Истинная для мужа - предателя (СИ)

Глава 16. Дракон

Я не поверил.

Не мог поверить.

«Покойная» — это слово уже вошло в плоть и кровь. Оно звучало в каждом шаге по пустому коридору, в каждом взгляде слуг, в каждом лепестке лилии, что падал на каменный пол склепа. Оно уже стало частью меня. Могилой в моей душе, и тут эти слова: “Она жива!”.

Ноги сами понесли меня туда.

Вниз. В темноту семейного склепа, где редко покоятся. Туда, где я оставил её — мёртвой, тихой, наконец-то свободной от боли.

Я остановился у входа в склеп.

Снег хрустел под сапогами. Ветер нёс из склепа запах лилий — приторный, лживый, как похоронная речь, которую я сам приказал сочинить.

«Она мертва. Я видел, как её укладывали в гроб», — сказал я себе.

Но ноги уже несли меня вперёд.

Внутри — тьма и сырость. И запах воска, пыли… и чего-то живого.

Теплого. Я учуял этот запах.

Руки легли на плиту. Холодную. Тяжёлую. Намертво запечатанную.

И тогда я услышал её голос:

— Джордан! Я тут! Помоги мне сдвинуть крышку!

Голос — хриплый, почти звериный. Но её.

Я рванул плиту, видя ее, перепуганную, растрёпанную среди смятых цветов.

В этот момент внутри что-то дёрнулось, да с такой силой, словно собралось вывернуть мне грудную клетку. Я чувствовал рёв. Рёвёл дракон: “Моя! Она моя!”.

Я не мог понять, что происходит, как вдруг увидел на её шее золотую печать. Она проступила сквозь тонкую кожу, а я пытался сдержаться, чтобы не броситься и не обнять её.

— Вот! Я же говорил! — закричал Джордан, и в его голосе — не просто радость, а облегчение, граничащее с плачем. — Она жива! Жива!

“Жива!” — это слово ударило, как пульс в моей груди. И мир сузился до неё одной. До её взгляда, до её поворота головы, до её ладони, которая прикрыла золотой знак.

— Особый дар, — произнёс я, словно пытаясь осознать случившееся.

Дракон внутри рванул так, что я пошатнулся — не от слабости, а от того, что кровь закипела в жилах. Он рвался к ней, хотел обнять, прижать к себе, задыхаться ею, её телом, её запахом волос, её губами…

Она пыталась встать — и упала.

Платье, это проклятое, обвило её, как цепи, которые я сам надел, когда подписал приказ хоронить её «как положено».

— Ай! — вырвалось у неё.

Боль ударила мне в грудь, будто я сам ударился о камень.

Я схватил её за руки, за плечи — не чтобы поднять, а чтобы удержать. Чтобы убедиться, что она не исчезнет снова. Что это не сон, не галлюцинация, не кара за то, что я желал её смерти.

Но она вырвалась.

Резко. Яростно.

Жемчужины посыпались на пол — как слёзы, которые я не пролил.

— Убери свои руки! — прошипела она, и в этом голосе была не ненависть.

Была обида.