Падальщик-Король

Глава 17. Тератома. Сцена II: Прозрения

Скрежетом ознаменуют ясность. Оно — сиянье блеска, облитое слизью. То, что скрывает прозрачность клинка.

Сыро. Дымка растаявшей в воздухе воды наполняла лёгкие тяжестью, обдавала лицо и шею, ложилась на закрытое тело и слабо давила с атмосферой и эхом разносящихся криков где-то вдали коридоров.

Мэтью сдула выбившиеся белоснежные пряди, открывая себе взор. Скрипящая злоба напротив.

Очередные чудовища, в которых вопьётся клинок, стояли поодаль, клацая. Айкисл держала мягкостью изогнутый меч сбоку, прикрывая лезвие рукой, как обвивая пальцами. Это плохо сказывалось на бинтах, но от влажности трещали ткани не звонко. От остроты рвались нить за нитью.

Движение. К ней метнулись. В выпаде она лезвием разорвала на части чужую сущность. Тонкий нежный скрежет оборвался треском. Мэтью подорвалась вперёд, к насекомым, в повороте сеча, как косою поля. Плавность прерывалась резкостью. Остановка, поворот. Забинтованная рука впилась в переднегрудь. Айкисл с секунду смотрела на насекомое, рискнувшее на неё прыгнуть, ныне повисшее в её руке, затем подкинув и освободив его от головы. Пачкая, пачкая прозрачный клинок.

Ногой она пнула ещё летевшее тело. В толпу. Туда, куда и ринулась сама, разрезая мечом горизонт. Здесь вместо света — слизь, заменявшая лучи ореола звёзд в закате. Голова, открывшая жвала, получила клинок сверху. Фасеточные глаза разбивались оземь.

Мэтью бегло осмотрелась, крепко сжимая правой рукой утонувший в теле меч. Очередной солдат повержен, рабочие бегут, а впереди виднелся источник бед. Тёмное тело, словно вбившее в себе три глаза в резную звездовидную голову. Медвежьи лапы оттолкнулись от скалящихся коридоров. Злобное тело вилось навстречу белоснежной мечнице, поругавшей свою одежду.

Его остановил пистолет у лба.

Обрамлённые множеством когтей лапы отталкивались от тени Мэтью, скользили по останкам, хрустели хитиновыми панцирями. Потухшие глаза следили, как Айкисл медленно поднималась, давя на насекомое тело и вытаскивая из него меч. Она резко взмахнула клинком, сбивая слизь. Шуршание, треск. Тянущиеся капли звонко упали на мокрый пол. В уголках глаз что-то мелькнуло.

В следующий момент вскинутая рука нажала на курок, разрывая на части очередного насекомого. Клинок у горла сбил спесь, не давая сглотнуть трёхглазому. Его рот, делённый на четыре части, едва раскрывался, дёргаясь в нарастающих рыках.

Мэтью рассматривала разорванные и горящие голубым пламенем останки, пока перезаряжала пистолет одной левой. Металл плавно тёрся. Щелчком вложив оружие в кобуру — всецело отдала внимание клинку и тому, кому острием ранила горло.

— Из-за тебя я испачкала бинты, — она покачала головой. — А их чертовски сложно стирать. Про униформу уже не говорю.

— Мерзость к нам явилась, — пробурлил через костные усы её собеседник. Это — то безобразное подобие клыков.

Мэтью поцокала языком. Она надавила клинком, заставляя трёхглазого оторвать от земли когтистые лапы. Тёмные щупальца ползли около него. Опора находилась очень небрежно, её шаткость приносила боль. Вышедшие из присосок шипы не помогали.

Айкисл шла вперёд. С каждым её уверенным шагом приходился десяток волнующихся движений вглубь. Чавканье с хрустом разносились эхом на пути, сильнее отражаясь, знаменуя, что скоро будут помещения.

— А я-то думаю, — продолжила Мэтью, — кто же мог так подло настроить этих душек-насекомых. Ну да, архитектор-неудачник…

— Чудовище, — рычал в отместку он.

— Но-но… Перебивать плохо.

— Ты от него не отличаешься.

— «Материя» тут не поможет, береги конечности.

Их шаги — грохот. Шуршащая неловкость, шарканье и последующий в тенях цокот. Грязная земля, камни, металл, колючими обломками впивающийся на пути.

Вот они: вновь железные ставни при искусственном свете. Комнатушка, заставляющая свернуться и утонуть в своих извилистых частях тела, зарыться, в надежде, что это убережёт от меча. Но палачея уходить не желала. На её лице не отражалось эмоций, хоть малость дающих предчувствие к дальнейшему.

— Чего тебе? — буркнул трёхглазый. Померкшая троица, как и у всех в этом куске мира, имела при себе лёгкие раздельные оттенки жёлтого, зелёного и синего. Там тонули чуть тёмные квадратные зрачки.

