Падальщик-Король

Глава 32. Гость аскета

Шелест листьев. Страниц шелест.

Звезда прошла путь по небосводу и собиралась скрыться за горами, пост свой покидая, отдавая самым дальним сёстрам. Ветра плавно гуляли, нежно двигая реку, разводами шаги свои отмечая.

Падальщик же отмечал ногой своё присутствие, да мычанием редким, пока на берегу лежал и думал, листая страницу за страницей. Хвостом воды избегал. Шерсть сложнее сушить там, где она гуще.

Воздух покидал его лёгкие через клыки, свистел. В свисте этом мысли. Последние страницы; красивая обложка хлопает по ним. Книга ложится рядом.

Мир похож. И то, что излагают, либо повторяют намеренно — сродни живому виду безобидному взять окрас ядовитый. Но могут схожести произойти случайно, как и вывод один, где перья и кожа приспособятся к полёту.

Времени много. Для некоторых одна жизнь для этого, для других это общее время, занятое репликацией своих черт.

Времени много. Миров много. Много разного, нередко схожего. Должно ли то касаться лишь выживания?

— И снова добрый рыцарь побеждает злого дракона, получая в награду принцессу, — молвит падальщик, взгляд к небу устремляя, а там звёзды себя проявляют, сияют. — Они никогда не поймут, что настоящий дракон — это рыцарь, в латах, чешую заменяющих. Что же до принцессы…

Вытянул он руку, когтём закрыв одну из звёзд. Далеко-далеко они, свет прошлого несут. И ответ, который знал только он.

Архонт нехотя поднялся, сел. Не убирал ног из воды, да смотрел, как потоки омывают, как отражение неба ломается о преграды и россыпь звёзд рябит.

Жидкость так частенько себя вела, встречая на пути что-либо. Архонт вспоминал о декадах звёздных ранее, когда он с Павлин покинул станцию, чтобы смотреть на звёзды ближе. На каком-то сером камне, чья пыль вздымалась от небрежного движения хвоста; то, что несётся через века, не встречая никакого сопротивления. И там они смотрели на туманности дальние и говорили. Держали в руках соразмерные себе бутыли, выливая вина ни во что. Нет притяжения такого, как на планетах; парили капли безобразные и медленно стремились упасть. Их ловили когти, чтоб привести к клыкам. Нет разницы между вином и кровью, когда похожи оттенки их.

«Это третий мир, а тебе вновь удалось занять верхушку пищевой цепи, — глухо что-то говорит Павлин. Скрежет в отражении тех слов даже в голове остался: — Неизменно».

«Если есть желание делать всё то, что в голову взбредёт, то лучше быть выше тех, кто в моменты промедления сожрёт», — отвечал Архонт.

«Если бы тебе не повезло кровь унаследовать, то мне пришлось бы занять трон. И что тогда?»

«Мои слова тогда бы обернулись песней, как и желали лёгкие мои вдохнуть во что-то жизнь. Но неужто выбора иного нет; лишь мы?»

«Тогда для них были лишь мы. Царский род остался совсем один, а у Солница должно быть два лика».

Архонт посмеялся на слова Павлин, но только мысли передали душевный рокот. Разлил ещё вина в пространстве и смотрел на танец капель. Не дождь это, не дождь. Не так красиво, как могло бы быть. Когда-то с неба на крылья стремились упасть кроваво-красные дожди цвета сока граната, да с привкусом металла.

«Правда не скучаешь по прошлому?» — вопрос бледнопёрого создания раздался в момент, когда совсем затих мир и они.

«Было б по чём…»

«Мне есть… — и руки Павлин вытянулись к звёздам. — Вернуть бы то время, вернуть моего металлического льва, моего механического дракона… Скучаю. Мы были безлогичны, никому не было до нас дела. Я, он и множество информации, так сильно требующей систематизации».

Архонт не ответил. Но в этот раз испил вина из горла.

Шелест трав. Из воспоминаний его выдернула змея. Рептилия воспринимала падальщика за что-то неживое, потому и проползла рядом с ним, через лапы и обвиваясь о них, держась так крепко. Склоняла голову к воде, чтобы жажду утолить. Двигалась едва, сжимая челюсти и разжимая, словно не пила — жевала.

Он не мешал. Вздохнул через клыки, свистя, гораздо позже, из-за чего рептилия сорвалась и метнулась в воду, переплывая на другой берег полоской, режущей гладь водную.

— Там нрав один, где ревность с жадностью порождают требования и обиду. Всегда история была лишь об одном сознании, которое слишком думает о себе и не допустит потому других.

Завершая монолог пустой поднялся он.

Осмотрелся. И, змее подобно, вытянул язык, чтобы ловить им вкусы, что в воздухе витают. Искать живое, чувствовать, понимать неодиночество. Вздох свистящий — тепло солёное. Он делает шаг навстречу, через травы, выходя на тропы, едва тронутые. Он следует за мошкарой, которая учуяла тепло.

Жизнь тут была, и связана она не только с самим лесом или его обитателями, а с более разумным в том числе, а с этим и более редким. И достаточно тихим, коль только в этот час запахи стали доноситься, коль звуки обходили стороной. Или то из-за реки, шума которой не стало меньше? Тропы, склоны, вновь поток. Кто-то ещё. Там, у берега, где камня мало, где песка с землёю больше, стоял живой. Завязавший подолы одежд, дабы не пачкать, смотрящий на воду, потоком живую. По колено в ней, набирает в ведро, ломая отражения звёзд на глади.

