает это в пробирку, которая, запечатанной, уходит в сторону, на подставку. Пипеткой берётся жёлтая жидкость и подобно сохраняется. Любая ткань уйдёт на анализ.

Материал за материалом, образец за образцом.

Её оторвал от работы будильник. Высвечивалось «07:00» шестнадцатого числа. Она вытащила руку и провела ею отключение, оставив мокрый след на экране, от чего нахмурилась. Потёрла палец о палец, да и приняла, что это пот ладоней.

Прошло время, чтобы убрать рабочее место и покинуть его, сделав все необходимые записи, что работы ещё на час. Её встречали по пути обратно коллеги, которым назначено включать оборудование или сменять дежурство. Многие были удивлены своей знакомой, которая решила вновь работать в ночь. Не меньше была удивлена она, встретив одного из жаворонков поздно.

— В ночь? — спрашивает он.

— Ага, — кивает учёная. — День наоборот.

— С чего это?

— Опаздываешь.

— Сейчас же только пятнадцать минут!

Она не поверила услышанному. Обернулась, кинула взгляд на стену холла с большими часами, на которых горело зелёным время: «07:16». Коллега похлопал по плечу ту, кто протирала глаза. Сама себе она едва слышно ворчала. От недостатка сна сверх того воротило и тошнило.

Голова слишком уставшая от работы и мыслей, ноющая и тяжёлая. И, придя домой, исследовательница древностей скинула на пол сумки и упала на кровать.

Было мягко.

Тянулось. Обнимало.

Разбудил звук уведомлений. Протяжённое пиликанье вынудило продрать глаза и взять неугомонный смартфон в руки. На экране чередом сообщения, но первым взгляд зацепился за время. Проспала она часов пятнадцать, чему рада не была.

Уличная одежда снималась и откидывалась в сторону, если не в дальний мрачный угол комнаты; переменно чтению сообщений учёная включала конфорку и заваривала кофе. Глубокая ночь — самое время для этого, особенно для сбитого на несколько дней режима. Шурша ложка скользнёт в банку молотых гранул, потом скинет их в кипяток в турке; мгновенно бурлящая вода, подобно вулкану, выйдет за грани и зальёт белую плиту. Огонь после такого резко выключен.

Со стуком равномерным она перемешивала содержимое, не спеша, темпом совпадая с пальцем на экране.

Из всех ей было важным сообщение сестры, с которой она в основном и поддерживала общение. Звонила она давно, а вот сообщение пришло чуть позже. Часов так восемь назад.

«Прости, Ёт, я забыла у тебя свою сумку. Забегу завтра! Больше не работай ночью, спи больше, хорошо? Ты меня уже пугаешь».

Она задумалась, пытаясь припомнить, когда в последний раз сестра к ней заходила. Ёт, конечно, тяжелее с такой ответственной работой выделить свободную минуту, но и у родственницы многое по часам. Потому учёная какое-то время сидела, смотря на сообщение, да думала, как правильно спросить, параллельно растворяя сахар в кружке. Усмехалась тому, что пугала, а это заставляло думать усерднее над подбором слов.

Звонок в дверь. Он стал громом на забытом кладбище.

Неуверенно, едва ступая, Ёт подошла и глянула в глазок. Удивившись, она повернула ключ.

В дверях сестра. Её вид был уставшим, взмыленным. Явно спешила. Лицо же хмурым, но эмоции не показывали оттенка злости в этом; огорчение да недовольство.

— Ты почему не отвечаешь? — сразу она начала расспросы, нагло заходя в дом, оставляя в замешательстве Ёт.

— А ты чего в такое время ходишь?! — очнулась учёная, да парировала вопрос вопросом.

— Какое такое? — её внезапная гостья похлопала глазами. — У меня тут перерыв обеденный вообще-то.

Ёт взялась за переносицу и насупилась. Шум падающей обуви её отвлекал и раздражал, как и то, что сестра начала собирать брошенную одежду и вешать на законные места, освобождая коридор и путь себе. От этого словно становилось светлее: брошенные тени забивались за большую недвижимую мебель, уступая истинным цветам и пространству.

— Ты когда в последнее время спала?

— Киг, я вернулась домой часов пятнадцать назад, которые и спала.

Ответом смех. Не верили, разумеется. Небось у виска готовы покрутить, но держатся уважения ради.

