Падальщик-Король

Глава 37. Эпизод IV: Златое копьё

Материя всегда была. Она есть основа, твердь всего, но не на ней одной держится мироздание. И огонь, уничтожающий, греющий; и вода — колыбель живого; ветер, несущий потоками время сквозь пространство, вихрями замирая в звёздах.

~~~

Когда-то давно Мете был важен воздух. Тогда она привыкала к ветрам. Именно привыкла, ведь, проживая какое-то время в разных мирах, встречаешь гораздо больше потоков. Больше, чем простой холод, или более, чем разносящие листья, лепестки или споры. Бывала пыльца, на которую обитатели планеты ругались, хотя у их вида могли быть века на адаптацию. Бывали ветра, несущие запах свежего хлеба, когда город только просыпался, букетом ароматы цветения, запертые в колбах, или вонь гниения из-за недавней смерти, которую обнаружили только благодаря ей.

Архонт стоял рядом, наблюдая, как Мета гуляет по паркам, между деревьев, замирая, чтобы рассмотреть живность, или останавливается у пруда, смотря вглубь него, что-то любопытно издали выискивая.

— И что именно мне надо видеть, наставник?

— Суть, — отвечал он. — У мира есть последовательность, причины и следствия вещей. Всё держит отпечаток времени и историю. Ты можешь знать, чья кровь на твоих руках, но не то, почему она такая.

И тогда Мета вздыхала. Ей лучше давалось владение мечом, нежели философия этого монстра, но передышкам была рада. Тогда находилось время, чтобы синяки сходили, а кости срастались.

— Хочу тут побыть, — несмело произнесла она. И, получив молчаливое добро, залегла в тени большого дерева. В десяти больших шагах от него журчала река, что было приятно ушам.

Кора немного скрипнула. Это Архонт прислонился к стволу. Его крылья впивались в дерево, в ветви; большими пальцами их он держался.

— Как тебя угораздило оказаться в этом проклятом Ордене?

— Не по своей воле. Гм… Пришли и призвали.

— И ты так легко согласилась бросить всё ради..?

— Я вообще не знала, куда шла, — она подтянула к себе уставшие ноги, чтобы обнять и подбородок возложить на колени. — А терять-то особо нечего. Я чужая была.

— Эта уверенность…

— Меня подбросили, — она перебила его. Взгляд увела, пробурчав: — Простите. Ну, родители… опекуны? Они не такие плохие были, делали что могли. Но вместо врачей посещать ветеринаров — так себе. Что ж поделать, когда у тебя лишь пара рук, одно сердце и кожа белая.

Воцарилось молчание. Архонт что-то прогудел, как подавая знак, что услышал, а Мете не хотелось продолжать. Хотя воспоминания начали острыми когтями терзать изнутри, из-за чего она ёрзала и пыталась как-то сильнее себя обнять, пусть даже рёбра окончательно треснут.

Вскоре взгляд её зацепился за странное мельтешение. Это птицы, медленно плывущие по воздуху и после ныряющие в реку. Выныривали, махали крыльями, гоготали между собой о чём-то. Опускали головы длинные тонкие под воду, выискивая там, чем поживиться можно. Танцевали на мерцающей глади, парами, кружась.

— У многих из них лёгкие кости, — заговорил Архонт, — но не у каждой птицы мягкое мясо.

Мета медленно подняла взгляд на наставника. В её мыслях сложилось, как можно ответить погрубее, но удержать себя от ругани:

— И зачем было так момент портить?..

— Не хочешь ли отведать их мяса, от пера свободное? — вместо ответа он спрашивал, с тем мысль завершая. Их взгляды пересеклись на мгновение. Что-то всё же заставило его дополнить ранее сказанное: — Поесть, спрашиваю, хочешь?

— …да.

Как её ответ не заставил себя долго ждать, так и путь их, изменившийся, привёл вновь в места оживлённые. И ветер нёс приятные запахи, забивающиеся в нос Меты, из-за чего она чихала, а желудок начинал урчать. Она старалась не думать лишнего, подозревая, что Архонт всё ещё копается в её голове, и это подтверждало её состояние: есть она действительно хотела.

Когда они заняли места, когда они ели, то она чувствовала на себе осуждающий взгляд за то, что игнорировала столовые приборы. Но наставник об этом молчал. И это она показательно игнорировала, вцепившись руками в выступающие кости птичьих ног; ей в этот момент было не так важно, сколько нелепо выглядит со стороны, держа в руках по булдыжке.

Она была счастлива есть готовую еду: хрустящая золотая корочка-кожа, полная разных специй, слегка острых, слегка солёных, да с лёгкой сладостью, как под карамелью; внутри мясо нежное, мягкое, хоть и жилы нехотя рвались, что выдавало особый навык мариновки и приготовления, оставляя некоторый баланс. Даже в сторону соусов и гарниров не смотрела — явно лишние они тут. Хотя до того, как взялась за птицу, она приметила сыр, для которого точно оставит место.

— Фто-о-о… — проворчала она, уставшая от тяжести хищных глаз на себе, что и прожёвывать не захотела. Впивалась в кости, сдирая все кусочки жил и мышц.

— Ты и так понимаешь своё нарушение этикета со всех сторон, — он покачивал в руке бокал, наполненный алой терпкостью на треть, — но скажу про другую черту твою. Клыки твои крупны, Мета.

— И? — в том же тоне она спросила. Совесть, конечно, пробудилась, скребя забитое едой нутро, потому Мета прожевала и выпрямилась. Кость из руки всё же не убрала, а вторую решилась облизать. — Ну… Я не понимаю. Клыки и клыки, не мешают. Есть удобнее.

— Суть вещей, Мета, — качнул Архонт бокалом, — то, с чего мы начинали. Твои родители были хищниками, а потому и ты стала хищницей.

— Наверное, — она потянулась к волосам, но на половине пути поняла, что не хочет их пачкать. Вздохнула тяжко: — Мне как-то это и не интересно. Зачем искать тех, кто бросил? Причины, не причины… Не нужна я там. Ну и пусть идут на… на все стороны. А что еда, гм. Еда вкусная. Мясо вкусное. Хищница? Хорошо, но наверное всеядная. Я скучала по чему-то такому.

Архонт её не перебивал. Пускай сейчас говорила она плохо, едва держась от нелепых выражений, но говорила непривычно много, и эти откровения слушать, он отмечал про себя, было любопытно. Он выявил логическое следствие из речи:

— Ты давно не ела подобного рода пищи?

— Вообще не ела нормально, — отозвалась та. — После обращения словно и не нужно. Я давно голод не чувствовала. Зато другие вкусы обострились: вода разная очень, да и воздух. У всего свои оттенки. Дождь… дождь всегда особенный.

И следом Мета посмеялась, с себя же. Он её не останавливал. Даже смолчал, когда она своими руками, грязными от приправ с птицы и слюней изо рта, потянулась к пирамидке сыра.

~~~

Оживлённость коридоров напрягала Мету, поскольку являлось редким событием. Именно подобного рода мельтешение. Со временем силуэты расходились, открывая взору записи. Имена новые, пустые окошки вместо старых.

Она не думала, что встретит своё. Отголоски помнили имена, использовали иногда, но их никогда не звали никак, кроме цифры. На такое она не соглашалась, хоть иногда делала вид, что подчиняется. И то, что наставник звал её по имени, это рвение подкрепляло.

