Истинная для мужа - предателя (СИ)

Глава 80. Дракон

Я ворвался в холл, как буря. С огнём в жилах и льдом в груди.

— Где она?! — вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать. Голос прозвучал не по-человечески: низкий, хриплый, как драконий рык.

Джордан поднимался по лестнице, сжимая в руках пустой поднос. Дворецкий остановился. Замер. Его плечи опустились, будто он уже знал, что я приду. Что я взорвусь. Что я разнесу этот дом на щепки, если не найду ее рядом.

— Она уехала, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — К Ворринфельдам.

— Ты отпустил её? — Я шагнул ближе. Чешуя уже ползла по шее, горячая, как раскалённое железо. — Ты знал, что я запретил! Знал, что она слаба! Что каждый ей тяжело дается этот дар! Что она может умереть!

— Да, — ответил он спокойно. Слишком спокойно. — Но если бы я не отпустил… ей стало бы хуже. Не телом. Душой. Вы же знаете, господин… Совесть — самое жестокое оружие. Особенно у таких, как она. Она себе не простит, если по ее вине погибнет ребенок, а она ничего не сделает…

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Ты не имел права решать за меня.

— А вы — за неё? — дворецкий наконец поднял взгляд. В его глазах не было страха. Только усталость. И боль. — Вы заперли её, как птицу в клетке. А она… она не может не помогать. Это не выбор. Это её суть. Как у вас — защита. Как у меня — служба. Вы не можете её изменить. Только сломать.

Я замолчал. Потому что знал: он прав.

Но правда — это не оправдание. Это удар ножом в то место, где уже болит.

— Карета, — приказал я. — Сейчас же.

— Господин, вы не можете… — начал Джордан.

— Я могу. И я поеду. Если с ней что-то случится — я убью всех. Даже богов, которые осмелились дать ей такой дар и не дать силы вынести его цену!

Я сжимал кулак, вспоминая, моя рука скользила по ее обнаженному телу. И сейчас я чувствовал, что не должен был спать. Не должен был оставлять дверь открытой… Я должен был держать ее!

— Карета подана, - вздохнул Джордан.

Я застегнул камозол поверх порванной сорочки и бросился на улицу. Снег ударил в лицо, а я тут же запрыгнул в карету.

— К Ворренфельдам! - зарычал я.

“Надо было лететь… Но как тогда везти ее обратно. На улице холодно… Нет, все-таки карета - правильное решение!”, - думал я, глядя в окно.

Карета мчалась сквозь метель, будто сама чувствовала мою ярость. Ветер хлестал по окнам, снег царапал стекло, как когти. Я сидел, сжав челюсти, и смотрел, как мелькают деревья — чёрные, обнажённые, как кости.

Всё внутри горело. Не от гнева. От страха.

Она уехала. Одна. После того, как чуть не умерла, спасая чужого ребёнка. После того, как я… после того, как мы…

Я не хотел думать об этом. О том, как она лежала в моих руках, дрожащая, с мокрыми щеками и разорванной душой. О том, как я вошёл в неё — не как муж, а как зверь, который боится потерять последнее. Она не сказала «прощаю». Но и не ушла. Она прижалась ко мне. И это дало мне надежду. Надежду, что однажды она поднимет глаза, а я не увижу в них боли и обиды. Я увижу в них любовь…

Поместье Ворринфельдов встретило меня мёртвой тишиной. Ни света в окнах. Ни следов жизни. Только ветер, воющий в трубах, да чёрный герб над входом — ворон на фоне полумесяца.

Я ударил в дверь кулаком. Не постучал. Ударил — так, что древесина треснула.

Открыл бледный, дрожащий дворецкий. Его глаза расширились, когда он увидел меня на пороге.

— Герцог Остервальд… — прошептал он, пятясь назад.

— Где моя жена? — спросил я, не повышая голоса. Но в этом шёпоте - угроза.

— Я… я не знаю, — выдавил он. — Она приехала… но потом… исчезла. Мы не видели, куда она делась…

— Где хозяин?

Он опустил глаза. Молчал слишком долго.

— Хозяин… — наконец прошептал он, не поднимая глаз. — не пережил смерть дочери. Заперся в кабинете… и…

Голос его оборвался. Больше ничего не нужно было говорить.

— Хозяйка?

— В беспамятстве. Доктор говорит… она вряд ли очнется сегодня. Горе подкосило ее, - прошептал дворецкий, сжав кулаки. — Чем я еще могу вам помочь?

Я развернулся.

Снег хрустел под сапогами. Ветер бил в лицо, но я не чувствовал холода. Только пустоту. Она приехала сюда — и исчезла. Как в тот раз. Когда её похоронили заживо.