— Имя.

— Чьё?

— Мой вопрос не сменился, — Мэтью покрутила клинком. По шее монстра густо потекла голубоватая кровь.

— Ткущая меня так возненавидела?

— Ты той ещё тварью получился, — пожала плечами Айкисл на рычание. — Убийств она, миролюбивая создательница, не любит.

— Ничего не скажу я тебе, — он зарывался в щупальца.

Лампы изредка мигали, устроенные за стёклами на потолке и стенах. Они отбрасывали свет, заставляли бегать тени по телам живых. То, что было блеклым оттенком у Мэтью — являлось для монстра тёмной подводкой. Склонившись у её забинтованных ног, он не прятал свои части тела, грубо лишённые кусочков. Отломанные пальцы и шипы, если не вывернутые в обратную сторону; обрезанные щупальца, словно топором. Грубые костные наросты на голове, дарующие форму звёзд, также покрывались блеклыми трещинами. По телу скользило свечение ламп, открывая к взору следы проколов и вздутой кожи в ломаных растяжках-следах. Их покрывали голубым налётом капли, текущие с открытой для удара шеей, над которой, медленно буравя, держался клинок.

— Ладненько. Не, тут не важно. Я уже давненько задумываюсь о другом, — Айкисл увела взгляд в стену и положила руку на талию. Правая же всё давила на чужую шею мечом пуще. — Зачем же сбегающим отсюда скрываться здесь же? И подкармливать термитник. Братиков нашёл себе, сестричек, берегущих от «последовательности»?

Она следила за рычанием, ставшим глухим, сдавленным. Хмурилась и продолжала:

— Лиферанат тут нет. На планете. Противные рыбёхи… А вот Аисимата — та ещё лють. Поймали недавно. Рождённая от мести и в темноте… слишком дорогая оплата её комнаты в соседнем секторе. Везде свет, по глазам так противно бьёт. Камеры везде. Её не убить, м… «Карсинэл, дай мне завершить последовательность». Причуда с экзоскелетом и возрождением в материальную оболочку, желание вышивать тонкими руками по коже… в последний раз её передние лапы были широкими, совсем когтистыми, хвост был косичкой щупалец связан. Красота…

— Хватит! — подорвался тот. Он захрипел: клинок прошил его горло меж мышц, даря артериям возможность биться по стеклу. — Я не знаю имени. Только выгодный обмен информации. Ему нужны были диски звёздного мрамора. Я сказал, где они.

— Зачем? Цель?

— Понятия не имею.

— Ох-ох, — Мэтью поцокала языком, — какой ценой, Карси?

— Синего ключа, — пробурчал тот, избивая вьющимися конечностями стены темницы. — Тяжело создавать без макетов, а у Мегеры много лишних голов. У Мегеры много… недругов.

— М-м-м, наводку дали значит… Жизнь забрал чужую, свою подверг беде, а только месторасположение артефакта отдал. Хреновенько вышло. Информацию где достал?

— У пьяни в грязи за рыжими дверьми. Чужак.

— Чужак? — Айкисл склонила голову.

— Глаза фиолетовые.

— Ясненько… А ты там как?

— Позвали.

Прозрачный клинок плавно покинул тело, уводя за собою кровь слабым потоком. Это не летальное ранение, но его последствия отзывались болью по телу. Как от электричества конечности сжимались, тянулись к телу, старались закрыться.

Мэтью вскинула свободный меч, сбивая следы своей холодной жестокости, и обернулась к дверям. На полпути шум ещё остановил. Это бульканье, шипение как через мишуру, гневливые рыки:

— Знаешь, чем вы похожи? — Карсинэл рычал сдавлено из-за своей лапы, закрывшей большими когтями и подушечками ноющее горло. Морщился и дрожал, царапая шипами металл. — Вы не создающие. Не созидающие. Две половины одних бед. Правду молвят среди нас, что она вас не любила, а потому мертва.

Её взгляд вновь разил собеседника. Её ответ короток:

— Век тебе верить сине- и зеленоглазым.

— Исчадие Тьмы! — он вскинул лапой.

Голубая кровь покрыла лицо Мэтью. Небрежные брызги закрыли ей рот, перекрыли ноздри, заставив замереть и стиснуть зубы, сомкнуть губы.

Она метнулась прочь, унося свою тень, ударив на выходе по дверям. Ставни медленно скрипели, всё плотнее фиксируя замки за спиной Айкисл. Щёлкнул и меч, вонзившись в ножны.

Цокот приблизился. Мэтью исподлобья глянула на согнувшуюся Павлин, держащую в руках массивную книгу, а в крыльях, как в колыбели лебяжьей — подбитое тело Айкисл.