«Мета», — это он говорил своим голосом неестественным, низким и певучим, иногда идущим эхом. Наставник мог рассказывать что-то, спрашивать, а потому и звал её, чтобы внимание обратить. И слыша это имя со стороны Мета испытывала странное чувство, которое не могла понять, но точно знала, что оно не новое ей, а какое-то забытое. Основное.

В настоящем же был холод стен, где она — безликая и безымянная Тень, затерянная в коридорах, которых не коснётся свет звёздный — только длинные свечи, что факелы, полные синего пламени, на удивление ещё не уничтожившие сырой тяжёлый воздух.

Мимо проходили те, кто могли себе позволить иную одежду. Крепче, с большим количеством ремней и карманов. За их спинами ютились золотые посохи, закреплённые, не мешающие, но приковывающие к себе внимание блеском, отражаемым от пламени, который не сливался в зелёный. Разговоры громче, шаги звонче. Эти Тени владели статусом, и это проявлялось в каждом жесте, шаге, в каждом элементе на их телах. И, смотря на них, Мета не могла понять, что следует испытывать.

Они наверняка пережили в разы больше, чем все Отголоски вместе взятые. Статус означал и почёт, которого молодая Тень не ощущала. Перед Метой только одна цель: выжить. Соглашение с монстром ей уже спасло одну из жизней, поскольку после его уроков, чудовищных по природе, задания Ордена казались проще.

С этим, особенно после стычек с чумой, Мета понимала и то, что Архонт её жалел; не каждый удар он завершал. Для такого у неё нет столько жизней. Только чуме будет не до милосердия, и потому в личных покоях Тени её ждало напоминание о двух жизнях.

