Падальщик-Король

Глава 16. Тератома. Сцена I: Знамения

Лёгкий гул. Шум.

— Браво, Мэтью, — легко похлопал Архонт в спокойной обстановке. — А как всё начиналось? Ты прекрасно играла роль той, которая не хочет видеть, связываться со мной, чтобы я отстал от твоей важной персоны. Ох, всё это презрение в каждом слове, что таланту твоему завидую.

— Так почему играю-то? — парировала Айкисл, вскинув брови. — Мои чувства к тебе искренны.

— Маленькая забывшаяся монстрица, — усмехнулся он, и улыбка пополза по щекам.

— Говорит мне… как ты там звался, Громобьющий?

— Мой… сценический псевдоним, и даже не думай мне за него предъявлять. А касательно сцены… — он нахмурился. — Я там костюм свой оставил, что не хорошо…

— Не переживай, обязательно вернём его тебе.

— Ах, да…

— Когда-нибудь.

Тряхнуло.

Архонт оглянулся. Ериц, пилот «Иглы», что-то ворчал без голоса. Это больше походило на кряхтение недавно проснувшегося. Перед его глазами крупный монитор показывал, что происходит вокруг исследовательского корабля. Некоторые данные вызывали на его лице грубые гримасы, изредка видные, когда он поворачивался в профиль. Специфическая внешность однако сказывалась на восприятии — будет казаться, что он всегда ворчлив и груб, пока не придётся заметить действительно недовольное выражение или угрозу. Падальщику было, с чем сравнить.

Минуты полёта в пустом пространстве, набитом звёздами, потом — размытие от скачков. И вновь звёзды. Тогда и чувствуется перегруз, а корабль получает небольшую тряску. Эти детали соответствуют полётам с помощью «омнексов», — так называемых станций. Они контролировали перелёты из одной части системы в другую, строя коридоры, помогали не заблудиться и вызвать помощь, если требуется. То, что помогало преодолевать расстояния вместо миллиардов звёздных веков, однако, не давало точного времени от точки до точки. Перелёты могли занимать как несколько секунд, так и звёздные сутки… об этом и говорила частота прыжков.

Как и сейчас, через долгое ожидание тряска грозилась ударить клыками по языку Архонта при попытке заговорить. Ворчание на униформу, на трущие ремни сидений и поведение Мэтью пришлось отложить. Приоритетом стало дальнейшее наблюдение. И находились детали поинтереснее болтающихся проводков, так небрежно забытых в спешке Кенаи.

Рядом с Ерицом занимала второе кресло Павлин. Пилотирование явно не было её ролью, но всё могло случиться. Даже будучи порождением древней планеты, не так уж хочется каждый раз выковыривать из себя куски камней и металла, как и прочего космического мусора, лишь бы прожить ещё пару спокойных веков. А проклятое отсутствие сопротивления делает каждый кусочек в этом никаком пространстве опасным.

Павлин быстро реагировала на полунамёки Ерица касательно кнопок, рычагов и вводимых команд со своей стороны. В какой-то момент он подманил её жестом и показал цифры на мониторе. Её крылья напряглись.

Мэтью нахмурила брови.

До сего момента Айкисл разглядывала перед собой две абсолютно разные вещи: кобуру с пистолетом и простую красную ленточку. Потирала подбородок пока отвлеклась. Она взглянула на монитор и произнесла:

— Убери камеры. Оставь стекло.

Ериц на мгновение повернулся, затем кивнул. Он потянул рычаги, направив «Иглу» на очередной прыжок. Тряска.

Архонт прищурился, приподнял уши. Тряска стала мягче и не остановилась, а перешла в плавность.

Корабль был очень компактным по сравнению с другими моделями. Сиденья в нём настраивались, будь то их размеры или количество. Здесь антропоморфы, подобные Мэтью, могли бы уместиться в количестве десяти. А вот с двумя падальщиками шли проблемы от их хвостов и крыльев, самих их размеров — они прекрасно занимали места двух, если не трёх.

От вида отличались и ремни. Увы, то настраивалось лишь в процессе, а не заранее, потому плечам крыльев доставалось. Что же шло после того, как надоевшие путы ослабляют? Держаться за поручни и чужие кресла, ведь это не станция, имитирующая в полёте естественное притяжение. Тут всё работало не так славно, что, можно сказать, в половину силы. Шаги получались неуклюжими, тем более корабль словно метало. Так Архонт и добрёл до сидений пилотов, смотря, как и они, в экран, увитый чем-то бордовым.

Ериц набрал команду. Камеры отключились. Корабль, не теряя щитов, обнажил стекло.

Падальщик присвистнул. Павлин же вжалась в кресло как можно сильнее, напушив перья и заливая их цветами кресла, повторяя узоры, крапинки, копируя тени, как бы ремни сами лежали в воздухе, как и одежда. Алые глаза потемнели. Что Ериц? Закатил глаза.

Повело.

Мэтью ткнула Архонта в бок, он — послушно убрал крыло и пропустил её вперёд, к глазу.