В глубине квартиры Киг скинула свою сумку на диван и открыла шторы, чтобы утренний тёплый свет проник в пыльное помещение. Открыла окна, чтобы свежий воздух скользнул следом, дабы дышать стало легче. Тогда же ветер и колыхнул штору, и принёс звуки машин, речи прохожих и пение птиц. Стук колёс и звоночек велосипеда явно спешащего курьера, обогнавшего людей, ему в след ругающихся. В этот момент Ёт осознавала, что для некоторых действительно настал обед.

— Опять в ночь?

На вопрос сестры учёная слабо кивнула, чтобы потом услышать монологи о вреде подобного образа жизни. Монологи, ибо своего слова приносить не хотелось, как и ломать складные текущие рассуждения твёрдыми выводами. Вместо этого Ёт взялась за разогрев еды, чтобы хоть как-то накормить гостью. К чаю, конечно, сладости принесли, что не могло не порадовать, особенно в момент, когда после трапезы привычно за тёплым напитком начали обсуждать свои повседневностью замученные жизни. Печенье с шоколадом добавляло сладость к нередкой горечи речи.

— Я правда не слышала звонков, — ещё тёрла лоб учёная, взгляд уткнув в блики тёмного напитка. Танцевали от движения ложки, разрывались и вновь сходились, подобно воспоминаниям неуловимым.

— С твоими-то привычками, — усмехалась Киг, помня, что сестра выключает звонки на работе, а уж забыть вернуть их ничего не стоило, особенно после подобной смены. — Возьми отпуск.

— М-м… Сначала доделаю отчёты по последним объектам, — отмахнулась Ёт. — Как твоя жизнь-то? Мелкие выбрали, куда хотят идти?

— Да, наконец-то! — Киг сразу потянулась за телефоном, чтобы выбрать фото и показать, как двое погодок что-то лепят за столом в окружении сверстников. Вот, фото одно сосредоточенное на творении. На другом уже светловолосый паренёк смотрел в камеру и широко улыбался. — Могу по городу пройтись это время, но теперь ещё им и материалы выбирать. Вот, старший чашку сделал недавно.

Киг листала фото за фото, не то хвастаясь успехами чад, не то свободным временем от них. Ёт по этому поводу не чувствовала ничего особенного, но какое-то тепло по отношению к радости родственницы она ощущала. Особенно бодрая болтовня выводила из потерянного состояния, обволакивая голову чем-то более хорошим, лучшим тревоги. Она бы хотела весь день так слушать, опираясь на ладонь, смотреть фото и мешать ложкой содержимое кружки.

Только всему своё время, которое в обществе сестры пролетело быстрее; Киг уже собиралась. Когда хлопнула дверь — тогда и тёплое чувство треснуло, разбившись, возвращая сквозняком потерянность. Взгляд Ёт скользнул с двери на комнаты; на шторы, которые танцевали от ветра и гладили собою кресло; и холод её пронзил, когтями вцепившись в позвоночник. Учёная схватила сумку и открыла двери, но в коридоре уже никого. Тихо.

Она чувствовала, как руку её трясло. Звенели железные брелоки сумки.

Хлопнув дверью, она вернулась и села на кровать, дабы найти хоть какую-то опору. Взгляд на смартфон. Ёт протянула к нему трясущуюся руку. Открыла. Время гласило начало следующего дня, датой — число семнадцатое. Да только тёплый свет из окна возвращал в реальность.

— Так… — глубоко вдохнула и выдохнула учёная, переходя в настройки и меняя дату. — Я просто плохо сплю.

Она задумалась, какое время ставить. Вспоминала, во сколько обычно приходит сестра, сколько бывает, да когда уходит. Неуверенно Ёт поставила то, что ей казалось ближе, тяжело вздыхая.

— Ещё лучше… Если действительно это время, то…

Пиликанье уведомлений. Она сосредоточила взгляд.

Дежавю.

Сообщение от Киг:

«Прости, Ёт, я забыла у тебя свою сумку. Забегу завтра! Больше не работай ночью, спи больше, хорошо? Ты меня уже пугаешь».

Пальцы замерли над клавиатурой, ногтями немного касаясь экрана и стуча. Она не в первый раз думала, что ответить, но сейчас словно всё сошлось.

«Да, конечно, зайди до работы. Может чего передать твоим заодно?»

Отправлено. Прочитано. И уже набирался ответ.