Она видела это, каждый раз возвращаясь к камню. И холодом тревога проникала под кожу, ровно как и надежда поддерживала дыхание теплом: две, а не одна.

~~~

Полусогнутая, Мета крутила в руках опущенный меч. Усталость прибивала к земле, а потому и остриё вырисовывало на высохшей почве круги. Одна рука держит рукоять, другая — навершие.

В нескольких метрах наставник, привычно облачённый в плащ. Наготове держал крыло с блестящими в свете металлическими костями цвета стали. Он не использовал оружия, но в любой момент мог ударить руками, хвостом или другим крылом. Некоторые паттерны поведения Мета уже запомнила, другие действия понимала по шелесту. С этим она выучила, что никогда не надо расслабляться. Рано или поздно что-то менялось.

Это отражалось болью в рёбрах и ногах, в новых синяках, в основном по сторону левую. И взгляд Архонта, оценивающий её действия, движения.

— Да что от меня надо?! — устало выпалила она. Плечи её поникли.

— Считаешь, что от тебя чего-то добиваюсь? — чуть голову он наклонил, под другим углом взирая на ученицу.

— Я мысли ж не читаю.

— Неужто сдаться решила?

Мета тотчас напряглась, выпрямилась. Дышала чаще, меч взяла прилично, крепко. Нет, на этот вердикт она не согласна. Пальцы ног упёрлись в землю — она готова оттолкнуться.

Секущий удар был отбит крылом. От выпада лапой она уклонилась, от хвоста — увернулась. Мета замахнулась, но боль случилась раньше. Перед глазами всё поплыло, как и она покатилась по земле.

Приподнявшись она взглянула в сторону Архонта. На его лапе, на ноге, легонько бегал голубой пламень, языками стремясь попробовать плащ. Наставник её просто пнул. От этого факта она рыкнула. Скорее это был крик. Злой крик.

Она поднялась, схватилась за меч. Устремилась к Архонту, пускай и хромала. Лезвием она провела по руке, дабы клинок горел. Плана у Меты не было, но очень жаждала, чтобы этот проклятый балахон на нём сгорел.

После очередного хромого танца её кинули лопатками оземь. Меч со звоном отлетел. Подняться Мета не смогла — когти упёрлись в шею. Окончательно избитая и, не будь то тренировкой, — убитая. Она очень сожалела, что нет ничего под рукой, что можно было воткнуть в его ногу. Или перерезать мышцы.

— Так почему же нет сего у тебя? — спрашивал он.

— Потому, — грубо выплюнула она ответ. — Лучше б научил в мысли лезть, — в момент когти больно сжали шею. Мета прохрипела: — Научили… Бы…

И после тяжесть её покинула. Она смогла вздохнуть.

— Лучше ответь, — заговорил он, когда поднял её оружие, — почему потеряла одну из жизней.

— …утонула.

Архонт посмотрел на неё, сидящую на земле в растерянности, уставшую, в пыли, в синяках и в грязи смешения всего с кровью. Она потерялась в мыслях, в воспоминаниях из-за того, что ей напомнили. И он видел тот бой.

Мета не просто так выбрала его, просилась к нему в ученицы. Воплощения чумы очень глупы и медлительны по сравнению с ним, но опасность была совершенно в другом. Его ученица тогда хорошо сражалась, отрубая конечности невозможной гидры. Сдирала с себя кожу, когда чернота её касалась. Только ей никто не помог против большого существа, или против нескольких — он не мог с её взгляда то оценить. Видел, как небо погасло, как лианами сплелись щупальца над ней, куполом. Сжалось, рухнуло чернотой. Это была очень долгая смерть, словно ей иногда давали вздохнуть, чтобы захлёбываться было больнее.

А потом пробуждение на чёрном камне. И её плачь. Дальше он не смотрел.

Дальше — реальность, в которой она точно также сидела, как и проснулась тогда. Но без слёз. Молчала.

Он протянул ей руку и помог подняться. Мета сбивала грязь через боль, не подавая вида: пыль на синяках не жаловала.

— Считаешь, что чтение мыслей тебе поможет?

— Не знаю. Не знаю, думает ли оно вообще… Но сердце ж есть! — она развела руками. — Я вообще могла бы и Ваши читать! Чтобы понять, что от меня надо…

— Не смогла бы, — парировал он, — покуда мысли — двери, закрытые от постороннего хождения. Не у всех есть ноги, чтобы зайти, ключи, чтобы проникнуть. У кого-то же вместо дверей — красивая арка, — и с этими словами Архонт посмотрел ей в глаза. На это она фыркнула и отвернулась, всё также сбивая с себя темноту. — Что до моих мыслей, то они о том, что ты не используешь все возможности в руках своих.

— Да-да… Ножик бы на поясе и порезать могла бы. Освободиться…

— Также у тебя имеется склонность к амбидекстрии, которой не следует пренебрегать.

— Тут бы одной рукой владеть нормально… — она вздохнула.

Согласившись с тем, что нужен перерыв, они завершили тренировку. Ещё какое-то время Мета смотрела на горизонт, чистый, синий, в горах тонущий. Слушала ветер и шелест.

Она ушла в сторону. Мгновения хватило. Вот уже на прежнем месте блестел её меч в серой руке. И наставник промолвил: «Молодец». Взял клинок так, чтобы протянуть рукоятью Мете; и она забрала, чтобы сложить в ножнах.

Всё ещё ей помнилось, когда в начале обучения, также выдохшись, она потеряла бдительность. Тогда клинок пронзил её спину, а остриё она увидела под грудью. Дышать было больно, и кашель выталкивал из лёгких кровь, которой она плевалась в руки. В тот день Архонт ей сказал: «Правило второе — никому не верь».

И это правило она быстро уяснила.

— И всё же, — заговорила она гораздо позже на совершенно другой планете других созданий, которые угощали своими деликатесами гостей, — я бы хотела научиться читать мысли.

— Не можешь читать всех, скажу я сразу: не открывают двери добровольно, если будут, — в сей раз он не пил и не ел, задумчиво изучая что-то далеко, словно видя скрытое от обычных глаз.

— Но двери ж поставить можно! — она вскинула рукой с вилкой. Архонт на такое поморщился. Мета опустила прибор с кусочком еды на тарелку, продолжив: — Если есть дома, и голова как дом, как коробка… двери ж — это опционально. Поставить можно значит!

— О, вижу, тебе надоедает моё присутствие в твоём.

— Вообще незваных гостей не жду. И званных.

Упрекала она или шутила, или оба варианта одновременно — в любом исходе Архонт воспринимал это прямо, из-за чего ей было неуютно. Ровно как и умолк, что-то обдумывая, что она заметила по его рогам: слегка сияли. В голове она давно эту корреляцию выстроила — слишком часто это происходило в разговорах или молчании.

— Ты ешь спешно, без перерыва и не запивая, — заметил он.

— Ага… — что-то в её подсознании сошлось, что, не сильно обдумав, она изменённым тоном выдала: — Очень легко пить, когда оно солёное.

После Мета смотрела за его реакцией — никакой эмоциональной или словесной. Архонт взял её кубок, покачал, чтобы след остался на краях, и попробовал напиток.

— Это — солёное для тебя? — неестественно хмурясь спросил он.

— Это — сарказм! — возмущённо выпалила она, отнимая кубок. — Хватит лезть ко мне в рот!

Про себя же она отметила, что это наряду с юмором наставник не понимал.

Однако одна из её настойчивых просьб была услышана. После трапезы, после того, как из рук своих наставник материализовал драгоценные камни в оплату, они покинули то место. Очередная прогулка, чтобы дальше от ушей чужих быть.

— Чтению научу позже и с условием, что освоишь защиту, покуда без неё бессмысленно дальнейшее, — твёрдо заявил он. И она молча согласилась.

Это было большое перечисление различных способов, в процессе которого Мета то и дело просила остановить и повторить. Не все произнесённые вещи она могла осознать. Она могла представить, как использовать зацикленную мысль или мелодию как стены терния на пути к сердцу лабиринта, но не то, как оно выглядит и как будет работать; метафоры должны были упростить понимание, но от них ей только хуже. Строить иную защиту, как крепость — рушилось всё на этапе попыток. Архонт её подбадривал, но Мета чувствовала, что это правда и факт: «Не у всех получается сразу, даже с предрасположенностью, покуда важнее опыт и навык».

Голова её физически болела от информации о ловушках, которые устраивают; то, что достаточно даже попытаться открыть сознание, и мельчайшая неосторожность приводит к безумию, которое было намеренно заложено. От этой информации Мета попросила остановиться и посидеть где-нибудь на лавочке: до неё медленно начало доходить, насколько это опасное занятие.

— Бывает и хуже развитие, — продолжал Архонт, — когда невозможно покинуть чужой разум. Остаётся тело, которое дышит и ничего не может, ведь заперто в чужой голове, и судьба личности в руках чужих.

Мета притянула к себе ноги, на лавочку, дабы их покрепче обнять. Наставник завершил мысль, но не рассказ, давая ей время на отдых, которым она пользовалась, чтобы отдышаться и подавить желание выпустить из тела всё, что недавно съела.

Она слушала ветер. Пение тихое, шелест в листьях. Изредка резкие порывы, которые постепенно обнажали деревья с густыми кронами, и тогда тени редели, становились сеткой, а от этого — немного теплее.

— А что Вы? — она повернулась, возложив тяжёлую голову на колени виском. — У Вас какая защита?

Ответ она ждала долго. Вместо него был вопрос:

— За которую из части сознания тебе хочется узнать?

— То есть "части"?.. У нас же мозг один, одно создание, личность.

Архонт долго молчал и смотрел на неё. Из-за этой тишины, вместе с касанием ветра, по спине у Меты пробежался холод.

— Если ты говоришь за мыслительный процесс, то на данный момент я преграждаю мышление от чужой воли песней. Мелодией. Не поступаю так постоянно, дабы не затрачивать сил на бесполезное. До тех пор, пока не обнаружу, что кто-то рядом, и особенно — если есть разум.

— Др… Другое?.. — через дрожь спросила она.

— Как и отвечал тебе ранее, — Архонт поднял руку и когтём постучал по своему рогу, одному из двух, — туда нельзя просто так попасть, никаким способом. Есть несколько исключений, о которых я не сообщу тебе, но память моя в них, мозг мой — в кристалле.

— А… Как оно?..

— Древняя технология, о которой лучше не рассказывать, поскольку для многих это станет приговором.

После этого ответа Мета решила не уточнять о том, что имелось ввиду под "приговором". Любопытство однако было сильнее страха.

— Эти рога всегда были у Вас?

— Нет.

На коротком ответе страх победил. Мете хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы под лавочку забраться. Чувствовала себя кошкой, которой очень нужна коробка. И она точно не ожидала певучего низкого голоса, который решил перевести тему:

— Когда-то я был другим. С другого мира, планеты, был смертен, — говорил с долгими паузами он, явно взвешивая каждое сказаное слово. — Оставил позади многое, как и многих внизу. Я питаюсь ими, падалью, чтобы не тратить зря сил — их нужно много, чтобы держаться над ними. Но не над всеми. Я не знаю точно, кто дальше и выше, да сколько понадобится на договор или сражение. Как и то, что делать после.

— Есть догадки?.. — несмело произнесла Мета, ловля после холодный взгляд. — Кто выше.

— Догадки? Есть, но далеки они от фактов.

— Ну, догадки, мифы… Легенды. Они ж всегда имеют какое-то начало, — её слова Архонт не перебивал; кивал, чтобы продолжала. Тогда она устроилась чуть смелее, опуская ноги на землю и копаясь пальцами в траве. — У нас мифы ходят. Вроде как Мрак, а она наша главная, Госпожа, дочь Тьмы. Иногда ищем древние записи от предшественниц, где и о других созданиях рассказ. Высший порядок.

И она перечисляла стихи. Как помнила. Говорила о своих мыслях, что больше видит в этом воплощение неконтролируемых сил вселенной, а не божеств.

— Хотя Мрак странная, — как забирая ранние слова произнесла Мета. — Видела её, только раз. Высокая, тёмно-серая, с крыльями. С хвостом! На Вас похожа чем-то. Но выглядит как туман. Туман с белым лицом мраморным…

— Если говорить более открыто, — вмешался в затихающую речь Архонт, — мною также были найдены свидетельства Четырёх. Однако хотелось бы найти что-то весомее слов и отпечатков.

— Говорят, что их Пять, но почему…

— Из-за прошлого божества. Оно было одно, из прошлого мира. Первого мира. Видимо, его итерации действительно называются так.

— Первомир? Откуда Вам это известно?

— Я оттуда.

~~~

Всё, что чувствовала Мета в последнее время — ужас. Наставник за долгое время впервые рассказал о себе и, вспоминая, она пробуждала холод, шествующий по её спине на руках и стремящийся схватиться за позвоночник, дабы парализовать окончательно.

Чтение мыслей оказалось сложнее и опаснее, а мир — всего лишь повторением того, что когда-то было. Архонт сказал, что этот мир иной: другие силы, миров в складках реальности больше, иные божества, которые — лишь воплощение первого. В её картину мира это не складывалось. Совсем недавно Мета была простой одинокой смертной, кем-то потерянной, неудачной шуткой; затем осознала, что вселенная гораздо больше и не такая пустая. Что есть вещи страшнее, чем монстры под кроватью, да и те — не простая злая история для непослушных детей.