Видимый хрусталик был больше корабля, был мутным, показывая таким зрачок. Такова и серая, чернеющая радужка, внутри которой виднелись прожилки, волнами складки, движимые, словно изнутри течениями. Склера едва светлела у этого омута. От него отходили капилляры, тряслись от каждого движения на светлеющем теле, походили на деревья и ветки, избиваемые ночами ветром. И это продолговатое тело темнело, чем дальше оно шло, с каждым метром всё меньше отражая свет, сливаясь с бесконечной пустотой.

Глаз наклонился, но он не поворачивался. Это сгрёбшее щупальце потянуло корабль. Повело.

Позади остался омнекс. Крестообразный металлический шпиль размером с карликовую планету был увит чёрными двигающимися путами. Щупальца перебирали корпус космических ворот, не давая технике контроля, отключая батареи, системы. Выключались маячки. Свечение медленно угасало в каждом кусочке корпуса, не подавая больше сигналов. Это тёмное пятно на карте.

Это был омут, в котором можно утонуть. Когда лежишь на кресле и смотришь на иглу, которая всё ближе к глазу, главное — не повернуться в сторону, чтобы не было больно. И здесь также встречал омут, но только что было перед ними, кто был перед ними — смотрели ли на них? Смотрели ль в них?.. Там было очень пусто, очень глубоко. Темно и мутно.

По стеклу постучал острый ноготь. Фаланга закрыла обзор.

Только свет внутри корабля что-то значил.

— Вашего ж… — серая ладонь ребром закрыла Мэтью рот. Архонт на неё сурово косился.

В следующую секунду он убрал руку, стоило ему почувствовать клыки. Он потирал на удивление ещё цельную кисть.

Айкисл покосилась на ленту в своих руках, потёрла её между бинтами пальцев, слушая шорох тканей. До тех пор, пока оттенок ленты не стал насыщеннее, как и её бинты, как и всё окружение. Тогда Мэтью подняла взгляд на глаз.

Тряхнуло.

Чернота отпустила корабль.

Ериц вернулся к панели и вырулил «Иглу», позволяя ей отдалиться от монстра. Он плавно преодолевал метр за метром, но словно ничего не менялось.

— Что это вообще… — едва подала голос Павлин.

— Наблюдатель, — скупо отозвалась Мэтью. — Четвёртый ранг, междумирье: звёздные паразиты. Редкость. Они держатся особняком от цивилизаций… хм.

Архонт не высказывался. Падальщик наблюдал за картиной, за тем, как явнее становилось отдаление Наблюдателя. На вытянутом громадном теле стали видны руки, два вида по две пары: крупные и поменьше. Крепкие плечи, от которых шли мышцы, утопающие в теле и за щупальцами. Бежевые, темнеющие, с острыми ногтями.

Глаз отвернулся. Корпус медленно развернулся, отталкиваясь от омнекса и освобождая от чёрных пут. Его купированные конечности пропали в темноте щупалец, как и он сам.

Космический мост подал сигнал «Игле». Омнекс вновь работал.

— Вот оно как… — хмыкнула Мэтью. Она кивнула Ерицу.

— Что «как»? — встрепенулась Павлин. Её перья побелели.

— Скорее всего, его прогнали. Ну и на зубок попробовали.

Павлин приподнялась и повернулась в сторону Мэтью, которая вернулась к своему креслу. Кроме того, что Айкисл вновь пристегнулась, она возвратилась к предыдущей дилемме, но, уже сделав выбор — привязывала красную ленту к рукояти своего меча, сокрытом в ножнах. И, судя по изгибу и форме ножен, то была катана или её подобие.

Мэтью подняла взгляд на Павлин и её немой вопрос. Она дала ответ:

— Бездны погрызли.

Стёкла закрылись. На экран вновь вывели картину с камер, а звёзды поплыли в разводах.

Лёгкий дальнейший гул сопровождал их. Переглядки случались редко, как и разговоры. Щелчки рычагов, клацанье кнопок, постукивание предметов, местами закреплённых. Свет, мерцающий от каждого прыжка, откидывающий тень на волосы, что стали чуть вольнее.

Но это всё было ради одной цели, одной системы, одной планеты, около которой технологии становились ключами к дверям. Место, куда не хотят прибывать те, кто связали свои судьбы с орудиями миров, секущих по краям светлых станков. Может то, что разрывает небеса в миг, стать хрупким пером, скребущем по бумаге? Решал всегда вопрос.

— Это ведь часть… мира? — с долгой паузой произнесла Павлин, всматриваясь в черты картинки. Двойная звезда, окружённая многими планетами. И одна большая с зеленоватой корочкой, которая разила… отсутствием.

— Нет, — отвечала Мэтью.

Айкисл взглянула на Архонта. Он тоже заметил в кривом отражении стен свои блекнувшие глаза, терявшие всякий блеск, свет, утратившие цвет. Падальщик не смотрел на Павлин, он смотрел на Мэтью. Но её радужка только слегка потемнела.

— Давно не видел, — сказал он ей. Она не ответила.

— Нет-нет-нет… Нет! — Павлин встряла в разговор. — Только не «сумеречные» области! Ты меня туда не затащишь!

— Ну… — Мэтью взглядом окинула всех, потом вернулась к Павлин, — наоборот.