Вздох тяжёлый там перебивал едва ли журчание и плеск, особенно, когда смертный покидал место, унося с собою добытое, пропадая в тенях деревьев, находя один из путей куда-то вглубь. Прочь.

Падальщик вёл себя тихо. И не мог понять, заметили его или нет. Его пробрало любопытство и покалывающее ощущение чего-то нового, из-за чего дрогнули пальцы когтистых рук и крыльев. Затем дрогнуло ухо, уловившее что-то ещё; вероятно, мысли самого Архонта, спешащие впереди него.

Он ушёл во тьму, чтобы дождаться рассвета.

Чтобы ушли дальние звёзды с небосвода, чтобы главная и ближняя опять сияла и грела этот тихий мир. Светило мягкое, что более зелёное; как старая трава по сравнению с Солнцем с планеты третьей другой галактики, в опасном рукаве. Здесь тише, здесь меньше шанс погибели небесной.

И первые лучи пронзят небо, окрашивая тёмную синеву сначала цветом голубым, перетекая в розовый; и словно кровью, утонувшей в вате, станут облака. Лучи рассвета коснутся деревянной крыши небольшого дома, забегают пятнами, которые прорвались через листву, а следом попадут на фиолетовый глаз зверя, решившего следить свысока за жителем, который встаёт рано.

Шаги глухие. Открылись со скрипом двери. Так начинал свой день тот смертный, встречал, прикрыв глаза и принимая свет к себе, где был открыт для мира: лицо, шея и руки до локтя. Стоял так несколько минут, воздухом дыша. Нет, у него был точно распорядок дня. Вот, умылся той водой, которую набрал в ночи. Прошёлся ножницами по саду, где росли цветы да ягод всяких кусты: проверить для начала, целы ли они, нужно ль ветви отрезать умершие, серые, жёлтые среди цветущих и сияющих в зелени. Нежно пахнущих сладостью, а где-то рядом холодом колючим — вдохнуть как можно глубже, чтобы проснуться.

Скрип, плеск.

Он обернулся. Ведро упало, по дороге медленно катилось. Нет больше в нём воды, политыми оказались не те цветы.

Отшельник, поцокав языком, покачал немного головой. Ведро поставил на крыльцо, где ему место, а там вернулся он к тому, на чём остановился. Не страшен день один, ведь он не пекло; отшельник наберёт воды ещё потом.

В тенях дальних за ним падальщик следил, щуря хитро глаза.

Одинокий житель в тени лесов спрятанного дома позже двор свой в порядок приводил, сметая пыль, кося вокруг забора зелёно-бирюзовую траву, чтоб не пришлось теряться тем, кто по тропинке шёл. Он уходил вперёд, к тем указателям из дерева, что путь то к нему укажут, то к реке, то к городу большому. Да возвращаясь видел на пути траву, сокрывшую дорогу, хотя, казалось, он собрал её бечёвкой. Да нет, нить крепкая у ног его лежит, ветром слабым не уносимая, но шелест доносившая о травы и листву, которая в остриях своих уже подсохла.

Вздохнул отшельник, но взялся собирать покошенное вновь, шагами измеряя путь обратно, сгибая досадно ноющую спину.

Поодаль, в густоте растений нетронутых орудием изогнутым, лежал тот гость его, который всё не появлялся, скрывался, да хитро щурил хищные глаза.

Когда пришла вечерняя пора, то в дом вернувшийся отшельник принялся корзины разбирать, в которых фрукты да коренья из леса близкого к нему росли. Он вновь воды набрал в ведро, чтоб перелить в котёл да приготовить ужин. В шухлядках только в руки взял он вилку, а не нож. Нахмурился, задумчиво проверил каждый ящик, и каждый элемент был не на месте; где-то — там, где быть вовсе не должен.

Вздохнул отшельник, возвращая на места предметы, инструменты, вешая травы над столом, где место им, а не сушёным фруктам. Сидел, счищая корешки с плодов земли.

И под окном сидел Архонт, прижавшись к дому ухом и щуря острые зрачком глаза, что сияние давно как потеряли, чтоб не явить монстра-хозяина пред смертным существом.

Но не помешало всё то отшельнику, а потому он ужин свой горячий не пропустил. Держал в руках тарелку, руки грел, сидя на ступеньках на крыльце, смотрел на небо, думая своё, размышляя про день прошедший, думая о грядущем.

Затем помыл посуду, взял ведро, да к речке медленно ушёл, чтобы набрать на утро раннее воды для всех растений и цветов.

Перед сном он встал на колени перед алтарём из камня, небольшим. Зажёг свечи, что-то под их треск молвил, кому — не ясно. Нет имени богам тем, было "нечто", а, стало быть, что-то раннее из всех возможных вер.

И день спокойный был в другое утро.

Но в последующем рука его от двери ручки не нашла — он дерево ногтями поцарапал. Отшельник осмотрелся. Не так, зеркальной дверь была от той, какой он помнил. Не заколочена. Открылась. Да и скрип её привычный был.