Вероятности возможностей не давали ей покоя, не помещались в то небольшое пространство в черепе — небольшое по сравнению со вселенной. И чем больше времени, чем больше пространства — тем вероятнее произойти всему, о чём можно только подумать; и с тем мыслить страшнее. И даже это не будет вечно. Наставник сказал: «Рано или поздно всему приходит конец. Мне неизвестно, как я выбрался из того мира. Наверное, такое больше не повторится, даже со всеми вероятностями».

Дети, ещё не осознавшие собственную смертность, впадают в уныние, понимая, что через миллионы лет звезда их мира погаснет, утянув за собою всё, что им стало дорого за пару лет жизни. Мета себя ощущала подобно, а следом — взрослую бессмысленность всякого стремления, ведь всё, что от неё было, сгорит в огне и станет пеплом в пустоте, да и та — исчезнет. И это превращалось в часовые лежания на чёрной каменной плите, к которой прибивала ни то печаль, ни то гравитация.

Она никуда не выходила несколько дней, переходящих в недели. О том, чтобы вернуться к наставнику не думала, а коль проскакивала мысль — Мета её сразу же выкидывала куда подальше, закапывала куда поглубже. Ей проще было знать, что она общается с монстром, с чудовищем, довольно могущественным. Но не то, что это заблудший древний.

Это сказывалось и на её пребывании Ордене, где по каменной двери раз за разом стучали; она делала вид, что не слышит. Смотрела в чёрный камень, думала только об этом, лишь бы в её голову не забрались. А могли ли? Она боялась, что ответом будет "да". Не доверяла даже механизмам и программам. Не знала, о чём следует думать.

К несчастью, она также не ведала, насколько под чужим контролем.

В тот день она заметила, как один из символов её жизней пропал, а следом — кожа начала накаляться. Жар изнутри сначала грел, затем — сиял; и видела она, как кожа краснела, разбухала, оставляя тёмным пятном скелет. Затем засияла и кость. Мета не могла избавиться от этого чувства, пыталась кричать, но в горле пересохло. И забитые кровью уши не приносили отзвуков того, как трещала кожа, не выдерживая тепла и давления. И снова пепел, как мотыльки, улетающие от голубого пламени.

Мгновением позже она лежала на чёрном полу, круглом, в подобном фигуре-цилиндру помещении. Вместо потолка купол, украшенный рисунками-списком ближайших галактик, а вокруг, вдоль стен — столы, кресла, другие Старшие Тени, занявшие места. От них шло осуждение, речь была полна напоминаний о предназначении. Мета их не слушала, безвольно кивая и соглашаясь на всё, пока по её бледному нововоплощённому телу гулял свет синих огней; в свечах-факелах на стенах, которые под табличками памятными, которые над креслами со спинками высокими.

Тени между собой шептались: их бездонные глаза видели, в каком она состоянии. Сама Госпожа Мрак смотрела на несчастную, но её маска не проявляла эмоций. Вердикт был.

Они не знали, что в голове её или сделали вид того. Группа её более не ждала, покуда для Отголоска с последней жизнью осталось дело на их мёртвой планете. Мете предстояло ждать, когда позовут, а до тех пор — посещать каждый стеклянный реликварий, каждый цветок на безымянных могилах. Только трель, плач и цифры. Единицы, десятки, нули. Сотая.

Ходить ногами босыми по сырой земле, проверять каждый её клочок. Мета не подумывала посетить ту планету, на которой лила слёзы в озеро — она боялась тёмной глубины. Не осталось ни одного уголка в бесконечной вселенной, который бы она смогла считать безопасным.

Считала только часы, дни, звёздные недели и декады. Смотрела за ветром, который приносил чужие слова, слухи, шептания.

Это затишье оборвала фигура на пороге личной комнаты Меты. Отголосок, одна из лучших в их группе. Высокая, с длинными косами синими в которых, казалось, переплетена её кожа тёплая, как охра, капнувшая на пустой холст.

— Другие ушли на задание, — заговорила Тень, похлопав рукой по ножнам. — Может, спарринг? Нам же незачем терять время, да?

— Можно, можно… — поддакивала Мета, понимая, что не хочет. Она плыла по течению подобно рыбе с поднятым к небу брюхом.

Место встречи было заранее оговорено. Там, где погода не помешает делу, где место свободно от всякой цивилизации и природы, будь то флора или фауна. Там, где света звёздного будет вдоволь, но не помешает происходящему: от зенита к закату.

Стычек было несколько. Первая дуэль — разогрев, скорее нацеленная на парирования и уклонения. Вторая стала больше танцем и внезапным нанесением ударов, от которых, всё же, появлялся пламень. Да и волосы длинные покинули их головы, небрежной шевелюрой ложась на плечи и застилая временами взор.

В третьей клинок Тени пересёкся с клинком Меты и скользнул в попытке откинуть. На это Мета нахмурилась. Меч она удержала в руках, отпрыгнула от соперницы. Опустила клинок, крутила в руках: одна на рукояти, другая на навершии.

— Кто тебя учил? — спросила Тень, хмурясь и щурясь четырьмя глазами. — Непозволительная роскошь, знаешь ли.

— А разница? — чуть наклонила голову Мета. — До кого добралась — от того нахваталась.

Ей пришлось после этого уклониться от удара. Затем парировать второй. Ещё один, ещё, её прессовали, не давали нанести в ответ или нормально уйти. Скрежет эхом проносился по округе.

Момент появился. Мета уклонилась от секущего удара, упав, а затем — с земли пнула в колено. Она услышала треск. И ругань. А это — время, чтобы ретироваться.

— Тварь! — кричала Тень.

Нет, Мета не ушла окончательно, но заняла позицию в нескольких метрах от дуэлянтки. Любопытство, всё же, было преобладающей чертой Меты, пускай за это приходилось платить.

И она крикнула в ответ:

— Убить меня удумала?!

Но ответил ей злой рык. Тень воткнула меч в землю и дёрнула ногу, чтобы вправить. Регенерация способна помочь ей, пусть не сразу, пусть не идеально. Отличный момент для удара, который не был использован — Мете важнее ответы. Она ждала.

Но вместо слов было нападение. Парируя неловкие удары Мета отмечала, что словно наблюдала за собой со стороны. Всё это бешенство, с которой на неё сейчас шли — так похоже на то, с которым она кидалась на наставника, когда уставала, когда теряла самообладание.

Держа меч в правой — она заблокировала удар, чтобы левой заехать в челюсть. И, потеряв равновесие, соперница рухнула на землю. Пыталась подняться, закрывала ладонью рот, из которого шла кровь. Мета подавила своё желание подойти ближе и поугрожать клинком, понимая, что это может плохо закончиться. Она не боялась; ей хотелось услышать ответы. Правду. «Да хоть что-то…»

— Это ж не просто поединки были? — вздыхала стоящая. — Ведь… Смотрела мои движения, мои паттерны? Так?

— В группе должна остаться одна, — выплюнув зуб, произнесла павшая. — Одна!

— Зачем? Биться зачем? Зачем убивать? У меня осталась одна жизнь.

— У меня тоже. У всех в группе осталась одна.

— И?.. — Мета запрокинула голову, качая ею из стороны в сторону, чтобы размять ноющую от напряжения шею. — Нас было много. Осталось меньше десяти.

— Выжить должна я! — с этим криком она подорвалась.