Что было тяжелее? Возможно, этот лязг металлических ног, впившихся в землю и установивших корабль на самой высокой точке. Тут нет гор, других строений, только громадные выветренные столбы камня. И один из них был посадочной площадкой и единственным столь высоким столбом на этой планете. Он оформлен соответствующе, имел базу и станции для дозаправки. Да только тут никого не было. Никто не встречал. Запросом реагировала только программа.

Гул двигателей сменился на шелест ветра.

У Ерица не было привычки первым покидать корабль, но была другая, более вредная для чистых органиков. И ему было проще предаться самокрутке, наспех созданной во время очередной перепалки, нежели закупаться чем-то технологичным, хоть на запах табака Кенаи ругалась, сравнивая с тухлой рыбой. При ней и не курил. Что до него и его лёгких? Даже местами кибернетическое тело мало менял, за исключением вживлённых деталей в руке, которые он сейчас перепроверял. Проверял железные рельсы, пробившие слои кожи, креплённые к костям меж мышцами. Проверял, прерываясь на очередную затяжку и слушая вскрики, касающиеся всей этой затеи, из-за которой они на этой планете.

— Зачем, зачем, зачем, зачем, — повторяла Павлин, прибившись к расколотой земле. Её крылья распластались, её челюсти раскрывались и болтались, щёлкая в каждом повторяющемся слове. Это были вопли, дерущие горло.

— Что не так с этим местом? — покосился Архонт на начальницу бед. Мэтью усмехнулась, вскинув руки:

— Тюрьма для плохих чудовищ!

— Нет! — встряла Павлин. И как же этот голос хрипел: — Не так. Не только сумрак. Здесь всё, что Организация не аннигилировала!

— Ну, да, ну, не совсем, — повела рукой Мэтью. — Это не цель Люмеллы, как ты то не знаешь, то говорю, — обращалась Айкисл к Архонту, — Люмелла отслеживает всё, что порождается междумирьем из-за ошибок с ключами, а затем просто делает всю грязную работу вместо этих порождений. Без лишних жертв в отчётах и на репутации. Слишком у многих зацикл на «последовательности» появляется, — для убедительности она покрутила пальцем у виска.

— А ещё?.. — кивнул ей Архонт.

— Те, кто своими силами не справились, — закончила Мэтью. Она на мгновение прищурилась, топя взгляд в край между небом и землёй. — И ещё тварь без глаз, которые достали себе ключи. И правильно. Мне чо, гадать, с какими приколами ждут? Пусть они…

— Не смей сквернословить!

— Да завались!

Павлин вновь хрипло взвыла. Мэтью потёрла переносицу.

— Короче, — продолжила Айкисл без энтузиазма, — Организация не может справиться со всей этой хренью, будь то размеры или проблемы. Проще сюда кинуть. Много… знакомых. И тут есть очень много информации, которая нужна.

— Тогда ты сама можешь благородно пойти за этим, — парировал падальщик.

— А кто говорит, что эта информация нужна мне? — рикошетом улыбнулась она.

Она с лязгом частично вытащила меч из ножен, вновь затем вогнав. Оставила висеть за спиной на талии, на портупее. Её взгляд, гаснувший в сиянии до обычных цветов, встретил его, как и вскинутые белые брови, как и её речь:

— Тут пока стабильнее зиждутся миры, но не дальше. Последние минуты выбрать то, с чем пойдёшь.

— А для тебя весь мир подобен этим опухолям пространства? — посмеялся в ответ Архонт. Она хмыкнула.

Раздался крик. Хриплый. Рвущий воздух. Настолько громкий и чуждый, что даже пилот навёл пушку на источник.

Это был крик Павлин.

Белоснежное создание стояло перед ними, перепачканной рукой утирая кровь, текущую из глаз, с висков, из ушей. Глаза горели. А сама Павлин прерывисто и тяжело дышала, взмахивая на каждый хрип крыльями. И было видно в одном движении, в повороте, как горели в голове её золотые вставки. У них спекалась кровь, текущая к острым ушам.

Она смотрела на них, и все черты её скул становились ярче, чётче, виднее, подобно белым костям. Тенями была густая кровь, впадинами глазниц — её чернеющие глаза. Трясло. Трясло всё бесцветное тело, принявшее кровавые следы.

— Та-а-ак, — протянула Мэтью, обращаясь к отчаянной, — ты же не пытаешься тут ничего оживить?

— Нет!

— Планету?

— А если и пытаюсь, то что?! — шипя, она очередной раз утёрла тылом руки кровавые дорожки, лишь сильнее размазывая их по лицу и по конечности, роняя капли на платок и юбку. Сжавшись, она побила хвостом о землю. Смирившись, вытащила из пространственного кармана увесистую книгу. — Ваши проблемы! Пропадите, если так хотите, а я отсюда сбегу после вашей погибели…

— Договорились, — кивнула Мэтью.

Договорённости на этом не остановились. Падальщики оставили одежду, которая принадлежит Люмелле. Ериц остался с кораблём. Мэтью шла вперёд, к краю искусственной вершины, где ждали ступеньки.

Бледными пятнами две спускались вниз, туда, где их глаза больше не будут светиться. Под шарканье. То были бинты, трущие по камню, были и коготки, перелистывающие страницы. Тихий хрип, проявляемый в каждом вдохе, концентрирующийся над макушкой.