— Неприятно… — проговорила Павлин, косясь на клеть без окон. — Обычно последнее слово за тобой…

Тёмные глаза проследили за решительным шагом Мэтью. Она стеклянным лезвием пробила металлическую оболочку камеры с внешней стороны, вскрывая провода, а затем решительно разорвала их. За стенами послышался крик. В камере неистово по стенам забили конечности, перебивая мощный стук слабыми, и наоборот. Ругательства смешивались с мольбой открыть двери, а когти — с хрустом ломались.

— Это было освещение?

Мэтью кивнула. Тылом руки, бинтами, она бережно удаляла с лица следы крови. Плавно сбивала с носа, даря себе возможность вздохнуть спокойно. Она и ухом не повела на крики за стеной и в дальних коридорах. Только план и путь, в который она смотрит.

Шаги вперёд. Шарканье, за которым цокот.

Большим пальцем Мэтью провела по нижней губе, медленно и сильно давя. Это были попытки грязью сбить следы крови. Резкие выдохи через нос выбивали остатки жидкости. Она покосилась на шелест бумаги и скрип, когда Павлин вновь открывала книжку.

— Ну и что тут о «сумеречных» такого? — задалась Айкисл вопросом.

— Всё, что было известно тебе, сказано тобой… М, — большой коготь перелистнул страницу, — как и обычные опухоли, живут, переплетаются своими сосудами с мировыми потоками. Чуждые системы с прорехами, через которые можно сбежать…

— Ох ты ж… — дальше ею были произнесены ругательства, отражающие всё удивление от ситуации. Только Павлин не спешила этому верить.

— Что?

— Сбегать можно, значит?

— Потому я не полагаюсь только на информацию Организации, — Павлин увела всё внимание в артефакт, утонула взглядом, но не ушами, ловящими сдавленный смешок.

Подобных клетей, без окон, было достаточно на их пути. Там шуршание и возгласы проклятий на многих языках, если стены не предполагали звукоизоляцию. Оперённая поглядывала на двери, всеми возможными способами закрытые, сокрытые. Она розоватым языком пробовала воздух, понимая, как в сырости витает противная многим сладость.

Этот сектор проверяют редко, Павлин то помнит. Куда важнее был оберег созданий Междумирья по соседству. Туда охрана могла ещё являться, а здесь не видно даже окошек для еды. Хранят всех, кого ещё могут использовать, если не мучительно казнят. И, останавливаясь у одной из вспоротых дверей, тёмный взгляд окинул раскрытое помещение. Следы проколов по краям, да и направление кусков металла, как раны, говорили, что путь отсюда выбили изнутри, а снаружи уже старались шире раскрыть насекомые. Но внутри лежало тело, свежее в своей смерти. Ему было пару дней, но разложение, усиленное сыростью и спорами, дало коже сползти и разорваться, являя зеленоватые мышцы. Вытекшие глаза смотрели в сторону недавней возможности. Всё опухло.

Кроме одной руки. Она была скелетом. Желтоватым, но грязным, от которого оторвалось несколько фаланг. На костях следы зубов, клыков, похожих на те, которые блестели из-за сползших губ.

Павлин обернулась на смешок Мэтью, которая решила продолжить разговор, заметив, как её собеседница насмотрелась окружения. Она шла вперёд, ведя за собою оперённую, и ответила:

— Многие моменты пригодились бы…

— Пригодились бы Люмелле? — перебив, распушила Павлин перья. Её мандибулы ударились друг о дружку, отходя ото рта, дабы не мешать речи: — Ты сама фильтруешь то, что подаёшь этим созданиям, бегущим за владением порядка. Лишённые власти решают за властных, не понимая, на что ступают своими хрупкими лапками. Чего уж стоили проблемы, когда просочилась технология нашей памяти, которую мы так оберегали… Я… встречалась на одном пиру с рыжеглазым кузнецом, от власти владения чертежом пьяневшего.

— Тот, в чьём брюхе бездна?

— Нет… Не тот. Но сий стольких обращал в скотину, взращивая на убой ради сердец. Не должно цену на себе бить для разбора по кусочкам…

— Говорит мне плотоядная, — Мэтью изогнула брови. Она переглянулась с Павлин. Последняя встрепенулась:

— Я за естественный отбор!

— То-то вместо оружия книжку взяла.

В ответ Павлин закрыла свой артефакт, который доставала ещё на входе из кармана, дёрнула механизмы затворов, чтобы металлические изгибы обложки заплясали. Скрипнул корешок, резные зубы закрыли страницы. Нажатие — с краёв выдвинулись пики, резные и изящные, похожие на клыки. Павлин, косясь на Айкисл, демонстративно пару раз ударила воздух ранее сокрытым оружием. Мэтью, вскинув брови, медленно кивнула.