Умыл лицо отшельник, растения решил проверить. Опешил: где была ягода зелёной — чёрной стала. Он думал, что пропала, да целая была, живая, какой способна только она быть. А куст напротив оказался синим, с теми плодами, которые и ожидал увидеть отшельник изначально. Стоял, чесал затылок и с растения в сей день ничего не взял. Проверил он их ветви, убирая омертвевшие, сухие.

— Аскет! — вдруг голос звонкий окликнул одичавшего из смертных, что даже падальщик немного забылся, чуть не показав своё сияние глаз в дальних тенях леса; голос знакомым был, но не узнал он ту, которая в одеждах была простых, в лицо сокрывшем капюшоне. Знакомый голос был в мелодии иной. Смотрел он в сторону её с любопытством куда большим того, которое отшельнику отдал.

— Тут я, наша неназванная гостья, — встречал её хозяин дома, поклонившись. И то было взаимно.

Повадки странные её, как сторонится того, к кому пришла. Но не с пустыми руками она к нему явилась — стремилась передать корзину с пищей; то содержание чувствовал Архонт вараньим языком, что уловил в запаха оттенках, доносимых ветром, мяса не жирного и приправ лёгких. А с этим под черепом его родился план очередной; и щурил он глаза, следя за ними.

Разговор двух не был длинным. Да и день, как оказалось, не короткий. Плыли по небу насыщенному облака неспешно, долго: на густую краску синих цветов там обронили белым и вели кистью большой, тяжёлой.

Был всё же тихим и привычным этот день для смертного, живущего от мира на краю. Был тихим вечер, пусть утро по нему прошлось небрежно. Что до другой души…

Шла она домой, держась за капюшон, чтоб ветер не унёс. Щурилась на пыль, на запахи цветения и шла вперёд, по тропам к указателям одним, другим. Не местная совсем, остановилась, чтобы взглянуть на тот, чьи символы о пути в город говорили.

Шелест. Оглянулась. Глаза цвета бирюзы, на мир взирающие взглядом дальним, отрешённым, смотрели то на источник шума, то куда-то сквозь. Взгляд холода был полон. Казались на лице, едва живом, стеклом.

Шуршание. Из-под покошенной травы вышел по виду кот, да с клювом. Смотрел, чуть щёлкал. Немного высоко мяукал и трещал, чирикал.

— М, всего-то ты… — глаза она прикрыла. Губ уголок легонечко поднялся, и вот узнал их падальщик, пусть липкости цветастой лишены. Тембр речи, мягкий, но ныне не притворный. И хмурость появилась на лице жизнью истощённом: — Взгляд… глаза у тебя палача. Сгинь! Брысь.

Не кричала, хоть говорила твёрдо. Рукой махнула в сторону клювоносящего кота, чтоб уходил, боялся. А он мяукал с треском, глазами цвета сливы не моргая, статно взирая.

Она шла, от себя каждый десяток шагов создание отгоняя, но всё же закрывала глаза на того, кто следовал за ней. До города, неспешно. Если то можно городом назвать, но не видом, а спокойной жизнью, простой. Стены домов из камня и из брёвен, кирпичей. Попроще были, чем могли б явиться, словно и не нужно привлекать к себе внимания миров иных да городов других, других материков, если только не быть такими же им.

Зверь с интересом гулял и изучал жилища, не следуя весь путь за той душой. Пока что. Куда важнее было сырой запах к себе привить, чтобы спокойнее смотрели звери из домов. Они внимательно следили, сидя на подоконниках между цветов, готовые в любой момент их сбить неосторожным движением хвоста. Щёлкали клювом. И он в ответ им, не пугая. Он слушал оперёнными ушами чужие речи про быт, про пищу, про всякие домашние дела, пока движением одежды мокрой из окна его не спугнули. Встряхнули. Повесили на верёвки сохнуть под теплом звезды, поправили цветы, потом закрыли ставни с узором странного цветка с острыми лепестками. Их там четыре было, совсем не симметричных. Или пять.

Улица за улицей и речи. Живые, но похожи все: о быте. Похожи как дома, что без узоров. Здесь центр — круг и кольца дорог для техники простой и для тележек, запряжённых рабочими животными иль скакунами, но редкими для эха был шум шагов когтей, копыт; или звон да стук колёс наперебой с гудками. Треск камня по камню отзовётся, когда его ногой случайно собьют, плясать заставят на пути своём.

Был шум ещё. Воды журчания, фонтана. Лапы коснутся плитки, мокрой, но не скользкой. Шершавым камень был, неровным, неудобным. Журчание, когда вода стекала по ступенькам. Плескались капли от порывов ветра, разбиваясь о края, о живых и о дорогу. Простой фонтан, что сырости дарил сполна и, верно, город рано утром пеленой тумана покрывал.

Возможно, тайны многие скрывал, но этого хватало существу, сокрывшего свою натуру во что-то осторожное для мира. Клюв не исключит его ухмылки, которая от головы наклона от кончика пойдёт до каждого уха. И взгляд его сосредоточенный на воду, что отразит сияние фиолета примерно также, как отражает звёзды неба или фонари, свечи-факелы у жителей; бликуя.

Тот план дождался воплощения в двух днях. Затем столько же ещё. Перевернёт пару корзин, проникнув в дом, одежду подерёт, чтобы потом…

— Аскет! — и кашель. Кто-то у забора замер. И видел отшельник, лицо водою только-только умывая, как костяшки на руках белели в хватке у говорящего.