— Не нагнетай, — Мэтью сделала шаг вперёд, разрывая пространство между ними.

— А зачем меня сюда брать?..

— Надо.

— Я же ценила, — прокашлявшись, Павлин, низко хрипя, продолжила: — Я ценила то, что ты меня спасла, понимая обязанность в жизнь, что это — будущая дань в ответ на золотые оковы. Но, о, не сейчас…

— Не сейчас.

Съёжившись, Павлин притянула заветную книгу поближе к себе. Закрыла, рассматривая какое-то время застеклённую обложку с механическими вставками, скрипучими при открытии. Узор за узором, похожие на несущие надежды ветра. Такие же мощные, как и на этой планете, такие же воющие между каменных скал и несущие вверх с самой земли оторванные уставшие листья массивных древ. Желтеющие, облетевшие двух на пути к сердцу пустоты.

Их путь — лететь выше, как только это возможно. Уже бесполезно, не неся ничего, кроме подтверждений. В один момент они остановятся, ложась на когтистую серую руку существа, на них смотрящего.

Падальщик перевёл внимание на Ерица и получил от пилота тяжёлый взгляд презрения. Ответом он улыбнулся и расправил плечи сожранных крыльев. Потянулись кости, мышцы.

К обычным двум большим пальцам присоединись два меньших, на приличном расстоянии друг от друга, всё ещё грозясь когтями. Мизинец вытягивался, возвращая прежнюю длину крыла, становясь несущим пальцем, который завершился когтём. От плеч до пястей потянулся треугольником пропатагий. Показывала себя крепкая мембрана, когда основное крыло потянулось от своей кисти до стопы ноги. Последним в этом шуршаще-скрипящем театре вышел уропатагий, не забывая о хвосте, тревожа большой рудиментарный палец ног.

Крылья всегда были крупнее его самого, а сейчас тело терялось в полностью раскрытых конечностях. И он их сложил для того, чтобы стремительно спрыгнуть к столь далёкой земле.

Крылья медленно раскрывались, подхватывая воздух. Хвост и мизинцы манёвренного крыла направляли тело, наклоняли, плавно уводили в мягкое планирование вокруг каменной раздробленной скалы, избитой дорожками и пробоинами. Архонт видел двух, идущих в мирном темпе, анализирующих ситуацию. Он пролетел над ними под углом. Ругательства.

Ноги с непривычки ныли на тяжёлые потоки, ныли пальцы, хвост. Им приходилась в ношу не самая пневматизированная туша. Но Архонт не был тяжёлым, каким ожидается для его размеров. Он был изящным. Изящным чудовищем. Монстром с крепкими и всё ещё пластичными мышцами; с длинными ногами и хвостом; с вытянутым телом и удлинённой шеей. И руки, подобные когтистым готовым к удару лапам птиц, бережно хватали воздух, будучи опущенными вниз в полёте, а не прижатые к телу. Может, это походило и на насекомых, не всегда держащих лапы близко к телу. В целом, обтекаемости ему хватало.

Приземление же потребовало своих нюансов. Торможение не только ногами, но и руками, трущимися по песку, скачки вперёд и складывающиеся крылья пястью опирались о землю.

Архонт поднялся, отряхнулся, быстро похлопал ладонью о ладонь и медленно крыльями о воздух. Краем глаза он видел, что Мэтью и Павлин были поблизости.

Они не остановились. Вернее, не остановилась Мэтью, точно зная дорогу. Редкие леса, каменные вытянутые к звёздам скалы, всеми ветрами истёртый до крошек-пылинок песок — вполне живая планета, в которой, по коротким объяснениям Айкисл, было несколько камер. Трио же идти не далеко, к одной из систем пещер, где содержались чудовища от обычного мира: с ключом или несколькими. Они были достаточно сильны для глобальных преступлений, а убить их не могут или просто не хотят. И вернее для Организации последнее.

Это то, что Павлин помнила, знала, но где ещё не была и с подробностями её перья всё сильнее пушились, сливались с цветом камня, по которому они шли. С каждым шагом, с каждым моментом на этой планете она оглядывалась по сторонам, щурилась и старалась реже пропускать через лёгкие воздух.

Архонт молчал.

Настойчивое тепло уходило. Шествующих накрыла хладная тень. Впереди череда скал, по центру запертых титаническими по размерам воротами из металлов.

Здесь нет охраны. Лишь время от времени прилетают, пополняя клетки и забывая, откладывая дышащих живых в долгий ящик до поры. От того связи с ближайшей станцией почти нет, одна отладка, но всё открывается с одной карточки. С долгим лязгом.

Сыро.

— Миленько, — заключил Архонт, когда они провожали естественный свет за их спинами. Двери, закрываясь, скрипели. Троицу встречало искусственное тусклое освещение ламп и более естественное грибов, мхов и камней. — Как жаль, что мне нечего сказать более о месте этом. Нутро его пустое, да само оно ничего не значит в мирах. Ничего хорошего.

— Не хочу тут находиться, — отозвалась Павлин. Она посмотрела на Архонта, чтобы заметить на его лице усмешку. Затишье повисло над ней душащей тяжестью, придавливая к земле. И эта улыбка.