Архивария вернулась к тому, чтобы оттирать лицо от голубой крови. Тёмные следы красили её белоснежную кожу, словно она была холстом. Оттенки и акценты заменялись настоящей непростительной грязью.

Скрежет, щелчки. Книга возвращалась обратно в состояние того, чем была ранее. Павлин посматривала на тело той, которую несла на себе, щурилась на красные следы на белёсом лице, которые заменяли грязь, но совместно были сухими.

— Вот ты пишешь о нас, — тихо отзывалась Павлин, — уточняешь нашу мораль, столь неактуальную для этого мира. Нас ругают за диету… а у меня всегда были проблемы с гемоглобином. Будь и эта кровь такой, то я бы тебе помогла…

— Хах. Скучаешь.

— Да… очень.

— Эта книга, — кивнула Мэтью на предмет, — она из Первомира?

— Да, а значит, являясь артефактом, будет сильнее твоего меча. То, что древнее или равно по времени, будет способно на уничтожение иного, безусловно или в поединке, — и она заметила усмешку у Айкисл. — Мне тоже смешно, что твой клинок такой мощи может уничтожить древнейший резной осколок металла.

— Во Второмире тело Архонта умерщвляли тем, что вогнали в сердце его же рёбра. Древнее убьёт только древнее, безусловно или в поединке.

— И как?

— Ну, — Мэтью развела руками, — как видишь!

— Ах, точно… — Павлин скупо посмеялась и поправила рогатую голову на своих плечах. — Я не думала, что в разговоре вспомним Архонта.

— Большой кусок моей жизни откусил, к сожалению.

Тёмный взгляд ушёл от взгляда Айкисл, он плыл по помещениям, которые только сужались в один малый коридор. Очередная подобная схема, где впереди будет какая-нибудь арена. Конечно, она понимала, что громадных монстров не по таким коридорчикам за ручку водили, но отчаянно искала все следы на полу и стенах, шугаясь от прорезей на них от когтей.

— Моё молчание тебе важно, — ответила Мэтью.

— Почему?

— Не хочу тебя впутывать.

— Я и так лишнего послушала… но зачем я тут?..

— Потом, — Мэтью положила руку на рукоять. Прищурилась.

Айкисл глянула по сторонам и повела за собой спутницу. Ступеньки не были рады встречать гостий, и то взаимно, когда ноги по нескольку раз бились пальцами о них. Всё до одного относительно красивого балкона, открывающего виды на помещение, к которому они стремились с самого начала. Павлин наконец-то могла снять ношу с плеч: тело Айкисл плавно легло на плиту неподалёку от металлических перил. Книжечка в когтистых руках заплясала, скрывая углы и вооружённые узоры, чтобы потом лечь под голову пострадавшей.

— Что ты намерена тут найти?

— Хм… — Мэтью осмотрела своё более молодое тело и забрала у себя меч, который лентой красной обрамлён. — Пытаться услышать что-то новое.

— Это создание нас не любит, — Павлин затихала в каждом слове, переводя голос на шёпот. — Мы с ним не виделись с момента захвата… с обычной планеты.

— Ага, хреново… Повторим.

Айкисл в последний раз кинула взгляд на себя, затем на крылатую собеседницу. Твёрдым шуршащим шагом она пошла вниз, обратно по злобной дороге.

Шелест. Павлин села рядом с Мэтью, взглянула на неё. Взгляд туманился от тёплых высохших оттенков на коже. Оперённая склонилась над Мэтью, кончиком языка пробуя лишь воздух около раны. Затея в любом смысле ей бы обошлась дорого. Павлин выдохнула и когтями завела белые короткие локоны за длинные уши, освобождая лицо. Только тогда она заметила открытые голубые глаза. Павлин слабо улыбнулась, уводя взгляд прочь. Она выпрямилась.

Мандибулы прижались ко рту, скрывая его границы. Клычки забились и сокрылись в перьевом мехе лица. Язык неловко высунулся, пробуя весь спектр атмосферы на вкус. Столь же сыро, тяжело и грязно. В этих системах пещер, насилу перекованных в темницы, царил вечный петрикор с оттенком разложения.

Массивный долгий скрежет. С ним ворвался и поток воздуха, поднявший в себя сырость тяжкой туманной дымкой.

Павлин вверила внимание арене. Там, на которой были редкие балкончики, кроме занятого ею, созданные для безопасных наблюдений и допросов. Они небрежно и рассеяно обрамляли стены, но ныне не дарили внимание центру. Только Павлин, наблюдающая, как Мэтью идёт вперёд. За последней закрывались массивные двери, а она держала в зубах рукоять, увитую красной лентой. В её руках — пистолет, заряд которого она медленно проверяла, косясь на ставни напротив. Скрежет закрытий сопровождал её.