Выключив экран она воткнула в телефон зарядное устройство и откинулась на кровать, долго смотря в белоснежный, чистый потолок. Ёт словно слышала каждую букву, на которую нажимали по ту сторону экрана прежде, чем отправить. Догадки уже были, что могла напечатать Киг. И было слышно, что сообщение пришло.

Учёная закрыла лицо руками, полностью заслонив взор. Этот мир не хотелось видеть.

— Что вообще происходит…

Не хотелось воспринимать происходящее за реальность, а не сон, а эти размышления натолкнули на полёт сознания, в котором она уже видит себя со стороны, лежащую в унынии и непонимании. Потерянность. Всегда интересно, как это — видеть себя со стороны? Не в зеркале, не в камере; глазами чужими. Все ли действительно видят то, что могла видеть она? Для всех ли её красная кофта действительно красная, или они привыкли так называть совершенно другой цвет?

Что вообще было взглядом? Что его осознание? Она лежала с закрытыми глазами — и мир померк. Только от взгляда её он двигался и что-то происходило. Будет ли он двигаться, когда её глаза перестанут видеть, уши — слышать, а тело — ощущать пространство? А если так всё зависит от её взгляда — тогда… разве должен он пропасть? Сотни тысяч историй прекращались, но померк ли свет, который падал с неба, гася родимый мир?

Она не знала. Никто не знает. В бесконечности времени и бесконечности пространства может случится всё. Даже самое маловероятное.

Но действительно ли оно было таким?..

Она не глядя потянулась к телефону и проверила время. Проверила сообщения. По крайней мере она точно знала, что будет в ближайшие часы той реальности, в которой она жила и кою наблюдала.

Оставив устройство Ёт последовала по собственному маршруту, захватывая ключи, карточки и маску, которую хотелось носить совсем по иной причине, сильно отличительной от изначального предназначения. Встречать соседей по дому, да и вообще планете, именно в подобном виде хотелось куда больше.

С этим спокойнее и ходить по магазину, что был относительно недалеко от её дома. Охранник, как и положено ему в работе своей, из-за скрытности посетительницы часто кидал взгляды в сторону её. Наблюдения сторонние не радовали. С этим они и не огорчали, чтобы волноваться: у всех своя роль.

Её рука потянулась к мармеладу. Небольшой, цветной, разных форм; упругий, что можно почувствовать через упаковку, едва держа. Неестественное, но вкусное; а ведь кто-то ранее додумался варить кости. Или случайность.

Ёт привычно отгоняла от себя потоки мыслей. Положила в корзину несколько упаковок и последовала изучать прилавки. Где-то новое в ассортименте, где-то держатся годами марки знакомые. Временами погрузиться во что-то обыденное и унылое было желанным. Бесконечные размышления над тайнами мироздания, желая их понять, раскрыть, сводили с ума, когда хороший кусок мяса и картошка по акции приводили в себя, отвечая базовым инстинктам, древним, искажённым цивилизацией и её иерархией.

Прилавки овощей, мяса, морепродуктов. Серые лангусты под ледяной корочкой звали к себе, да только не ценой. Под этой тонкой глазурью было что-то серое, неизвестное, чему не могла учёная найти ответ. Серое. Промежуточное между тьмою забвения и светом, определяющим реальность и все видимые грани.

Ёт остановила себя, когда заметила свою тянущуюся к ракообразным руку. Взгляд сверлящий сторонний она также почувствовала, и проверять этого не хотелось; атмосфера достаточно душила. Не планируя ранее, она взялась за первую попавшуюся упаковку других морских тварей, с твёрдым намерением купить.

Только дома она разглядела то, что приобрела. Хлынуло недовольство качеством, количеством замороженной воды. Второй волной накрыло мыслями о работе и о том чёрном ящике, который она вскрыла; о цельном куске льда и десятках образцов тканей, взятых с него. Даже там льда было меньше.

— Я ведь не полностью проверила, что там… — она ругнулась. — Проклятые протоколы…

Что было приобретено — стало ужином. Любопытство не давало покоя, тонкими пальцами когтистыми водило по извилинам мозга, забираясь в самые скрытые уголки и добывая деяниями подобными мысли, дабы кормиться этим дальше, с силами новыми терзая.

Еда становилась поперёк горла. Редко Ёт чувствовала что-то такое по отношению к объектам исследования, но происходящие странности искажали восприятие. Ровно как и усталость.