Он ответил:

— Помнишь время, где мы остались без надежды? Светили нам, в судьбе отчаяния души. Не говорить же нам теперь, не ждать, о том, чего сейчас не поминать на свете этом.

— Опять, — проворчала Мэтью. — Ты хоть понимаешь, что звучит оно хреново?

— Нет-нет! — встряла Павлин, в словах отдёргивая Айкисл. — Это хорошее плетение, на тристортонге звучит замечательно.

— Пф, — усмехнулась Мэтью в ответ, — на тристортонге оно звучит как плач бензопилы.

Павлин хлопнула крылом:

— Не смей о нас, держи себя в руках!

Они резко остановились. Грубый забинтованный палец Мэтью уткнулся в грудину Павлин. Взгляд её голубоватых глаз сверлили крылатую. Она заговорила очень тихо, но её речь отзывалась эхом в ушах:

— Я могу держать себя в руках.

Она убрала руку и вернулась к пути.

Архонт и Павлин переглянулись. Последняя тихо и с хрипотой поскрипела.

Шаги отзывались эхом, будь то цокот когтей или шарканье бинтов. Узкие высеченные коридоры сменялись обширными неровными залами, пробитыми, разносящими любой звук, посмевший появиться. Шорохи, шёпоты, шкрябанье маленьких палочек по стенам оканчивались режущими звуками.

Ровные коридоры реже проявляли себя. Их грубо сменяли неровности и дыры в стенах, разломанные в каждом миллиметре своего существования, всё чаще и чаще. Иногда встречались сломанные переключатели и истерзанные провода, но влияли только на свет, в областях тускнеющий. Пол тоже не был ровным всегда, зачастую представляя собою простую землю. Сырую, тёмную, но не плодородную. Она походила на месиво, жижу из воды и чего-то, напоминающего почву.

Мэтью остановилась перед тёмными пятнами на ровной поверхности. Села на корточки перед ними, склонила голову. Следы небольшие, но похожие, последовательные, симметричные.

Архонт навострил уши. Павлин сначала покосилась на него, а затем замерла, широко раскрыв глаза. Уши не были просто приподняты, они стали прямо-таки кроличьими в такую минуту. Для других сравнений они были недостаточно широки.

— А… что, так можно? — тряхнула она головой. Архонт нахмурился от вопроса, подзавис. Эти слова подарили долгие секунды ожидания прежде, чем падальщик ответил:

— Нет, наверное.

— Тогда…

Скрип.

Это крик какого-то существа. Существ. Много глаз сияло тем, что отражали в блеске свет. Раздроблено. Фасеточные.

Они выпрыгивали к прибывшим, выползали, выбегали, ярко крича. Тонкие лапы, широкие тела и скрипучая речь. Они раскрывали прозрачные крылья, заявляя права на территории. И ручки. Маленькие устойчивые ручки, которыми они держались за пол, потолок; ручки, в которых они держали острые неровные камни.

Мэтью положила кисть на рукоять, уже щёлкая мечом.

Всё разрешилось проще.

Перед ней прыгнул Архонт, встав на дыбы и завопив. Его шерсть, распушившись, добавляла тяжести внешности. Дышал через клыки, тяжело глотая воздух и рыкая на насекомых перед ними. Они толпились, скрипели. Он — вставал на ноги и раскрывал крылья. Возвышался над всеми.

Кого-то не убедило. Из толпы ринулась особь крупнее, с массивной головой и крупными жвалами. Создание прыгнуло на Архонта. Падальщик увернулся, в размахе уводя когтистую руку. Когти цепанули по хитину. Он повалил насекомое за собой на землю. Термит-переросток заскрипел. Жвало поломано, глаз треснул. Блеклая жижа капала на пол.

Насекомое уходило, шустро отползало, ища место для манёвра. Падальщик прыгнул следом, клацая челюстями. Термит отпрыгнул. В его тело вцепились вскинутые мандибулы. Они резко потянули насекомое в пасть. Острые клыки пробили естественную броню.

Падальщик не отводил взгляда от колонии. Он впивался челюстями в хитин и небрежно жевал, когда мандибулами лучше фиксировал треплющееся тело. Насекомое скрипело и ворочалось, пыталось развернуться и прокусить обидчика в ответ. Уже нечем.

А он смотрел на толпу. Смотрел и выпускал язык, которым обвивал хитиновое тело, как мог крепче. И дёргал. Дёргал и пилил зубами языка изломанную броню. Рычал, стоя на четырёх конечностях, бил хвостом о землю и расправлял крылья. И жевал, не отводя взгляда. Жевал.

Всё разрешилось проще.

Насекомые убегали. По-разному, то сразу, то постепенно и оглядываясь. Их размеры и образ жизни сказывался на то, чтобы не быть обычной колонией, готовой пожертвовать всем ради защиты гнезда. Метаболизм жертв не стоил.

Мэтью покосилась на того, кто с радостью чесал хитином зубы. Пальцами ног вдавливал отломанную голову в землю, а в руках держал тельце, которое жевал снаружи и рубил изнутри глухим прерывистым трением мандибул.

Падальщик совершенно не обращал внимания на то, что не один. Впивался крупными зубами своих челюстей в жёсткие края и разрывал на части, растягивая между головой и руками липкие тянущиеся органы. Пыхтел.