— Утра, утра. Чего ты бледен, друг? — протёр аскет глаза.

— Тут… эти… твари иномирские шныряют!

— Кто-кто?

— Нечисть! — кулаком пристукнул по забору гость. И дёрнулся, когда боль в ответ пронзила. Ворчит, из ладони вытаскивая новые занозы.

— Да как же так?.. Проходи, расскажешь, — отшельник рукой к себе махнул, дверь отворяя. По плечу похлопал чуть, да в дом провёл.

На столе чай и напитки крепче, коль надо собеседнику для смелости в рассказе. Владелец дома сам того не пил, из терпкого ему варенья ягод лесов дальних достаточно.

Побледневший гость так выпил рюмку, две. Живее стали щёки, нос порозовел. Язык на месте был, а потому заели хлебом, чтоб не потерять совсем. Просопели, прокашлялись. Дрогнули, вздохнули.

— Так вот… Зверь нас кошмарить начал. Чудной, чужой. Совсем-совсем чужой, не здешний.

— Как выглядел?

— Хоть убей — не помню! — выругался тот. Один раз, второй. Затылок почесал, историю продолжив иль начав: — Это вообще того… Вчера было. Со мной. Иду, значит, к тебе с хлебом Инши, да тропа завела куда-то не туда. Нет, я по указателям же шёл! Тут же близко! Та же опушка леса, но без дома твоего. Блуждаю, темно. Гляжу — из тени смотрит что-то. Глаза там две пары сияли. Кружили, пропадали. Прыгали! С шорохом таким, скрипом. И ко мне навстречу! А мне ж страшно, к стыду скажу. Как труп стою. Окоченел.

С этими словами гость и выпил, хмурясь то на вкус, то на память свою.

— Высокий зверь. Как кот изогнулся, шипел, ко мне, ко мне бежал! Ну я и корзину бросил… Прочь, куда глаза глядят.

— А сегодня… — начинал отшельник, подталкивая дальше говорить.

— Ну не могу не прийти, не предупредить! Да без еды оставить.

— Ну что ты, — ни то успокоить решил, ни то осудить, — прокормить себя способен, тут не бойся. Ты лучше о себе подумай, о соседях. Ночами осторожнее сегодня. Я богам всем помолюсь, а они помогут.

Житель всё уговорить пытался того, что завелась опасность куда хлеще, ведь не просто так он, охотник, испугался. Отшельник не желающего уходить всё провожал, да наблюдал, что ноги гостя совсем его не держат. Пришлось вести до города, до дома, слушая все страхи у пьяного; видя, как шарахается тени своей или летящей мимо птицы, едва ли закрывшей маленькими крылышками звезду-светило.

Обратно путь пришёлся медленнее или дольше. Не спешил аскет домой. Всё, что за пределами города — его дом; или он гость. Из города того никто не знал, но всякие там его встречали едой, водой, и провожали с ними домой. Но тут он на пустые руки шёл обратно, дары оставив у дарящих. Он понимал, что есть будет не он, а его мысли и переживания; а их кормить негоже.

Под вечер заскрипели ставни и закрылись двери. Он как всегда замер в своём углу-молельне, шепча слова и зажигая свечи. Стекал неосторожно воск от жара огоньков, пачкая желтизной подставку, капая на пол и остывая, изваянию из камня подобным становясь, что, в некотором роде, рукотворно.

— Там не ответят, старания все зря, — раздалось за окном раскатом грома словно, но шёпотом.

Смертный не отвлёкся.

— Ты сотрясаешь эхом пустоту, в которой оно быть не может, — промолвил голос белым шумом для того.

Отшельник ничего не отвечал, прося об одном и том же постамент без ничего, чтобы затем заученные речи сменились благодарностью за всё.

— Глухи несуществующие боги к смертных существующим словам, — скрипящий голос продолжал. — Нет их, нет потому их глаз, чтобы узреть молящихся; нет их ушей, чтобы услышать речи; нет рук, чтобы ответить делом.

Аскет всё также проводил молитву. Он не смотрел в ту сторону, откуда раздавался этот голос. Он молельни белый камень протирал и в отражении заметил силуэт. Вздохнул, не повернувшись, не ответив.

Быть может, что тогда увидел бы в ночи сияние хищных глаз и громадную ладонь, что на стекло прямоугольного окна легла. Заметил бы улыбку-оскал.

Но пальцами он погасил фитиль каждой свечи, задумчиво смотря на след огня, который тёплой дымкой вверх стремился. Ответы для себя аскет нашёл.

Скрипнула дверь. Отшельник взял ведро, да к речке с ним пошёл. Во тьме, да по знакомому пути, где травы по колено расступались на два метра, не мешая опытному шагу. Он брёл и слышал следом поступь за спиной, тяжёлую и с треском, покуда всё ломалось той чужой ногой.

Привычно для себя отшельник закрепил одежд подолы, открывая ноги, ботинки снял да с ведром в реку вошёл. Дальше от берега, к течению, чтобы вода живее была, чище. Туда, где от песка осталась малость, где крупная галька с мхом подводным грозилась подвести.