Айкисл посматривала на ожившие шестерёнки, давящие в себе корни и мицелий с каждым шагом. Они скрежетом тянули цепи, открывая комнату перед прибывшей. Неравномерно, резко, с остановками, но пары сантиметров открытой двери хватило, чтобы тёплый воздух рванул к центру. Он нёс за собою запах тления и солей, оседающих на языке.

Светящиеся камушки осыпались, лампы — мигали, теряющие части себя растения медленно затухали, но вспыхивали от прикосновений. По ним, усеявшим пол, ступали.

Щелчок готового оружия.

— Выползай уже! — прикрикнула Мэтью в темноту, откуда раздался протяжный мощный вдох. — Уборка помещений…

В ответ всем словам рычание и звон тяжёлых цепей.

Размеренный шаг, со своим циклом, где тяжёлый удар вёл за собою трещащий неравномерный звон. Оно тянуло в воздух сырую пыль, заставляло клубиться. Раз-два, раз-два, удар и звон.

Павлин встрепенулась и поднялась, вцепилась руками в перила. Это не было похоже на то, что они тогда ловили. Но свет проливал правду на хранящиеся в камерах куски: опавшая кожа, густой мех, разные кости — и всё тлеющее. За шагами создания тянулся гнилой суп, а по цепям ползла слизь, глухо хлюпая. Оковы были на белоснежных костях широких перепончатых лап. Высокие, длинные ноги существа, похожие своими локтями на руки. Ключицы держали изогнутые в виде боевого лука челюсти. От них тянулась темноватая аура, словно где-то было тающее пухлое тело.

— То есть… Где всё тело? То есть это из Междумирья? — Павлин повернулась в сторону Мэтью, лежащей рядом, да та только смотрела на арену пустыми глазами.

Затишье перед воем.

Ожидаемое чириканье разразилось перебойным стуком:

— Чего же ты ждёшь?! — открылись губы громадного рта. Эхо его слов несло с перегаром.

Две тёмные полосы, как черви покрытые смолой, схлопывались и раскрывались как можно шире. За зубчатыми челюстями зияла тьма. Серыми дисками на Айкисл смотрели забившееся под нёбом глаза.

Мэтью мягко улыбнулась. Она вытянула руку с пистолетом.

— Мечом повисла над душами Бледная Пустота, — эхом пронеслись воющие шлепки. — Госпожа костей тобою бы гордилась.

— Я лишь Тень из иных миров…

Выстрел. Яркий хлопок.

Голубое пламя озарило стену. Оно пожирало растения. Их пепел присоединялся к тяжёлой атмосфере, следующий за потоками движений. Пуля пролетела над линией губ.

Конечности с челюстями перебирали лапами, утягивали цепями за собой чужие останки. Тело убегало от каждой пули, выпущенной Мэтью. По кругу, обегая Айкисл.

Очередной выстрел. Окованная лапа подкосилась.

Создание провыло и дёрнуло конечностью. Фаланг не стало, оковы прошли сквозь голубой пламень. Рот открылся, взирая изнутри темнотой и глазами.

— Тебе ж не дали имя? — дёрнула головой Мэтью, желая раздраконить создание Междумирья. — Хочешь, назову? Для отчёта надо.

— У нас есть свои имена…

— Но мы-то не знакомы, — Мэтью с прищуром улыбнулась.

Следящая Павлин дёрнула ухом на ворчание. Она глянула на Мэтью, которая следила за собой на арене и щурилась. На момент её глаза закрылись.

Лязг цепей. Они соскользнули с пробитой лапы.

Со звоном они выбили из руки меч, а с глухим ударом — откинули Айкисл. Она кубарем прокатилась до стены. Рога столкнулись с жёсткими стенами, и это звоном отозвалось в черепной коробке. Ей помнился хруст.

Мэтью покачала головой, хмурясь. Она попыталась коснуться головы. Рука безвольно висела на плече. Айкисл выдохнула. Взглядом пробежалась по полу в поисках меча, но заметила несущуюся лапу.

Она юркнула под конечностью, едва касаясь мутной кожи рогами. Отпрыгнув — выстрелила, в этот раз попав. Лапа загорелась голубым. Раздался рокочущий вой. Эхо разодрало растительные обои толстых стен.

Выстрел. Тихий щелчок. Подозревая осечку, она выстрелила вновь. Повтор. Дальше пришлось убегать от цепей.

Они со звоном ударились о стены, становясь подобны камертону. С них медленно стекали следы органики.

— Да чтоб тебя!.. обсчиталась…

Хмурившись, Мэтью косилась на тёмную жабу, которая глотала свои едва целые частички. Время было, а в пистолете кончились патроны.