Мете ничего не стоило увернуться, ничего не стоило следом воткнуть меч в спину. Между рёбер, выходя клинком из груди. Точно по центру и слегка левее. Долго не ожидая — покачивая вытащить, выпуская кровь. Земля горела и до этого, россыпью. Теперь же огонь концентрировался в одной точке.

Мета не смотрела на соперницу, которая ещё совсем недавно казалась ей сестрой по проклятию. И эта Тень не искала взаимного взгляда, напоследок лишь промолвив, захлёбываясь: «Я не хочу остаться цифрой…»

Мета уходила, пока за её спиной горел голубой столп, поднимающий в небо жаром пепел недавней оболочки.

Шла не долго. Откинула меч, рухнула на колени, закрывая лицо руками. Её вопрос, как мантра, застрял в голове и ушах:

— Что же я творю?! Что я творю…

~~~

Она не возвращалась в Орден. С того дня она шла по мирам, голодая, стараясь добиться своего разговорами, не прибегая к жестокости. Иногда угрожая. Иногда воруя, если не получалось иначе добыть еду.

До этого, с того кровавого дня, она долго брела до края планеты, в котором под обрывом бушевали волны, разбиваясь о скалы. В тот момент ей казалось всё бессмысленным, но страх перед бушующими глубинами давал о себе знать и отползти подальше от края, обнять саму себя и думать, слушая пение ветра, незаглушаемое шумами диких вод. Всё было бессмысленно и в любую секунду пламень мог её пожрать; она же могла сделать выбор, ждать этого момента или нет.

Но всё же в голове её пронеслось: «Если это моё предназначение — быть Тенью — то помру как полагается. В битве». Ведь всё было бессмысленно, ровно как и на себя накладывать руки. «А вот если уменьшить чуму… Да и спасти кого так…» — в голове её пробегали мысли.

Но увы, этого не получалось. Самостоятельно искать признаки и зацепки было невыносимо, а жизнь в процессе не назвать праведной. Она замечала, что от горечи бытия тянулась к бутылке, лишь бы заглушить, а от этого — кровь её горела ярче, что только добавляло поводов портить тело.

Иногда она находила гнёзда чумы, проливая свою кровь и сжигая. Иногда всё происходило примитивнее и она охотилась за тем, что досаждало миру, не вдумываясь о последствиях; ей платили за это кровом. Усталость и голод напомнили о себе, но о прошлом — едва ли; в прошлом её жизнь была сытой и тихой, спокойной. В прошлом были разные сны, а не повторяющийся кошмар с тонкими пальцами, тянущимися к игле, её пронзившей.

Сколько времени так прошло, сколько дней — Мета не считала. На каждой планете свой цикл жизни был, свои закаты и рассветы. Где-то совсем без них, в вечных свете или тьме. Ей хватало знать, что с каждым вдохом проходит больше времени, повышая вероятность происшествий чего угодно.

«Почему я так поступаю? — проносилось в её голове, когда она втихую проникала в дома ради куска хлеба и колбасы. — Разве это жизнь?.. Или мне просто умирать не хочется?»

И не могла она себе возразить. Умирать страшно. У неё в этом был опыт, но находить новые способы она не желала. Подобно Архонту она не могла на руке создавать красивые камушки, а потому приходилось поступать иначе и помогать хозяевам дома с этим расстаться. Совесть не позволяла забрать всё, но даже так Мета чувствовала на себе тяжесть, от которой тошно.

Да и не все принимали оплату на кораблях: то не та валюта, то ценности нет, то проще — мало. Приходилось прятаться и временами ловить на голову и спину тяжёлые короба, плохо закреплённые в багажном отсеке. Под конец или в процессе полёта не редко это вскрывалось, оборачиваясь драками или словесными перепалками. Высаживали с корабля на половине пути. Однажды местные власти её так приняли за контрабанду диких животных; ей ничего не осталось, кроме как зарычать и гавкнуть. Затем, разумеется, подраться, чтобы не пытались нейтрализовать.

Всё это продолжалось до тех пор, пока она не зацепилась за слух о черноте, в лесах бегающей. Она осталась на этой планете надолго, лишь бы узнать точное местонахождение. Или место, где эти слухи зародились.

«Между мирами перемещаться проще, чем по одному», — ворчала она сама про себя, ругаясь подобно, смотря на карту и опустошая очередную бутыль самого дешёвого и доступного. Мета даже не рассматривала то, что из-за этого у неё болела голова и она не была способна ориентироваться по выданной бледной бумажке с чёрными контурами. И вскинула брови, когда осознала, что считала за сушу океан.

«Больше не пить», — говорит она себе очередной раз, обходя стороной большие следы на земле. Она понимала, что врала, но утешалась, что выбрала один яд, но не тот, который обычно в фильмах просят перед смертью.

Следов было много, каждый раз — разные, что говорило о нескольких созданиях или об одном очень опытном. Мета искала следы на земле, на деревьях и в сломанных ветвях, коль внезапно открытым становилось в густом лесу небо.

И она увидела гнездо. Высохшая земля, из которой торчали пластинами камни, подобно большой розе пустыни. В центре — бурлящий чёрной жижей пруд. Об этом Мета знала, близко не подходила. Обошла по периметру, вглядываясь в чрево. Слишком большое; слишком долго опухоль росла.

Ветер вился среди оставшихся деревьев, разносил от мёртвого клочка земли запахи, напоминающие цветение черёмухи. Затем запах мёда. Тянуло сладостью. Нет никакой разницы между чумным гнездом и цветущей раффлезией — их отличием была диета.

Руки Меты легли на рукоять. Ей не нравился исходящий вместе с бурлением шёпот. Слова на языках чуждых, незнакомых, трещащих металлическим скрежетом и поющих прекрасным пением птичьим. Эхом тонкие голоса дрожат, низкие — сотрясают редкими вдохами окружение, как биением сердца; и хлопки следом, порывами выходящий воздух и жижа откуда-то изнутри.

«Пришла… Пришла… Пришла…»

Это было тонкое дрожащее пение.

«Тьмы исчадие, пламени палачея… Беспощадна и в проклятье тлеет…»

«Ты — проклятие… Ты — проклятие…»

— Заткнись.

Песнь прекратилась. Только бурчание, шелест и хлопанье ответом.

Такого размера гнезда Мета ещё не видела. И то, чем являлась чума — было ли что-то ещё за этой чёрной жижей? Попытки осознать это как форму, в которой они являлись, никогда не заканчивалось ни чем хорошим. Им пытались дать определение. Перевёртыши, метаморфы, наниты — каждый из пунктов был мимо. Чума была другой, она — ломала пространство и было неясно, откуда явилась, чтобы были такие последствия. И сейчас, над гнездом, зияли трещины, единственные белые, сияющие изнутри.

Всё это время Мета не спешила. Мешкала. Интуиция или логика, но всё кричало о том, что за гнездом должны следить.

«Верно, ве-е-ерно…»

И тогда охотница осознала многое. Это не мысль, покуда они — долгие. Это — резкая вспышка воспоминаний, сплетённых между собой.

— Покажись, ну-у-у! — провыла Мета, передразнивая шумы чумы.

И в следующий момент Мета отскочила от гнезда. Чёрная жижа поднялась к небу, взмыла как гейзер, замерев после бесформенной кляксой. Изредка это пролитое на пространство пятно густого кофе меняло положение и образ, чем нередко тонуло в трещинах и складках неба; и возвращалось, клубилось, как дым. Затем — сжалось, напоминая тонкий ствол дерева, от которого в гнездо уходили корни, а к небу щупальцами тянулась крона. Ещё одним воплощением стал странный шар, мерно текущий из центра в гнездо, пустея, подобно песочным часам; и когда последняя песчинка-капля звонко упала в чрево — раздался плеск. Нутро покинула чёрная смолянистая фигура, чертами слишком близкая к Мете.

Фигура слегка протянула ноги и наконец опустилась на землю. Тогда от неё и отошли провода-нити, лианы-трубки. Нет точной формы — кривое подражание воительнице.

— Ох, — раздалось трещаще-булькающее эхо, — смертница хочет поговорить?

— Не, ну я могу просто прыгнуть в этот бассейн, мне-то что, — хмурясь ответила Мета. Следом услышала бурлящий смех, на который повела длинным ухом. — Мне, конечно, любопытно, но бессмысленно слушать чумовые россказни.

— Чего узнать хочешь? — подобие головы склонило существо; там глаза асимметрично открывались, с хлопками моргали, смотрели на пришедшую.

— Давай-ка мотивацию. На кой ты уничтожаешь миры?

— Уничтожаю? Зачем? — шелест-шипение вторило. — Я существую.

— Гм… Резонно, — Мета пожала плечами. Это не было тем, что она ожидала от ожившей напасти. Не какое-то сверх-существо, а нечто примитивное.

— Ты тоже уничтожаешь. Нас.

— Кому-то ж надо останавливать…

— Ты отбилась от них, — перебил речь Меты урчащий голос. Плывущий силуэт подходил к воительнице ближе, она же — сохраняла дистанцию. Голос утробный эхом пел: — Отбита… Забыта…

«Есть такое…» — хмурившись, думала про себя Мета.

— Устала… От стада…

«Тени мне многое не сказали…»

— Ты так страдала…

«И надоело».

Голос певчий, шаг изящный. Урчание, бурчание, булькающие звуки, знаменующие то, что были ближе. Мета опустила взгляд; между ними остался шаг. В ушах её биение сердца заходилось эхом: быстрое, сильное.

Мета вскинула руку. Кровь потекла с руки, меч рассёк тело. Клинок горящий голубым вонзился в чёрное сердце.

Визги били по слуху, от их тональностей выворачивало. Мета, как могла, крикнула в попытке перебить чудовищный вой:

— По-твоему, я совсем тупая?! — спрашивала она у тлеющей черноты, в мыслях продолжая: «Нечего в голову мою лезть».

Остатки пытались до неё добраться, но от них хватало отойти. От чего отойти она не могла — так это от дальних подобных воплей, стремительно приближающихся. В небо взмывали вороны, отвратительно каркая, когда их деревья валились от тяжести. Мета видела несколько этих источников, из разных сторон. Все стремились к ней и к гнезду.

Она бросила взгляд на меч в руках своих, да на кинжал на бедре, не так давно отнятый у не самой приятной личности; только эту историю теперь странно вспоминать. Мысль была в совершенно другом, и воплощение её потребовало взять кинжал в руки.

— Эту планету не пожрёте, — рыкнула она. И прокричала, когда пронзил клинок брюшную полость. Таз затрещал на наконечник, одна из тех костей. Рычание очередное и резкое движение. Крик.

Хромая, сутулясь, она шла вперёд, через острые камни, подобные листьям. Хрупкие, ломались от её движения. Они тлели как бумага из-за голубого пламени. Тяжело идти, обнимая себя, удерживая рану от окончательного расхождения.

Вопли ближе. Спиной она упала в омут и протянула окровавленные руки к небу. К бесформенным созданиям, стремящимся к ней.

Она смотрела на них, на небо, на костлявые руки и то, как всё вокруг поглощает бесконечно жадный пламень.