Похоже на тот первый день, когда в своих страданиях моральных падальщик остановился, заслышав плеск воды, почуяв живую душу следом за другими. Заметил ли ещё тогда его этот смертный? Ответ легко можно узнать в любой момент, но это скучно. Отмычка для дверей чужого разума всегда в его когтях, готовая в мгновение проникнуть, вскрыть, истину отдать. А пока есть время — можно самому дождаться. Иль перейти черту.

Архонт прищурился хитро. Он выждал день, чтобы крылом принять тепло рассвета следующего утра.

То было поле вдалеке от дома одинокого, от города. Светило поднялось, едва-едва тепло. Светло — на десяток соток участок был, что повидал лезвие с утра заточенной косы. Отшельник взгляд на него кидал, щурясь под тенью дерева у края. Открыл флягу, воды выпил. Никак телом не реагировал на то, что над ним стало прохладнее, а под ним — темней.

Впервые с монстром всё-таки заговорил:

— Не надоело пакостить ещё?

— Нет, мне всё тут невозможно скучно, — Архонт ответил сразу же ему, склоняя голову, как любопытная сова или стервятник, приметивший добычу. Пушилась его грива, плясала во дыхании утреннего ветра, полного прохлады, влаги, серого пепла, с потоком уносимого куда-то.

— Займись тогда уж делом, — аскет ответил и протянул чудовищу лопату.

Падальщик растерянно молчал. Посмотрел. Но всё же инструмент, жизнь повидавший, он принял, взглядом отметив: слишком мал он для руки монстра, подобного ему.

И заскрипели кости.

День тяжёлый, давящий на плечи; палит и спину греет излишне звезда, которая являет миру день. Две тени в поле медленно гуляли, перебирая землю и копая. Вырывали как сорняк корни диких трав, освобождая место для культуры.

— Да нет, не так, — отшельник говорит чудовищу, затем показывает: как черенок правильно держать, как опускать лопату, как землю поднимать.

— Уж лучше землю неправильно копать, чем жить неправильно, — парировал Архонт, всё же вникая в суть сего процесса.

— Что говорит в тебе это: злоба или презрение?

— Не угадал, страдалец самовольный, — ушами дёрнув пару раз, гость надавил на полотно ногой когтистой. Да, внешне он немного изменился, бескрылым обратился, но оставался выше аскета, чтобы удобнее смотреть на смертное создание свысока.

Рядом мешки стояли, потрёпанные, с грязью прошлогодней. Отшельник доставал оттуда корнеплод, резал на части ножичком и в яму складывал. Затем всё это закапывал Архонт.

Час за часом, шаг за шагом. Светило постепенно скрывалось за облака, лучами тёплыми касаясь едва. Остывали следом поля, леса, тела, но воды долго сохранят тепло в своих течениях; беда, что далеко.

— Будет уж воля Их — взойдёт всё славно, — говорил аскет, взирая на труды свои и монстра.

— Нет никого из тех, кто обеспечит урожай тебе, несчастный смертный, — отметил падальщик, взгляд обронив в сторону говорящего. Он чувствовал себя как на арене, в дуэли, где выпады он наносил, где и уводил удар скорее он, но жажда боя постепенно угасала, покуда со стеной сражаться — веселья мало. — Надеяться ещё на них…

— Надеяться мне не мешает ничего, но это дел не отменяет, гость мой. Одно другому не мешает.

— Глас разума в тебе ещё не затих, хоть помехами теперь набит.

Отшельник улыбнулся. И это то, что падальщик не ждал, хоть и предполагал одним из шагов возможных от того, с кем беседу вёл.

Архонт взгляд кинул на поля. Тепла хватает, земли плодородной, но не только ими растения взойти готовы.

Темно, но ночи не бессветны. В ночи всегда сияет небо, в лоне которого созвездий множество скоплений. Сейчас же нет их — сокрытые они от глаз тяжёлой тучей, из-за которой может по началу голова трещать, подобно грому. Несомая на ветрах верхних, плывущая по небу и грохочущая зверем, безобразно. Сияла редко изнутри.

Шелест. И холод редкий каплями с небес укрыл траву и вспаханную землю.

Ветра несильно выли по земле, пока по ней гуляли; как звери, которые еды искали, голодом измученные вдоволь. Капля за каплей, морось в дождь переходящая. Гроза. Всё больше капля падала с небес, со временем так обещая ливнем стать.

Стоял аскет, держа на весу руку и собирая в ладонь так воду, щурясь. Рядом с ним всё также возвышался зверь, реакцию читая, словно книгу.

— То было моей волей, — монстр произнёс. — Так что теперь, отшельник, верящий в царей небес?

— Тебя я, гость мой, просил поля вскопать, а не дождя, — ответил он, улыбки с лица не убирая. С тем он забрал лопату и за собой позвал.

Остаток вечера, до ночи, они пробыли в доме. Гостем явным монстр был спокойным, хоть и на молитвы продолжал ворчать. И то, что пил он тому параллельно настой из трав и ягод — вовсе не мешало; ни телу, ни духу, покуда последнего не касалась совесть тяжёлыми когтистыми руками.

Руками, которые сжимали плод какого-то древа в воспоминаниях. Простой фрукт на первой попавшейся обитаемой планете, которую он с Павлин посетить решил после любования мирами издали. Увидеть ближе, да коснуться, чтобы на всех уровнях понять всю окружавшую пространство реальности; заполненность богатая среди пустот была — в ушке игольном кто-то разместил скульптуры.