Перед сном она потянулась к телефону. Из хорошего — он был полностью заряжен. Плохой же новостью стало то, что время опять спешило, да уже числом восемнадцатым. Десяток уведомлений, которые не просматривались; сообщения, которые не открывались.

— Два дня? Не, дружок, тебя менять пора, — будильник ей был ещё нужен, а прикинув, что спешат, а значит не опоздает, она взялась переводить время. — Ещё и сеть не видишь…

Она попыталась вытащить из него зарядное устройство. Не получалось. Хмурилась, больше сил прилагала. Злилась, прокусывая щеку, что на языке отразилось привкусом терпким.

Скрип.

Провод надорвался, но повис в руке отдельно от смартфона, испортившись, но выйдя из гнезда. Ёт выдохнула только для того, чтобы взвизгнуть и откинуть мельчишащие чем-то устройства. Из обеих рук.

Мушки. Много маленьких мушек, стайками копившихся в проводе и выходах смартфона. Недовольное жужжание эхом отзывалось в дальних углах комнаты. Они поскрипывали изнутри.

Ёт тряхнула руками, мотнула головой.

Новый взгляд. Ничего. Тихо.

Пространство тревожило только её собственное дыхание, напряжённое, частое, шумное. В горле отзывались удары сердца, доходя до черепной коробки глухим эхом.

Сглотнув, она протянула руку к смартфону. Телефон как телефон, да только по полезности был нынче близок к пресс-папье. Чехол в узорах был как нельзя кстати, если уж срок службы подходил к концу; не выбрасывать же то, что верой и правдой служило несколько лет исправно?

Смена времени. Перезагрузка.

Вновь видит сеть. Будильник назначен на своё время.

Эта ночь брала начало из тревоги, этим и обнимая перед сном, покрывая, как одеяло тяжёлое, да только не дарующее в этот раз погрузиться в дрёму; лапа медведя на плече, когтями что раздерёт на части — так и раздирала тревога сон в клочья.

Взирать в темноту потолка. Слушать пиликанье техники. Стук по окну лап птицы, желающей отдохнуть; когтями по железному подоконнику.

Будильник действительно начал свою песнь раньше. Продолжить сон казалось бессмысленным, потому остаток времени, после душа, провели за завтраком в ожидании другого способа узнать время. Вместо секунд была капающая из-под крана вода, а сигналом к выходу стал стук в дверь.

Сестра, которая забрала свою сумку и сладости. Киг хотела отчитать Ёт за режим, но только с укором и досадой посмотрела на её разбитое состояние.

Начало они прошли вместе, обсуждая планы, пока их путь не разошёлся на одной улочке под разбитым фонарём. И если Киг поспешила, то учёная замерла перед их указателем, перед их местом встречи в лучшие дни. Чёрный фонарный столб цел, местами тонко поцарапан, местами заклеен следами объявлений, содранных активистами. До рук недосягаемым был стеклянный рассеиватель, который и не меняли несколько лет. Каждую плохую погоду острый кусочек матового стекла ломался и выпадал, коль не был склеен птичьей слюной. Вымирающий вид решил гнездиться, а потому проще было отрезать провод.

Только сейчас там никого нет. Нет песен, лишь редкий свист ветра, решившего проверить, что было когда-то.

На проходной она привычно осматривалась, сожалея, что не взяла с собою кофе из ближайшего автомата. Над часами, словно над живым существом и его душой, сейчас стояло несколько неизвестных ей личностей. Часы выключены и явно ремонтировались.

Вздыхая по пути, Ёт открыла пиликающий телефон, взвешивая, выключать в этот день его или нет. Будильник раздражал. Раздражало вновь сбившееся время, показавшее полдень. Количество уведомлений добавляло усталости, пожирающей с самого начала дня. Смахивая их с экрана она заметила, как на одном из них, через помехи, проскочило изображение почерневшего неба и вспышки. Словно затмение.

Затем связь оборвалась, а телефон выключился. Попытки перезагрузить не помогли. Пресс-папье, окончательно.

Дрожащая рука спрятала вышедшее из строя устройство в сумку. Ёт не понимала, почему у неё это вызывало тревогу. Или не хотела о том думать. Но даже избегая мысли невозможно обмануть тело и что-то древнее, инстинктивное, ожидающее опасности; то, что помогало веками выживать. Рациональность же владела словами, и эти слова не понимали чувств.