~~~

Трели и капель бесконечных слёз на могилах из стекла от проклятых цветов.

Глаза её медленно открылись. Лопатки касались камня. Но гравитация совсем иной была, и потолка перед глазами не оказалось. Только туман и коридоры. Может, это всего лишь сон.

Тело само по себе совершало шаг, босой ногой касаясь голой плитки. Мета всё это время не лежала, а сколько его прошло — не знала. Сознание её было до сих пор где-то далеко. А перед ней — белое пятно.

Каждый шаг отзывался колющей болью. Единственной одеждой, единственным плащом были следующие за ней длинные чёрные волосы. Холод внешний мало что значил; внутри он пронзал многократно чудовищнее, подстрекая идти вперёд, к теплу, к танцующему пламени, перед которым стояла крылатая тёмная фигура.

Сама Госпожа с белой маской стояла перед перерождённой, бросая свысока взор голубоглазый. Руки её протягивали золотое копьё; призрачный голос её касался каждого уголка и узора коридора:

— Добро пожаловать в Орден, Метакарили.

Слёзы цветов были фанфарами звонкими, празднично оплакивающими предыдущую жизнь.

Мета не колебалась, не сомневалась, не думала; её грёзы наяву были сильнее спящего сознания.

— Да, Госпожа.

С этими словами она приняла дар. Оружие, созданное специально под её руку. Длинное древко, изогнутое местами для хвата крепкого. Перо широкое, от которого по всему копью гуляли золотые металлические ленты; и, признав хозяйку, они ожили, впиваясь в её руку.

Её кровь — кровь копья; её пламень пляшет на его пере.

~~~

Всё воспринималось иначе, но душа не отзывалась на это. Что-то было, что не даёт прочувствовать возможности и жизни.

Орден требовал ради него сгореть и стать пешкой, чтобы пережить ещё пять жизней — ещё пять смертей. Из всей группы останется одна, у которой начнётся седьмая и будет новый отчёт. Так Мета узнала, что была последней в своей.

Орден требовал, но он и даровал знания. Посох — копьё способно было слабо изменяться — становился ключом к дверям, которые сокрыты от иных глаз. Библиотека; манускрипты, книги, летописи многовековые и недавние записки, что тридцати веков не хватит на прочтение. Все требования отсеивали недостойных.

Касалось это не только библиотек. Готовы учить многому: науке, битвам, садоводству и селекции, строительству, медицине. Всему, что может помочь Ордену, помочь в борьбе с чумой или с последствиями.

Стало больше воли для новой Тени, но тратила она её на то, что губит. Приняли её другие Тени, делясь, рассказывая, что в мирах ближних есть. Так Мета ходила по барам и печаль топила на дне стеклянного стакана, отвращаясь от одного лишь вида материала. Пускай в воздух прокурен и вокруг шумы говоров, но перед ней зависли воспоминания о сырости и капели плачущих цветов.

— Тоже тут сидишь? — голос плавный отвлёк Мету. Рёкани, одна из воительниц и новая знакомая, занявшая место недалеко от той, кто обнимала до дна опустошённый стакан.

— Да… Чего тебе? — медленно ворчала Мета.

— Поговорить хочу. О… нашей работе.

Разговор был долгим, не самым прямым, покуда окружали их чужие уши. Даже если язык Теней понимали только Тени — осторожничали. Пришедшая к тому же ощущала себя неловко, что проявлялось в её взглядах, избегающих контакта с Метой. Рёкани говорила о многом из того, что Орден скрывал от Отголосков. Знания, учение и копьё — одна из черт признаний. Но было худшее среди непринятых Теней, и эти знания — то, что обязуют Мете после передать следующей новообращённой, на выбор. Негласная традиция в обход всех правил Ордена.

— Понимаешь… — не знала Рёкани, как начать очередное объяснение. — Ты вроде первая такая.

— Какая?

— Кто из слабого звена вот… — на расспросы Тень продолжала: — В группах вот есть главная, старшая из Теней. Набирает молодняк Отголосков. Там сразу определяет, кто из всех сильное звено. И такие вот… становятся нами.

— Говоришь, я должна была умереть, да? — посмеялась Мета, тянувшись к новой стопке. — Неплохо, неплохо.

— Слабые звенья должны посещать могилы. Привыкать вот… — печально вздохнула собеседница. — Когда я впервые посетила, то было… не по себе. Не представляю, как ты.

— Привыкла. Иронично?

— Нет, — покачала Рёкани головой. — Мне всегда казалось, что они ошибаются. Со стороны иногда смотрела. Походка, взгляд. Я даже не поверила, что Гонцер выбрала не тебя, — в тот момент она назвала главную группы. И на вопрос, зачем такое, она ответила: — Потому я… из-за этого решила рассказать. Да и в будущем нам предстоит поступить подобно. Набрать свою группу.

— А на кой столько трупов?! — Мета ударила пустым стаканом по столу. Тот треснул, что привлекло внимание со стороны. И это внимание испарилось сразу после встречи со злым взглядом шумевшей.

— Я не знаю.

— Была ещё Сотая, способная… Я даже её имени не спросила… — речь оборвал глоток очередной, из очередного стакана. Стаканы, стопки, кружки, до дна испитые, что тошно на них смотреть, а они каждый угол стола заставили. Этот стакан у неё забрали из рук. Она хотела возмутиться, но только и видела, что собеседница допила его, как разделяя ношу. И уже не так противно. Из-за этого всё же пробежали мысли, очевидные: Мета собственноручно добралась до своего нового титула. Вероятно, она и убила ту, чьё место ныне заняла.

«Я не хочу остаться цифрой…»

— Метакарили, ты дрожишь…

— Давай… Давай уйдём отсюда, — предложила она. — Я знаю места теплее.