Само существование в этом опасном во всех смыслах месте — уже чудо адаптации и естественного отбора; решение природы было грубым. На самой планете было уже достаточно уютно, чтобы мегафлора захватывала внутренности суши. Да и шумы, вещающие, что кроме ветра тут были живые души; вероятно, ещё не разумны, а потому пребывать тут будет проще — беззаботнее.

Тогда был вечер, а закат планеты напоминал о времени закате, когда на чёрном небе сияя стонал слабой звезды свет, и проносились рядом сгорающие в атмосфере астероиды; невидимые свечи, которые скинули с небес, как со стола, тянущие с собой огонь хвостом рыжим, жёлтым — они стремятся задеть лежащую рядом вещь и скрывающие большие окна шторы.

— Чей ход на сей час? — голос Павлин в этом мире разливался песней птичьей, а не говором простым. И это было ближе к её реальной песне, когда-то давно звучащей в давно забытой жизни.

— Меты, — немногословный дал ответ Архонт, эху пространства отдавая слово на мгновенья. Его взгляд скользнул на плод, надкушенный им же — там след остался рваный. И косточка белая смотрела изнутри, наталкивая на мысли о куда большей древности, а следом — потоком — на вердикт в вопросе: — Партию?

— Не откажусь.

Когти прочертили на земле клетки, ровно. Руны отпечатали линиям координаты, каждой давая уникальное название. В одну камень тёмный, в другую — светлый; их края прогрызены намеренно, чтобы обратить в куб и уткнуть во глубь твёрдой земли.

Что рядом было — фигурой обратится в их глазах, хоть не изменится на поле том. Жука хитин пустой здесь будет пешкой, которой позади советник да король — закон простой. Валун покрепче станет орудием осадным, лапка ящерицы — знак всадников и верных им скакунов. А хвост рептилии останется в зубах того, кто думает над первым ходом. Клыком кусая — совершает ход.

— С Мэтью ходы покажешь мне? — Павлин смеётся.

— С Мэтью играть — делать шаги фигурой последней на поле, да с глазами завязанными, а потому никакая игра не сравнится с той партией. Слишком много ждать придётся, чтобы фигуры легли подобно этому моменту.

Увы, но память о том пришлось на время отложить, ведь в мире настоящем нужно сменить своё отображение в глазах иных.

И потому днём роль для зверя изменилась. Причиной стала гостья аскета, зашедшая привычно, если можно было так назвать повтор того, что видел Архонт лишь раз второй в окне небольшом.

Уютно было в помещении том, что покидать лесные хоромы не стремился Архонт. Подумав малость — напоследок спрятал вилку в алтаре, за свечами; коль не заметят всего, то воск зальёт со временем её. А там пройдёт неделя может, год, да обнаружат пропажу в напоминании о том, кто посещал когда-то этот дом.

Гостья с аскетом говорила. Смотрела же не на него, а сквозь. Но взгляд потерянный её нашёл черту, за которую и зацепилась, которая её словно водой холодной облила: затихла, замерла. Отшельника она заставила так проснуться и спросить её о том, что вдруг произошло.

Она очнулась, сжалась. Шаг сделала назад, подальше от забора, когда в дверях падальщик встал, чуть прислонившись о косяк, глазами, свет потерявшими, взирая. Но цвет остался, хоть тёмный был, но в тенях узнаваемый. Зрачки его хоть и тонули там, в тени, во тьме, быть может и не дома, а души, но оставались острыми, как у змеи.

— М-монстр, — голос её дрогнул.

И вмешался голос третий к ним, Архонта:

— Сейчас я гость, любезная, подобная мне, гостья.

— В… Вы знаете вообще, кого привели сюда?! — её внимание ушло на аскета.

— Не думаю, что это для ушей его, — вот, падальщик уже был ближе. Коту ленивому подобно к скрипевшему забору прислонился и смотрел то на одну, то на другого. — Не следует пугать его такими россказнями.

Холод. При ясном дне, где свет не прятался за тучами, где лучи грели, касаясь тел. Холод. Подобный её взгляду в пустоту, но теперь и его глазам, пронзающим душу пристальным вниманием; и речь его подобная, похожая на оковы, заставляющая застыть — холод:

— Мы встретимся позже, при обстоятельствах иных, — монстр слабо улыбнулся, но стали видны во рту его зияющие острые клыки, — во времени позднем. Здесь, где река путь свой проходит, есть живописный выступ.

И речь эта текла, плавным течением горячим, несущим глыбы льда: громоздкие, холодные, являющие только небольшую часть правды. Это было очевидно всем троим, да и отшельнику, впервые ощущающему, что есть что-то ещё между гостящими у него. Хоть и стояли они по разные стороны, разделённые забором, но были похожи скрытностью в речах и одеждах. Тёмные фигуры в балахонах. Аскет чувствовал себя на процессии, посему нехотя оглядываясь. Хотя и был одет подобно.

Она приняла предложение, короткой фразой. Довольный результатом падальщик решил не мешать дальше общению. Пускай аскет пытался разузнать больше, но гостья оставалась немногословной. Её сбившаяся речь, её слова, попытки поправить одежду, которая лежит безо всяких проблем — всё больше в ней проявлялась та, которую он увидел в первый раз. Когда-то давно.