Исправлять беду одной рукой неудобно. Непрактично, когда другая рука без меча, а обе — в бинтах. Айкисл всё проводила механически, взглядом рыская по полу, пока не заметила родной блеск. Манипуляции, и пустой магазин полетел на пол. Хмыкнув, она взялась клыками за затвор, дёргая оружие дальше и отпуская. И, пока оно томилось средь белых клыков в чёрных дёснах, скрываемых за улыбкой от уха до уха, Мэтью ладонью уткнулась в плечо. Резкое движение, хруст. Боль прошлась электричеством по руке.

Уши дёрнулись. Долгий протяжный скрип наполнил комнаты. Громадные когти таранили пол, драли, вскрывали, впивались. Мэтью шикнула. Она вгоняла последний припасённый магазин.

Раздался хлюпающий вой. Айкисл обернулась. Пасть была открыта.

Мэтью вскинула руку, сдёрнув большим пальцем затвор. Череда выстрелов, направленных в темнеющую глотку. Один из взрывов пришёлся на глаз. Набирающий воздух визг.

Время звучало оседающей пылью и скрежетом металла.

Пистолет лёг в кобуру, закрылся щелчком. Некогда повреждённой рукой держась за рукоять сокрытого меча, Мэтью подбежала к обрамлённому лентой. Алая полоса легла на грязные бинты.

Свист. Мэтью обернулась, вскидывая крест-накрест мечи. Металлический обломок отрикошетил.

Айкисл опустила мечи и крутанула ими, сбивая грязь и дурную слякоть. Разводы медленно растворялись с каждой глухой каплей.

Чуть расставив для опоры ноги, согнувшись, она вцепилась в рукояти и обняла себя руками. Некогда опущенное лезвие медленно поднималось, смотря за спину. Острие уткнулось ей в бока талии.

Одним движением клинки прошили ей кожу. Треск бинтов утихал с краснеющим пятном. Дыхание встречалось со стеклянной преградой между рёбрами и толстой полосой кожи. Острия утыкались ей в подмышки. С каждым прерывистым вздохом по телу плясала боль. Широко раскрыв глаза, Мэтью смотрела вперёд.

Конечности жабы крепко держались за пол, а рот раскрылся. Там зияла пустота, догорал один глаз и слышался вой через ветер. Воронка, затягивающая в себя всё, что не прибито. Металл становился позвонками, а чужие останки — иными косточками. Корни заменяли сплетения мышц и нервов, вспухшая гниющая кожа — становилась кожей существа.

Мэтью рыкнула, раскрывая вовсю пасть. Мечи обоюдно разорвали кожу. Как крылья тянулись густые красные капли. Ими увито стеклянное оружие.

След Мэтью светился голубым. За потоком воздуха её пути следовали опадающие разрезанные бинты. Она рванула вперёд, раскрывая руки, впиваясь в рукояти.

Уворачиваясь от летящего за нею мусора, она скачками взбиралась по крепкой лапе. Каждый шаг сопровождался ударом меча, как крюком. Лапа превращалась в кровоточащее решето. Жаба сильнее хватала воздух ртом.

Белые пряди коротких волос беспощадно бились о лицо. Они и пыль терзали глаза. Третье веко от них закрылось.

Последний прыжок пришёлся на губы. Челюсти захлопнулись об пол. Вскинув над собой горящие клинки, Мэтью одним движением вбила их в неосязаемое тело.

Когда движение утихло, она освободила мечи. Дёрнула ими, сбивая горящую кровь на поверженную жабу. Выдохнув, Айкисл медленно вернула своё оружие в ножны, до щелчка.

Голубой пламень пожирал и тёмную ауру, и белые кости. Заимствованные куски тела начали опадать. По помещению проходило потрескивание, с запахом горения утягивая тлен. Мэтью оглянулась. Горело не только порождение Междумирья, но и арена, местами балкончики, которые она ранее потревожила выстрелами. Мэтью вскинула брови, подвигала нижней челюстью, которую потом закрыла. Её взгляд ушёл на пол, а в горле медленно выбивалась мелодия. Она считала секунды.

Долгожданный массивный скрип дверей, на который она не повернулась. Она знала, что это за цокот когтей озарил трещащее по швам помещение. Медленно, плавно, переставляя ноги по одной линии.

Одна рука за спиной, другая — держит берцовую кость, что покрыта линиями тонкими от клыков; кость, что размерами с его плечо и предплечье вместе взятые. Крылья идущего силуэта сложены, к телу прилегала мембрана, не мешая движению. Цокот затихал. Мандибулы медленно бегали по гладкому светлому трофею.

Покусав ещё пару раз, Архонт взглянул на Мэтью. Она явно тихо ругалась, осматриваясь.

— Как я понимаю, — сказал падальщик, — ради этого ты и подвергла себя избиению?

— Всегда нужны наблюдающие, если нужно существование, — Мэтью сплюнула. — Жаль, ключи тут дохлые.