~~~

Она не находила покоя. Каждый день возвращалась к той, которую убила, к её цветку. Мета понимала, что защищалась, хотя и гложило, что что-то сильно нарушила во всей этой проклятой системе. И всё же за это есть, кому она обязана.

Любопытство всегда оставалось её главной чертой. Библиотека была неспроста первым местом куда она полезла, а первым, до чего дотянулись её руки — это миры, ибо помнила она, что рассказывал наставник: иногда через них можно быстро менять местоположение, поскольку растянуты они по всему практически бесконечному пространству.

Перед тем представляло поговорить с Хранительницей здешних мест, чтобы не угробить нескольких веков на поиск. Книга в древней библиотеке — хуже иголки в итоге сена.

— За какой рукописью ты? — раздалось из угла глухим шипением, закончив вопрос долгими щелчками.

— Про миры хочу узнать, Хранительница, про складки вселенной, — отвечала Мета. Она не обращалась по имени, поскольку то для неё труднопроизносимо. Только звание.

— Кто надоумила тебя узнать об этом?! — это было ни то возмущение, ни то ответное любопытство. Фигура приблизилась к Мете. Поговаривали, что когда-то архивария Теней была более гуманоидна, но сейчас напоминала большую рыжую паучиху лишь с намёками чего-то человеческого; только ей и ориентироваться в своих сетях из знаний, а без неё тут не бродить, а заблудиться выйдет.

Неловко Мета переминалась с ноги на ногу. Не знала она, куда наступить, чтобы не помешать большому созданию. Хранительница была не против показать путь к необходимым фолиантам. Шесть пар тёмных шерстяных рук скользили по стеллажам и их надписям, а каждую надпись просматривали десять глаз.

— Надоело каждый раз в сырую землю становиться, — кое-как буркнула Мета. — Через миры быстрее.

— Те, кто ступили в миры, навсегда держат в себе их след. Ты — букашка, которую они давят. Я покажу тебе книги, но надеюсь, что после прочтения тебя вразумят они.

Так трёхпалые руки протянули любопытной воительнице большую книгу в кожаном переплёте. Приняв её Мета невольно отметила, что такой можно убить. Вместо бойка на рукоять и размахнуться…

— Что за кровожадный взгляд? — прошипела Хранительница.

— Да так, мысли…

— Смотри мне. И только думай не вернуть! — пригрозилась она Мете, уже успевшей сбежать от пристальных глаз и кричащей в ответ:

— Разумеется, уважаемая Хранительница!

Миров в книге описано много. Очень много. Одни — пугали, другие — отвращали, третьи — восхищали. Её больше всего злил мир стекла, ведь сам по себе служил напоминанием о том, с чем связана она могла бы. И всё же возвращалась к нему каждый раз, водя рукой по текстам ветхих страниц. Она чувствовала в этом проклятие, но с этим и резонанс.

Нашла Мета и о перемещениях через сей мир. Хоть назывались сложными, но всё сводилось к одному — отражение. Зеркало, стекло, что-нибудь ещё, что мир покажет, в который сделать можно шаг.

«Да во вселенной ж множество стекла!» — восхищалась она в мыслях.