Только время относительно.

В тот час, когда отшельник распрощался с прибывшей, его внимание нашло Архонта, ныне сидящего перед цветущими кустами. Когти монстра куда более острый секатор, но прибегает к ним не чтобы отломить гнилую ветвь; в руках его, на кончиках пальцев, желтеющая ветка зеленела, а листья заполнялись здоровой синевой.

— Вы знакомы?

— Почти, — ответил монстр, не повернувшись. Цветение его манило куда больше вопросов смертного, но ответ продолжил: — В один ужасный день это случилось, и был он ужасным, ибо не хотелось мне быть тогда там.

— Молиться буду, чтобы с ней ничего не произошло.

— Толкаешь поступить меня назло, — мелькнула усмешка в голосе его. — Мало известно тебе о мире этом.

— Неужто такие мысли есть? — спросил аскет голосом ровным.

— Есть ли? Мне ведь за это ничего не будет, — пожал всеми плечами Архонт.

С того момента он покинул дом, и аскет его не видел, но знал, где найти ещё возможно. Всего-то ждать, когда лучи дневной звезды начнут тонуть за горизонтом, полных зубов-гор.

Знал он, где искать монстра. И знала, где искать его неназванная гостья, всё же пришедшая через старые деревья и густые молодые травы. Шла по памяти, по ощущениям и видя впереди, как цель, тень спины чудовища, из которого двумя пиками выходили сложенные крылья.

Но то лишь образ, который видели с одной из всех сторон. Может, что двуглавая белка по другой берег реки, сидящая на колючем дереве, видела, как падальщик держал в руках нить. И, если у зверька было хорошее зрение, то увидел бы, что нитью было плетение из трав, которое долго рассматривали; вероятно, всё своё ожидание, хмурясь.

Да, выражение на лице монстра изменилось, когда он услышал шаг, когда почувствовал движение в сторону его. Взор стал яснее, но морщин на лбу он не лишился окончательно. Только спрятал косу из трав куда-то внутрь балахона, у груди, дабы не мешало.

Взгляд его стал холодом для тех, кто были по ту сторону реки; с писком сбегали белки, и пара птиц, пугливо чирикая, улетели прочь, слившись после закатных бликов зелёных тёмным силуэтом в небе.

Два пальца дёрнулись на крыльях. Архонт немного повернулся, опуская конечности, которые держали б его в небе в лучшие из дней.

Повернулся, чтобы взгляд на прибывшую обратить. И поморщился, что щёки заплясали червями, показывая вид и стук клыков. И эта реакция заставила пришедшую ровнее встать, не прислоняясь к дереву, да на плечо накинуть балахон.

— Обычно вижу другую реакцию, — плавный и низкий голос её прервался на кашель, словно он был ей самой поперёк горла. Ах, дежавю. Вздох: — Что тебе надо?..

— Явно не… "этого", — если голос Архонта и мог казаться отвратительным или пугающим, так сейчас он был бурлящим этими чувствами, до края, и хрипящим от принесённого в сторону его оскорбления.

Неназванная сжала руки в кулаки, ногтями ладони царапая, не понимая происходящего и надеясь, что боль в чувства приведёт. Голос её, хоть и твёрд был, иногда вздрагивал:

— За молчание чего только не требуют! Особенно за совершённое тогда и…

— Я не совокупляюсь с тем, что ем! — перебил он, тыча в её сторону пальцем.

Этот ответ выбил из себя.

Возможно, ей бы и падать от отчаяния на колени и искать иного выхода, спасаясь. И ноги действительно дрожали, она то чувствовала. Но стояла. И смотрела холодно на него глазами пустыми.

— Самой от подобного к себе отношения не надоело?..

— А выбор? — она всё же опустила взгляд, уставшая от тяжести, которую и несла. — Я не жила иначе. Нас осталось после всего немного. Некоторые сбежали в другую сторону и я их не видела. Никого не видела. Пришёл отряд в чёрном с масками вместо лица. Меня забрали. И сюда. А теперь возвращается тот, с кем я последним общалась в тот день.

— Я лишь пролетал мимо, — произнёс Архонт, отвернувшись. Ему приятнее было смотреть в сторону реки, в которой рябили последние лучи заката; разрезали гладь плавники рыбьи. — Хотелось провести время в тишине, но не скучно. К несчастью, скука меня коснулась.

— Как вообще… — она хотела негодовать, но вспомнила слова ранее и едва слышно выдохнула.

— "Как вообще" — что? — усмехался он. — О, как я это переживаю, в отличии от тебя? Да, ответ быстро вспомнила, для меня все еда, просто мясо, за чьё самочувствие переживают только когда выращивают перед забоем.

— Как и они, — вполголоса донеслось от неё. — Одинаковые.

Усмешка монстра в этот раз была громче, да и утверждение его:

— Мне смысла нет тебя съедать — ничего я с этого не получу.

— Зачем тогда звал-то?

— Поговорить без посторонних ушей с одной странной — как мне показалось не зря — знакомой, — он вернул к ней внимание, пощёлкивая пальцами, коготь о коготь. Голос стал плавнее: — Прошло столько времени, изменилось и место встречи, но вселенная оказалась тесной, и мир вновь подкидывает встречу.