— Кецу Ётег! — окликнули её, называя полное имя. Это был голос старших, а конкретно этот принадлежал начальнице, что-то напряжённо обсуждающей с другим равным. Она размахивала папкой с документами, пока Ёт не подошла ближе; тогда эта кипа бумаг легла в её руки, а обязанности — словами через уши на плечи: — Результаты пришли. Данных мало, можешь разобрать эту штуку.

Отчёты были интересны. Учёная с радостью погрузилась в их изучение, пока шла до заветного ящика, лишь бы не думать о происходящем, да только тревожно удивляло, что результаты пришли столь рано; вместо недели лишь день, но теперь было видно, что кусок льда изначально был спрятан жизнью очень глубоко. Тогда ещё не начал прогресс загрязнять воздух углём от промышленности, от плавки металлов веками ранее, следами цивилизации иными, но пожары уже были, и пыль несла на себе частицы некогда пустынь в моря, чтобы стали те питанием созданий океанов. А этому созданию не повезло не в том потоке оказаться.

Не в том месте, не в то время.

Смена экипировки. Рабочий стол. Ящик, в котором кипел азот.

Учёная вздыхает, смотря в глубь белой мягкой бездны, в которой таились следы прошлого. Облачённые в перчатки руки потянулись к прозрачному янтарю, обнятому темнотой савана своего.

Звук позади, что скрип. Взгляд в сторону. Непроизвольный вскрик. Треск.

Кусок льда рухнул на пол, осколками окружая учёную. Одна из глыб скользнула по полу до тёмных когтей. Существо опиралось передними широкими конечностями об пол и, склоняя голову в сторону одну, смотрело большим серым глазом на Ёт. Это рыба, чья пасть не скроет губами острых тонких клыков. Гребни и плавники на конечностях, на голове, спине, которые двигались, словно дыханием вынуждены. Только половина тела, призрачного. Другая половина была в полу. Холодная плитка была водой, поверхностью, которая держала реальность и настоящую воду, замёрзшую.

Ёт не двигалась. Она не могла осознать, что именно видит. Она видела черты того, что не существовало. Странные грани в блеске. Но точно настоящие глаза, смотрящие в душу и терзающие. Голодные. Ожидающие.

Она была мягкой рыбкой перед муреной из камня высеченной.

Не двигалась. С трудом взгляд отвела. И взгляд Ёт рухнул на то, что она хотела исследовать. Разбился. Хитин как хрупкая скорлупа яйца — следом за льдом разломился в то мгновение. И внутри ничего. Отсеки для органов, которых нет.

Только странное мельтешение маленьких мошек… они ручейком, колонией тонкой уходили прочь, стекались по стыкам плиток, в грани углов. Они нашли выход в приборах, и время на экранах их начинало идти быстрее. Большие часы в помещении особенно почувствовали их.

Взгляд вновь на призрачную мурену. Не движется. Коготь её так и держится над кусочком льда.

Техника медленно гасла, пища, выдавая полдень своим последним часом. Мигал с треском бьющимся свет. Лампа пропала, ещё одна лампа. Остался аварийный, но углов помещений белого более не видно, шкафы со стенами сливались. О дверях напоминали только вывески выхода и контроль герметичности, сияющий то зелёным, то красным. Нарушен.

Мигают. Остался только тусклый аварийный.

Скрип двери. Учёная боялась посмотреть туда. Страх сковывал.

Там был кто-то или что-то, и это что-то заставило полупрозрачное создание вздыбить плавник и ткнуться мордой в пол, дабы погрузиться и пропасть, напоследок взмахнув хвостом широким, плоским.

Переводя дыхание, Ёт обратила внимание на серую фигуру, замершую в дверях. Низкая. С каким-то блестящим балахоном на теле. Фигура казалась тонкой и словно с несколькими руками. Черты её острые. А когда раздался из-под острых сияющих зубов голос от той фигуры, то Ёт очнулась и впервые за долгое время сдвинулась, ведь речь создания похожа была на звонкое журчание ручья:

— Пойдём, а то вернутся. Вернётся и эта! Пойдём.

Учёная мешкала, но не знала, кому верить; верить ли себе и глазам своим. Хотелось бежать прочь, а потому Ёт захватила из шкафчика сумку и поспешила за зовущей.

Всё словно сошло с ума. Ничто не на своём месте, искажалось, разъедалось, плыло. Коридоры в сумраке, двери открыты. Уже нет смысла в сковывающей экипировке, потому перчатки и очки последовательно падали на пол.