Айкисл согнулась, опираясь ладонями о колени. Её одежда багровела, а при движении отрезанная кожа хлюпала. Нежные розовые части формы становились яркими и насыщенными, грубые голубые — чернели. Мэтью медленно выдохнула.

Резцами Архонт освободил кость от последнего маленького кусочка мяса и выбросил. Цокот когтей утопал в вязких шлепках. Его хвост осторожно гулял по полу, по которому он ступал к Мэтью. Она на него глянула. Он протянул ей пустой магазин, который она забрала и закрепила за поясом.

— Может, приобретёшь для себя патронташ, чтобы более так не страдать?

— Это другое. Плевать, в трусы запихну.

— Подумай хоть немного о себе, дорогая, хоть для моментов подобных.

— Ага, — Мэтью отрешённо кивнула.

Она выпрямилась. Позвонки хрустнули.

Свист в дверях. Они обернулись. Напротив стояли Айкисл и Павлин.

Мэтью взглянула на оружие с ленточкой, а затем метнула его в сторону дверей. Айкисл поймала меч и медленно завела в ножны. Она стояла ровно такой же, как и она позже — шатались от разных причин.

— Так что, — говорила молодая в неизвестное время, — повороты в одну сторону и безуспешно?

— Всё тщетно, — отвечала другая.

— Хреново.

Молодая покачала головой, а затем развернулась прочь, шатаясь, возвращаясь по старой протоптанной дорожке. За нею Павлин, перед тем бросив взгляд на Мэтью и Архонта. Она напоследок слабо помахала ладонью. Архонт ответил тем же.

Ставни медленно закрывали помещение.

Мэтью вздохнула:

— Надо бы расставить все точки над i…

— Хорошо, Икисл, — бодро отозвался падальщик. Архивария разразилась хохотом.

Она медленно прошлась к центру, к объёмным резным узорам, залитым гнилым бульоном. Пару раз правильно ударила по сокрытым чертам рисунка. Скрежет. Пол качнулся, как и всё помещение.

Арена поворачивалась, возвышалась. Всплеск. Архонт глянул по краям помещений. Зазоры открылись. Сейчас пол напоминал крышку банки, которая медленно крутилась. Растительные связи разрывались. Падальщик высунул язык, пробуя горечь сырой атмосферы на вкус. На удивление, чувствовались свежие нотки.

— Зачем ты тут была, ответишь мне?

— Ошибочка вышла. Надо было исправить.

Архонт встретился с ней взглядом, улыбаясь. Трещины губ вились червями:

— Зная тебя, я могу с великой уверенностью сказать, что именно твоё деяние ранее поспособствовало появлению Междумирского творения в стенах обычной клети.

— Хах, туше…

— Какой в этом смысл?

— Позже узнаешь.

— Интрига… Так тому и быть.

Пол медленно плыл вниз.

Перед глазами двух открылась широкая система неоформленных пещер, где пахло синтетикой от массивных рельс и манипуляторов. Лампы тусклые, редкие. Широкое эхо отражало потрескивание догорающего пламени. Пепел взлетал в воздух, когда отрывающиеся коренья с треском опадали с потолка и стен на уходящий вглубь пол.

И именно эта платформа, к которой летела с арены звонко гниль, освещала собою раздробленные своды. Протухшими реками следы терзаний со звоном покидали металл. Куда-то вниз, вглубь, что их эхо тихло. Воздух мягко и свежо сырел.

— Можешь мне рассказать о том, что ты хотела, но без ругательств?

— Последнее счастье отнимаешь. Пф. Короче, много деталей. Важным было просто сюда попасть, а остальные дела пришлись по пути. В «сумеречных» зонах нет чужих глаз, ушей… В этом секторе не особо дружат со слежкой, чтоб у индивидуумов в Организации жалость не проснулась. Тьфу… Но удобно.

— К делу?..

— Ну, понимаешь, я тебе не рада совсем.

— И потому ты меня, тебе родное создание, кроешь последними словами!

— Главная часть в психотерапии — это быть искренними в своих чувствах, — парировала Мэтью.

— Где ты этого набралась?

Она скупо посмеялась, поняв, к чему он клонит.

— К сути… часто жизнь складывается, что события должны произойти, им надо быть и всё. Как и тот златорогий нужен был тебе, то…

— Ты меня подкупила.

— Хм. Небольшой обмен…

— …между нами за Серп. Я знаю, Мета, зачем он тебе нужен.

— Будешь читать нотации?

— Отнюдь. Да только мой совет: если ничего не получится, то брось. Меня подобное почти погубило.

Айкисл тяжело выдохнула. Архонт не менялся, но прижимал уши и прикрывал за бледными кривыми ресницами глаза от потоков воздуха.