Мэтью осмотрелась и выдохнула:

— Надо идти.

— Угу, — пробурчал он, затем откинул от лица опустевшие останки, уткнулся мандибулами во внутренности и тянул всё, как из горшочка.

Прищурился. Темноватые глаза из-за белых ломаных ресниц проследили сначала за затихшей Павлин, затем за Мэтью. Архонт откинул бесполезную оболочку, проследовав за Айкисл. Он шёл рядом с ней, склонившись так, что грязные челюсти тряслись в её области обзора.

За двумя медленно поспевала Павлин.

Шарканье, цокот, звучание падающих камушков.

— Херовая попытка меня выбесить, — Мэтью покосилась на него. Он шикнул. Мандибулы спрятались за щеками.

— Всего-то нежно-мягко воздействую на нервы.

— Оу-у… — она нахмурилась. — В другой раз предупреди.

Свист. Острый камень хлипко хрустнул.

Архонт оглянулся. Какое-то насекомое решило отомстить. Падальщик кинулся в его сторону, рыча и клацая челюстями, но цель сбежала. Он громогласно прорычал вслед, разнося с тряской по пещерам эхо чудовищного ревнивого рёва, вызывающего лёгкую тряску. Мелкие камушки медленно катились по полу.

Архонт оглянулся. Мэтью стояла, чуть держась за голову. Висок грязно пробит. Айкисл тряхнула головой и пошла вперёд.

Через мгновение она рухнула.

Архонт закатил глаза, щёлкнул клыками и пошёл дальше, куда они стремились изначально. Куда-то вперёд по дороге. Шаг за шагом, с ярким цокотом, становящимся всё реже. Реже, тише, пока совсем не перестал подавать шума. Падальщик оглянулся.

Рядом с Айкисл на коленях сидела Павлин и тормошила её. Но взгляд Мэтью был пустым, он не менялся. Не менялся, когда и Архонт вновь появился перед ней. Не менялся, когда и крупные руки коснулись бледной шеи, более длинной, чем у других антропоморфов. Пульсируют артерии. Пустая голова, на виске которой чернела земля, красовавшаяся в приличной впадине.

Падальщик выдохнул. Он покосился на Павлин:

— Тебе известно, куда нам следует идти?

Павлин покачала головой.

Архонт шикнул. Он костяшками пальцев закрыл глаза Мэтью и коготками принялся счищать жирные следы земли. Острыми краями он снял тонкий слой кожи, открывая рану, позволяя крови покидать тесное пространство. Смотрел на красные густые капли.

Он медленно провёл руки под её коленями и лопатками, бережно, взяв на руки слишком лёгкое тело.

Теперь он вёл их вперёд. Он не обращал внимания на то, как часто капала кровь с головы Айкисл на землю, но старался держать её так, чтобы того случалось реже. Архонт и не оборачивался, проверяя, что со следами стало: он знал ответ на этот голубой свет.

— Она думает наперёд, — рублено заговорил он, когда они остановились на развилке. — Всегда. Она знает наперёд. Видит.

— Знаешь ли, — прохрипела Павлин, — я ныне сомневаюсь, а теперь и в твоей логике.

— Зря, — ответил он, прищурившись. Хвост его ходил из стороны в сторону. — Но у меня стойкое чувство, что я что-то забыл… Эти пути, эти двери, хм…

Падальщик склонил голову, темноватыми глазами изучая дальнейший путь. В голове складывалось, что это за пути, что за скалы, в которых кишат насекомые, но озвучивал Архонт другие мысли. Сейчас же им следовало предугадать логику той, которая молчит: две дороги, имеющие огни и равное значение. Обрамление коридоров отличалось. Один представлял собой осторожный путь, отшлифованный от всех неровностей и острых краёв. Глянуть дальше, то появлялась и дорожка, а на стенах больше цельных проводов и искусственного света.

Другой коридор сохранял свой растерзанный вид. Приблизившись к нему, стал уловим шум. Павлин сразу дала заднюю, скрывая крыльями спину. Другой падальщик отступил, чтобы была возможность развернуться.

Шкрябанье. Частое.

Грохот. Что-то билось о стены, пока неслось к ним. Оно чуяло кровь.

Нарастающий скрип двигался к ним. Архонт прижал обмякшее тело к себе. Опустил голову, готовя клыки и пряча под шеей белое изваяние. Раскрыл крылья, готовя когти. Хвост медленно полз из стороны в сторону, в ожидании. Черты уже мелькали. Очередное громадное насекомое.

Грохотом и яркой вспышкой раздался выстрел.

По инерции тело неслось вперёд, спотыкаясь в своих ногах. Туша рухнула, показывая разворошённую как изнутри голову. Тело прокатилось мимо падальщиков и остановилось в ногах Мэтью. Она перезаряжала пистолет и с безразличием покосилась на прикатившееся тело, горящее синим пламенем.

— Умницы, — вернула она оружие в кобуру, а затем кивнула на тело в руках Архонта, — а теперь верни моё.

Архонт закатил глаза, пробурчал и подкинул Айкисл в руки Мэтью. Она окинула себя взглядом, чуть поправляя руки, в которых удерживала себя. Мэтью покосилась на Павлин, которая собиралась с мыслями, но в последний момент отвернулась, тяжело выдыхая.