Очень много правил: как найти мир, как открыть прореху в него, проникнуть. Сошлось в памяти её, что действия чумы пространство разрывают, и остаётся вычислить ей нужный путь.

~~~

— Вот так… — говорит едва-едва, протягивая руку к трещине перед собой. Прохладой веет из этого разбитого окна.

Она давно с таким азартом не сражалась. Копьё отвращало, ей с им тяжело управляться, но стоило использовать в процессе свою кровь — её все монстры чумы сторонились; и кровь, покинувшая мозг, в сознание дурман вселяла. С каждой секундой такой битвы думать сложнее, а вернуться после в сознание — дольше. Мете пришлось зазубрить проверки и черты мира.

Этот был нужным. Трещина достаточно прозрачна, осколками напоминала разбитость, а не иллюзию или плавление, тление, течение, гниение, кристаллизацию и подобное, подобное. Нет каких-то особых запахов, которые бы принёс оттуда ветер.

С момента перерождения для неё изменилось восприятие. Тяжело двинуться головой от осознания реальности, когда не знаешь, сон это или бытие. А если всё оно не реально…

Она постучала ногтями по краю трещины — ломанная молния поползла по пространству, делая прореху только больше. После этого Мета смогла совершить шаг и провалиться.

Дышать было нечем. И незачем. Не чувствуют ноги пола, да сами они стали стеклом. Бледный мир, полнящийся кусками чужих отражений. Мета не знала, сколько времени бродила по нему, словно само время — бесполезное определение.

Каждая крупица что-то отражала. Кого-то. Мета видела бескрайнее небо зелёное, уходящее в черноту; как странное существо бесформенное частями себя тянулось к чему-то круглому, и осознать, что это, к чему тянется и чем — невозможно; смотрела, как в большом отражении насекомое ползает рядом, шевеля усиками и, натыкаясь на каплю росы неподалёку — впивается жвалами и пьёт; и в стекле, размером с песчинку, отражалась луна, к которой летел железный шаттл, и его окружал в дыму огонь, сплавивший песок под ним.

В один момент Мета увидела отражение в кинжале, и поняла это из-за ракурса и по тянущейся руке. Держал скорее гуманоид светлокожий, но черт лица не видела за волосами чёрными. Она не знала, чего испугалась больше: странного образа или того, что в отблесках лезвия спал новорождённый. Ей хотелось крикнуть, но не успела: то, что видела она, резко изменилось. Затем густая краснота залила кинжал. И всё же она звенящим эхом вскрикнула, опоздав, так не поняв, что увидела. «Он же вылетел из рук?..» — надеялась она.

Моральная усталость склонила её сесть. Пола нет, но почему-то ощущение его имелось, или для отдыха достаточно было сложить ноги. Пространство светлое — пусто, стекло рядом металось, находясь то с одной стороны от Меты, то с другой, то над, то под. С этим она и легла, но ничего не изменилось от того, что было несколько мгновение назад: всё также стоит в этом мире и смотрит перед собой.

Перед глазами — россыпь. Множество частиц, так или иначе образующих что-то более единое. «На дождь похоже», — подумалось в тот момент Мете. Когда она протянула трещащие от движения стеклянные руки к потоку отражений, то поняла, что была права. То был дождь, сильный ливень, в каждой капле отражающий искажённую реальность, а в мире стекла — уподобился пикселям, собравшим на экране единую картину, местами битую.

Любопытство. Многообразие отражений завораживало, заставляло почувствовать себя ребёнком, только понимающим мир. И с этим Мета следила за двумя фигурами в балахонах, танцующих на выжженной земле. В какой-то момент это заставило почувствовать леденящий страх: «Кто-то и за мной так следит?» — ведь нельзя проверить наверняка, а самая низкая вероятность — не нулевая. Она думала: «Глаза ведь тоже отражение…»

В одной из фигур Мета опознала наставника, когда его глаза блеснули фиолетом, а с небес в ту же секунду ударила молния, залив всё этим тяжёлым тоном. Мета протянула к ним руки, но внезапный треск её остановил. Оглянулась она, чтобы увидеть, что часть стекла изменилась. Как пропала. Она убирает руку, чтобы увидеть, как отражения возвращаются. Многие отражения, разные, причудливые. Тянет конечность к дождю — и те исчезают, постепенно, а некоторые вовсе показывают только черноту, превращая светлый мир в серый.

«Почему оно так происходит?..»

Мета долго взвешивала, размышляя о том, почему такие последствия. Колебалась, видя, как танец прекращается: медленнее шаг, плавнее движения, фигуры всё чаще расходятся. Её и без того затвердевшую оболочку это давило, а страх упустить — распирал в лёгких. Вся неопределенность обрушивалась от реальности и нереальности, возможностей и всех мыслей об этом, побуждая бездумно это оборвать и сделать шаг вперёд, пока не поздно.

Тяжесть воды обрушилась на её тело, и тогда Мета вздохнула. Сырой холод казался в эти мгновения самым живым и тёплым, ласкающим уставшее тело. Шатаясь, она прижалась к дереву неподалёку, чтобы вернуться в сознание до того, как рухнуть. Мета радовалась — именно радовалась — тому, что этот колючий корой ствол был рядом, покуда деревьев тут мало. Открытое пространство для танца двух фигур. Ныне прекращающегося. Мета даже не могла понять, на что он похож, но если бы спросили пересказать в двух словах, то ответ бы прозвучал сразу: бесстрастное заигрывание. Там словно было что-то чувственное, которое разбивалось о холод взаимодействия.

Ей казалось, что может теперь слышать их речи. Тонкие уши способны уловить слова, но воспринимать их не получалось. Что-то знакомое, очевидное, но лишённое смысла: точнее наоборот — смысл, лишённый оболочки, а потому ускользающий от её любопытства. Это напоминало сон, из-за которого её трясло. Она глянула на руки, на их тремор, греша на холод, к которому, ей казалось, привыкла.

— Ах… У нас есть гости! — этот пустой голос прошёлся по пространству эхом.

И в тот момент, когда Мета словно почувствовала касание тонких рук, прозвучал голос Архонта:

— Она моя ученица, а любопытство её я поощряю, пускай она наивна.

— Пускай выйдет к нам.

И она поняла, что ещё заметили практически сразу, как появилась в мире этом. Таиться перед странными сильными созданиями было бесполезно, особенно перед тем нарушив их покой. Как было велено — она отринулась от опоры и предстала пред ними.

Когда между ней и двумя осталось сделать десять шагов, то Мета подняла с земли взгляд и дрогнула: под одним балахоном скрывался наставник, чьи хищные глаза пристально за всем следили, отсутствие носа зияло пустотой, рядом с которой губы скрывали наборы клыков; рядом — с такой же пустотой за балахоном череп, очень странный, вытянутый, с выделенными скулами и множеством трещин. Мета осознала, перед кем стоит.

— Ах, бедное дитя, которое никак не придёт в мои объятия, — прозвучал голос костлявой фигуры. Она тоже поняла, кто перед ней. — Не найдут покоя самоназванные фениксы.

— Госпожа…

— Оставь звания для живых, — перебила она Мету, протянув к её лицу тощую руку, но не касаясь. — Мы рано или поздно ещё встретимся, звёздное творение, и надеюсь я, что муки сестры моей тебя не сломают раньше положенного. Теперь же я вас оставлю.

Ни слова Мета не успела сказать или спросить. Подобно Архонт и не вмешивался. Они смотрели в сторону уходящей, взмахнувшей полотном. Дождь мельчал, обращаясь в скрывающий её туман. Она всё дальше, растворялась, но с какой-то стороны казалось, что фигура плыла, да на корабле. До тех пор, пока не утонула в горизонте, оставив шуметь ливень между наставником и ученицей.

— Пр… простите меня… — неуверенно донеслось от Меты.

— За что же следует тебя прощать? — Архонт склонил голову.

— Я давно не появлялась… И избегала…

— Мне это не заметно. С долгой жизнью и век как мгновение пройдёт, — на его речи она смиренно кивала. Тогда Архонт окинул её взглядом, чтобы наблюдать всё больше кивков на каждый заданный вопрос или звучащее утверждение: — Посох вижу у тебя за спиной. Значит, добилась положения своего и жизней? И вижу, что тебя коснулся мир иной…

— Наставник…

А он и не заметил под этим ливнем, что она плачет. Только когда решилась подойти вплотную и вцепиться руками в промокший насквозь балахон, лбом уткнувшись к птичьей груди — тогда это стало видно в треморе, слышно в дыхании её, как слова спотыкаются о зубы и язык в попытках сказать что-то осмысленное. То и дело Архонт видел, что в голове её бушуют мысли, похожие на покинутый рой, мечущийся и жужжащий; будто всеми силами ей хотелось от этого избавиться или с кем-то разделить.

— Я не сплю… Не знаю, сколько. Я сплю и не вижу снов, — говорила она через всхлипы. — Что реальность?.. Это — реальность?.. Как стала Тенью… А если тогда я… Где я?..

И видел он, как ей было тяжело принять, что говорил он ещё тогда. То, что было с ней в Ордене и что пережила, что осознала в других мирах, как умирала. То, что видела она недавно и сейчас, и что поняла из того, которое смогла. Многократно она закрывалась от мыслей, откидывала в сторону, но каждое новое потрясение выгрызало гвоздь из этой крышки гроба. Что-то, что не правильно упокоили, теперь лезло наружу и ломало всё, до чего могло дотянуться.

— Мне страшно… Страшно… — повторяла Мета.

Она не знала, что ожидать от чудовища. И точно не ожидала, что тяжёлая лапа коснётся её спины и когтистая кисть ляжет на плечо, прижав к себе. И ливень перестанет избивать её, поскольку столкнётся с мембранной большого серого крыла; шума натянутой кожи, подобно барабану, достаточно, чтобы сокрыть её слова от мира, чтобы только Архонт мог слышать, от чего ей плохо. Только он и видел, как это сознание медленно угасало, потерявшись среди миров.