Скрипящие механизмы плавно выводили двух из центра к свободе, обдавая свежестью и равномерным лёгким теплом. Редкие потоки, как ленты, сплетались с сырыми. Стучат, подобно поездам на рельсах, прерываясь иногда на рваные звуки, словно что-то между ними застревало.

Архонт смотрел на Мэтью. То, как она держалась, сложив за спиной руки. Её бинты были грязными, кровавыми и изрезанными, а покидая её тело — горели голубым пламенем лишь из-за наличия там её крови. А униформа, за которую она ругала его с Павлин, была истерзана по краям и испачкана вовсю. Значок Организации не привлекал прежним блеском. Цельными оставались кобура и ножны.

Больше всего падальщик задерживал взгляд на лице Айкисл, которое светилось в оттенках голубеющего света пламени. Оно было кукольным. Таким безэмоциональным, с очень тонкими линиями от краёв губ к длинным ушам с широкими мочками. Большой нос, глубоко посаженные голубые глаза. Миниатюра, созданная без учёта живых черт, ныне облитая грязью и разными следами чужих страданий. Короткие волосы сбивались клоками в рогах, особенно две длинные пряди, обычно лежащие у неё за ушами и на плечах. Оно было как неживое.

Он смотрел на её профиль и мог поклясться, что дрожит она не из-за движения платформы или ветра.

— Долго тупить будешь? — и она могла играть роль хрупкого милого изваяния, пока не откроет рот. Во всех смыслах.

— Я буду дожидаться всех твоих ответов, и не важно, сколько потребуется на то времени.

— После твоих признаний.

— В чём же?

— Кусок кожи между ног не мешается?

Архонт закатил глаза, профырчал, стуча клыками о клыки. Он тряхнул ногой, заставляя перепонки максимально прижаться к телу, к ногам и хвосту. Ответил он коротко:

— Нет.

Она смеялась, подобно звону сдавленного колокола. А падальщик глухо рычал и старался не бить хвостом по полу, дабы не пачкать.

— Ты говоришь бросить. Но, Арх, я знаю, что такое — борьба с судьбой. И то, сколь она бесполезна. Борьба со временем и тем, что всё равно произойдёт. Всё предрешено, всегда, есть одновременно. Наличие выбора — иллюзия изменений, но правда в том, что любой из выборов предрешён. Выбор — полная хрень.

— Ты искала место от чужих глаз и ушей ведь не только для того, чтобы комментировать мою внешность?

— Месть за ругню, — она прищурилась, как довольная кошка, но только на лице не явилось морщинок, — диски, за которыми ты пришёл. Они нужны Организации и на таком уровне, на котором я не имею права вмешаться. Мне нужно было их забрать до тебя, чтобы события продолжали ход. По той же причине не могу отдать. Серп тоже не помог, и ты поспособствовал скрыть такую неудачу, ведь ты его вор. Правда, мило?

— Ты хочешь сказать, что разрываешь условность?

— Нет. Но я искренне не хочу тебя видеть после всего того, что было. Однако ты ещё будешь механическим божеством на сцене, я обещаю.

— Моя роль в обмен на диск? Ах, гордость моя, ты способна.

— Ах, Арх… Так хочется тебя послать, но для тебя это физиологически не имеет смысла.

— Манеры, Мета!

— Ага, щаз.

— Оленья дочь… Весь момент испортила.

Их лица осветил естественный свет звёзд, заставил щуриться. Чувств касался свежий и тёплый оттенок песка. Песчинки гнал живой ветер, носящий на себе отмершие осушённые лепестки.

Плита замерла. Механизмы их довели до выхода, выпустили из темниц. Ласка живых явлений заставляла шерсть опуститься. Казалось, отдых. Пески сохраняли давние следы пути к каменному столбу, на котором они остановились.

Архонт щурился. Тепло было странным, сильным, как бы режущим атмосферу.

— Ах, да, — заговорила Мэтью. Архонт не повернулся, чтобы заметить, как блеснули её глаза; он смотрел вверх.

— Что же у тебя на языке?

— Ну, ты ж в курсе, как хрен древний, что у «сумерек» бывают прорехи?

— Да, и…

Звон стекла и треск. Он резко обернулся. За прозрачными осколками реальности скрылись опадающие бинты.

Уши поднялись на звук двигателя. Архонт обернулся. «Игла» покидала атмосферу.

Стекло ярко захлопнулось у него за спиной.

Падальщик повторно обернулся, но встретился с пустотой рядом. Уши кошмарил вой удаляющегося с хлопком атмосферы двигателя. Звон стекла остался оттенками в подсознании.

Впереди раскрашивался зеленоватыми тонами лес, в тенях которого красовалось огромное тёмное тело. Его покрывала как испачканная пеплом чешуя.

Архонт медленно закрыл глаза.