— Видите вот эту вот дорогу, откуда на вас налетели? — спросила Мэтью.

— Да! — сразу отозвалась Павлин. — Там явно опаснее! Потому туда мы точно…

— …идём, — Мэтью, обойдя дёргающуюся тушу, сделала шаг вперёд.

У неё больше ничего не спрашивали.

Были ли их встречи с кем-то ещё? Их обходили стороной за запахи смерти и вой. Их тени ползли по неровным стенам, искажались слабеющим освещением. Шаги, шуршащие и цокающие по камням, ударили по истерзанному металлу. Они оставляли на своём пути обрывки бинтов, следы когтей и капли крови, поднимающие в воздух запахи металла и горения.

Здесь виднелись куски хитина и без их влияния. Их изломали частично, но по важным местам, разрывая тела и ноги. Но насекомых, по телам которых они шли, опустошило время.

Сбоил свет. Разбиты двери, чей покой и уединение они нарушали. Их встречало тяжёлое дыхание и шаги, отзывающиеся звоном. Их перебивала сырость, которая концентрировалась на стенах холодной дымкой и капала на землистый пол, и на металл, звонко раскрываясь эхом.

Золотистые глаза едва сияли, принимая свет от редких ламп. Звучание оков менялось, их трясло, как и того, кого в них оковали: очередного монстра, жаждущего накинуться. Его остановили цепи, сдирающие горло. Обломки чешуек и кожи упали. Лапы с хрустом продавливали пустые тела насекомых.

Мэтью направилась дальше, кивнув и Павлин. Они шли по краю арены, в том радиусе, в котором до них не дотянутся, но на них и не смотрели. Они шли туда, где ждал ещё один коридор очередной клетки. Лишь напоследок, перед тем, как пропасть в тенях, она кинула многозначительный взгляд на Архонта, точно зная и подтверждая, что он остался. И он это видел. Она его оставляла.

Погасшие золотые глаза. Как много было в них… злости. Они этим горели, как и то тело, сопротивляющееся цепям не первый век. Грубые тонкие, крепкие руки тянулись к падальщику, с хрустом сжимая фаланги, обрамлённые когтями. Шуршание. Так близко…

— Так жаль, — медленно пропел Архонт, отодвигая от своего лица кривые массивные конечности того, кто крупнее его, — мне действительно надо было что-то взять с собою для такой встречи. Тут не ударить электричеством, а вот мечом… а, нет, лучше столовым прибором с тех мест, где я пробовал дорогое сладкое вино. Серебряная ложка или золотая вилка? Или… камень? Из тех мест, где напиток готовили из вишни.

С рыком золотая рука схватилась за серое запястье и потянула к центру. Когти не держались, не помогали, лишь драли землю, по которой падальщика тащили. О ноги бились пустые оболочки. Падальщик хлопал крыльями, но их мембраны разорвали другой рукой, забитой острой дорогой чешуёй. Кожа звенела как бумага, суставы выбивались как орехи. Серое тело чувствовало острые края камня и металла на грязной земле. Через мех пробивались песчинки, терзающие в движении кожу. Цеплялись лапки, шипы, хрустели от давления, мешали шерсти, небрежно вырывая серые клоки при движении.

Архонта рывком прибили к земле, но не ударили спиной оземь. Пригвоздили. Он не ответил. Изогнул брови, как в жалости к тому, кто завис над ним.

Он отодвигал от себя озлобленное золотое тело крыльями, которые ломали. Впивался руками в туловище и шею, стараясь выцарапать, но это пресекали чужие лапы. Длинные ноги драли когтями живот, но полуголем остановился лишь когда вытянутая стопа пустила когти к горлу.

— Ну и обиды… — медленно проговорил падальщик. В ответ глухой рык. На вытянутой морде, подобной местами лицу, были спереди зашиты плотью губы. Только края позволяли рычать и плеваться.

Отблески света давали картину над ним. Злобная тряска заставляла чешую сталкиваться и шуршать. Голова почти сливалась с шеей и плечами из-за этой злости, а ещё из-за парада больших чешуек, которые обрамляли её, были безобразной короной. Тело, которое могло быть ещё тоньше, от и до изуродовано беспорядочной чешуёй и кожными наростами, похожими на обломки камня, насильно вживлённого. На всём фоне хвост был едва подвижным обрубком, избивающим с хрустом землю и покоящиеся опустошённые панцири.

Архонт прищурился. Его хвост едва двигался, лишь уворачиваясь от ударов. Это предугадывали уши.

— А ведь ты мог летать, совсем недавно. Разве того стоила плата за длинный острый язык? — и, как случайно, Архонт попробовал воздух. Сыро. Кроваво. В тяжести его витала сладостная гниль.

Ему ответили рычанием, повиснув мордой над лицом, вдавливая в землю своим весом. Падальщик вскинул мандибулы, их клыками выцарапав глаза. И когда монстр отпрянул от него, то получил толчок ногами. Его откинули. Он повернулся и зарычал, но получил когтями по лицу. И эти когти открыли его пасть. И зубы.