— Хотелось бы верить. Я не видела, что тогда было, но слышала крики, после которых бежала. Кровь веером и хруст. И всё. Если уж думал, что общие воспоминания имеются, — она от усталости прислонилась к дереву, сложила на груди руки, думая. Плечами дёрнула: — Ты кому-то мозги ломал. В голову залез и всё, там овощ.

— У меня стояли на пути, а надо было с кое-кем встречу провести.

— О, знаю, белопёрая. До того дня я долго гадала, почему её клиенты оставляют большие чаевые, но больше не возвращаются. Вы с ней..?

— Одного вида, — ответил падальщик. — Но настолько древние, что для выживания, для адаптации, сильно изменились. Пути разошлись, понимаешь ли, очень давно.

— А… Что за кольцо? — спросила вновь она. Он переспросил и тогда неназванная дополнила: — Ну, окольцован тогда кем?

— Это совершенно другая история, которая не касается смертных душ. Да и бессмертных, кстати, тоже.

И он улыбнулся.

Между ними гулял ветер, который будет холоднее реки, впитавшей тепло на протяжении дня. Ветер, который эту реку и гонит, да заставляет травы вторить ей, петь, стрекотать листьями тонкими о себе подобных.

— Мы так и не обменялись именами, — разорвал он речь природную. — Правда, в моём мире их и не говорят, прячут за прозвищами.

— А у меня его и нет-то, — парировала неназванная. — Может, было. Да и записали же как-то. А смысл? За монету я кто угодно.

— Хочешь сама выбрать его себе? — протянул свою песнь падальщик, смотря свысока, да и то из-за роста. Потому и склонился немного, зависая над ней куда сильнее, да протягивая руку, в которой плясали искры, трещащие фиолетовым.

— За сколько? — она подняла на него взгляд, чтобы глазами бездушными смотреть куда-то сквозь. За ним, за гривой его, за плечами — сияли звёзды далёкие. — У всего цена есть.

— У меня лишь одна потребность — утолить своё любопытство хочу. Так интересно узнать, на что потратили бы смертные свои силы, будь они безграничны.

— Убивать хочу, — ответила сразу, хмурясь и кидая этим на лицо тень. — За всё, что было. Что у меня отняли, что со мной сделали, что делали с другими… — и остановилась в потоке мыслей; и тень ушла. Чуть погодя ответ она не продолжала: — А месть… Что месть… Я же так никому не помогу…

Он сильнее нависал над нею. Он давил тенью своей, своим существом лишь нахождением рядом. Заслоняя небо прибивал к земле, но говорил о совершенно обратном.

И эта улыбка казалась ей куда более настоящей, не притворной, ведь клыки не скрывались за губами порезанными, а щёки, отошедшие от челюсти, замирали оторванными в воздухе, и небольшими кончиками плясали, блестели в свете звёзд, словно забившиеся в плоть паразиты.

Подобно молниям на пальцах — сияли глаза его. Светом фиолетовым. Цветом королевским, цветом мерзким.

— Я подумаю, — вердикт вынесла она, сделав шаг от него.

Тогда и он закрыл руку, убирая искры, да выпрямился, также удаляясь от неё. И пропел напоследок:

— Ты знаешь, где меня найти.

Это ощущение ожидания и чувство наставшего одиночества. И это чувство похоже на гуляющий в поле ветер, который ищет несуществующий выход, покуда и дверей нет поблизости.

Возможно, с этим чувством он и оставил Павлин. Увы, Архонт в действительности плохо понимал, насколько разошлись их пути, чтобы отразиться на восприятии мира. И разговоров приходилось мало, где поводом оказывалась лишь одна невоспитанная особа, ставшая у него на пути спустя века совместного шага.

Встречи рано или поздно должны завершиться. И тогда уходил в никуда он, царапая когтями землю, которая твёрже камня; следы бледные оставляя.

Его тогда окликнули.

— Ты всё ещё терпишь выходки создания рук звёздных, — возможно, что вопрос действительно терзал Павлин, коль не хотелось отпускать без ответа, коль вынуждало это сократить расстояние взмахом крыла. — Как долго это будет?

— Долго… — и улыбался он, задумавшись на этом слове. — Пусть только попробует забыться и проявить слабость, и тогда я буду гневаться.

— Мэтью намеренно злит тебя. Зачем-то…

— Нужна причина весомее, чтобы действительно задеть меня.

— Значит, что-то между вами есть? Договор? Сделка? — и шли перечисления, и на каждое предположение Павлин то в одну сторону голову склоняет, то в другую, перьями у ушей длинных шелестя; там появлялись узоры глаз, то открытых, то щурившихся.

— Люблю я её, — ответил он, смотря устало. И этот ответ вызвал у собеседницы в горле смех, а в глазах — дрожь растерянности.

— Не верю! Нет, не верю! — повторяет Павлин. — Безлогичное создание, были твои чувства запретны, но только к Солницу! Всегда, всегда только одно лико было!

Он не ответил. Щурился. И, возможно, когда потоки тяжести пространства сдвигали их перья, их шерсть — то принесли и выводы, из-за которых стало тише. Понимание, видящее перед собою тоску. Смеху не быть там.

— Значит… Единственной любовью истинной — безусловной…

На слова Павлин он тогда и не ответил. Как и не возразил.