— Надо предупредить других… — хотела начать учёная, но её перебили.

Вердикт один:

— Поздно. Лататели их догнали. Надо было сразу уходить, им тут интересно.

Крики. Ёт обернулась в их сторону, чтобы столкнуться со светом в конце коридора, в которым тени безобразные слабые терзали тень точную, поглощая в себя кусочки. Холод пробежался по позвоночнику. Дрогнув, Ётег поспешила за тонкой фигурой, пусть и опасаясь её, но чувствуя какую-то защиту. Иногда серые голодные глаза смотрели на учёную, выглядывая из-под пола или открываясь на стенах, но не рисковали выходить навстречу; но даже этого хватало, чтобы вогнать в тремор. Или видеть грани пастей, когда резцы или клыки открывались в сторону идущих.

— Они всегда приходят, — говорит фигура, шипами украшенная. — Каждый раз так. Я и раньше их видела. Потом они уйдут отсюда.

— Куда уйдут?

— Дальше пойдут. Им тут интересно. Потом станет безразлично.

Тени помещений позади. Касался тел двух свет слабый с неба серого. Голова трещала от давления и кружилось всё перед глазами; воющий ветер добавлял свиста в ушах и готов был делиться пылью, нагло лезущей в нос и глаза, вынуждая часто моргать и чихать.

Только спасшая её не реагировала на происходящее. Когда исследовательница рассмотрела фигуру рядом, то многое встало на свои места. Но что длинная шея и серая чешуя, что белая грива, от ветра шелестящая — все они не давали ответов. Хвост длинный, да две пары рук; две пары глаз светло-серых, тонкими чёрными зрачками изучающие небо, и было что: чёрные разводы тянулись к светилу золотому, чередовались со светло-голубым и глубоким синим небом. Волнами, облаками от закатов и рассветов алыми, перистыми.

Носил ветер на себе листья, срывая с деревьев безжалостно, с веточками тонкими, хрупкими. Где недавно зелень была — всё высыхало во мгновение ока, хрустело, билось в танце хаотичном. Мошкара металась от машине к машине, проедая коррозией корпус, надламывая фонари и обрекая их скрипом упасть наземь, раздаваясь в переулках эхом звона, уносимого дальше ветром.

Колени дрогнули. Медленно Ётег опустилась на ступеньки. Дыхание такое бесполезное, ничуть не успокаивающее, а пыль стремилась проникнуть в лёгкие и вызвать кашель.

— Что потом?.. — слабый голос её осмелился быть.

— Погаснет звёздочка, — серая склонила голову и, чуть подумав, села неподалёку. — Будет красиво.

Взгляд одной был обращён к небу, любуясь распадом и смешением красок. Взгляд другой — изучал сумку, в спешке, в попытке отыскать хоть что-то, что-то… только рисунок, сложенный в несколько слоёв, в краях затёртый, с трещинами. С шелестом Ёт развернула его, чтобы увидеть изображение, созданное рукой совершенно неопытной. Кривое, простое, подписанное кто где с ошибками, а потому буквы зачёркнуты, исправлены выше.

Так и сидела, смотря, как капли воды размывают кривой контур цветного карандаша; как в солёной воде, подобно клетке янтаря, замирало время — внутри остановку совершали частицы пыли. С трепетом оно двигалось, поглощаясь, пропадая. Ветер бил по ушам, заглушая иные звуки. И когда усилился, то журчащий голос произнёс:

— Мне пора. Надеюсь, ещё увидимся!

Ётег беззвучно провожала взглядом этот силуэт. Как ноги, ступающие на пальцы когтистые, то плавно на землю становятся, то отрываются резко, в танце, после которого серость совсем пропала в тенях, блестя лишь странной золотистой накидкой.

Время относительно. Вот, учёная с прищуром смотрит на небо, практически полностью чёрное даже за слоем пыли. Золотые пасти стремятся к светилу, чтобы тянуть внутрь себя сияющий огонь небесный. Чёрное пятно стало сердцем; короновало угасание драгоценное гало.

Взгляд всегда что-то значил. Восприятие. И воспринимать ситуацию можно по-разному. Но кому-то нужно воспринимать мир, чтобы доказать его существование. Если этот мир того стоил.

Вздыхая и кашляя, она закрыла глаза, слушая ярость ветра и скрип разрушающегося окружения наперебой с криками и хрипящими воплями.

Шелест. И слишком тепло.