Архонт стоял поодаль, отряхиваясь от грязи, от хитиновых лап. Он старался вправить крылья, чтобы зажили, сдирал с них разодранную мембрану. Его уши дёрнулись на голос. С трудом собралось одно должное ругательство:

— Ублюдок…

Архонт повернулся.

Он свысока смотрел на златорогого монстра. Падальщик мог стоять во весь свой рост, когда ящер от истощения опирался руками о землю. С его глазниц текла жидкость вперемешку с кровью и солью. Она текла к расцарапанным губам, похожим больше на ошмётки мяса без мышц. Ими едва ли что можно сказать. Тёмные от густой крови, красящие даже желтеющие клыки. Темнела от пятен шея, ключицы, получившие пробоины от когтей. Они были точны, чтобы принести боль, но не убить слишком рано.

— Подхалим бледной…

— Ах, печаль великая в том, кто я, не так ли? А ты вор, жалкий и простой, — Архонт коснулся когтями своих мандибул, снимая с них полупрозрачные ткани с золотыми кругами радужки. Пришлось отпрыгнуть от выпада. — Вот видишь до чего доводит тебя речь твоя грязная?

Златорогого вновь душили цепи. Он кряхтел и плевался.

— Сколько стоило продаться чудовищной драконице?

— И не продавался я; негоже мне в таком почтённом возрасте заниматься столь непотребным, низостным. Я не эволюционное отребье, чтобы промышлять подобным действом.

Рёв предшествовал удару. Архонт от него ушёл. Ушёл и от следующего за его цокотом когтей. Обходил цепи, в которых утопали золотые пальцы и хрустели.

— Это своего рода союз, — Архонт уходил от удара. — М… Синергия, симбиоз, — и вновь удар, взрывающий когтями землю. — Понимаешь ли, но, думаю, что нет: когда-нибудь всё начинает утомлять и всё так безразлично. Весь маскарад, эмоции, какое-то притворное величие. Вечно только чистое презрение, самое искреннее в этой жизни. Это ты понимаешь — тут моя уверенность тверда.

Хвост пробил землю, откидывая взмахом разбросанный раздробленный кем-то ранее металл. Но по следам когтей всё становилось очевидно.

— Тебя тут заперли на всё время, которого лишились мы?

— Молчать! — златорогий сплюнул и эти слова, и последующую кровь. Архонт поцокал языком.

— Ей так плевать на твою жизнь, ты ведь просто голем, но равносильно ей не плевать на то, что ты вор. У меня раскрываются все возможности. У меня её воля.

Архонт пожал плечами. Он знал, что его не видят, могут только слышать, а потому вёл своим голосом. Заставлял спотыкаться о цепи, до крови разбивать конечности о землю, когда острая чешуя выворачивалась и впивалась в носителя. Без нормального питания кости оказались слабее. Фаланги хрустели.

— Я лишён здесь своих любимых молний, к которым и так нечасто прибегаю… но электричество нас окружает. Даже твои убитые нервы прекрасны для моей игры, с которой я справляюсь.

Рычание, полное неразборчивых ругательств. Падальщик повернулся к нему, чтобы увидеть очередной прыжок, прерванный цепями. Связанные конечности в каждом движении сильнее душили носителя и тогда он, сдавшись, лёг. В звеньях обрамлённый. Изломанные руки прибило к телу, их когти ответно впивались.

— Те, кого оковали, недолго ведут себя строптиво, — поющий голос завис над ушами. — Ты так злостно уничтожал мои крылья. Много сил уйдёт, чтобы их вернуть, много энергии, которой рядом нет. Почти?..

Шок проходил, а с усталостью нахлынула боль. Душащая тяжесть была ещё одним камнем. Слова складывались в обиды, пропадающие в разодранных губах. Пульс отражался в ушах шустрым барабаном, с каждым ударом разнося в шуме боль. Чешуя вжималась в тело, показывая, что силуэт гораздо меньше того, который был. Ещё более хрупкий. Шуршания её всё меньше. Попытки выпутаться оборачивались против него, всё больше вгоняя в апатию. Из звуков только медленное и редкое дыхание, свистящее через клыки в ответ на порывистые глубокие вздохи. И очень странная, манящая песнь на мёртвом языке. Всё сильнее тянула ко дну.

Тонкие руки легли на лицо. Они казались холодными. Длинные пальцы, оканчивающиеся острыми когтями. Большие пальцы, лёгшие на скулы, так медленно поглаживающие. Хотелось вырваться, но они были последним лёгким, что находилось среди нарастающей агонии. Как и поющий голос, прозвучавший слишком близко и теперь понятно:

— Моих знаний хватает, как и скорости мышления; стоит мне захотеть, то принесу любую боль, нескончаемую, но не убивающую. Всё, что случится потом, решать предстоит не мне, да гореть в металле вечном неприятно и очень. А сейчас…

Затишье. Капала сгущающаяся вода. Дыхание повисло в воздухе. Эхо же приносило давно сказанные слова обратно, отражаясь в ушах. Чавканье. Скрип зубов, бьющих друг о друга. Стук.

Клыки, недавно выдравшие глаза, коснулись чешуйчатого лица. Грубые сегментированные губы, похожие на порезанные, скрывающие холодные крупные клыки — они были шилом для щеки, которой медленно касались.

— …я очень голоден.