Час тьмы

Глава 8

Долли Дэвис стояла у кухонного окна с полотенцем в руках и смотрела на улицу. Через десять минут ей надо было выходить из своего маленького коттеджа в Мидхерсте и шагать в конец застроенной однотипными домами улицы к остановке автобуса, который, поплутав по окрестным деревушкам, в конце концов высадит ее у коттеджа Роузбэнк.

Она думала всю ночь и по-прежнему прокручивала в голове ту же мысль: можно ли доверять Люси Стэндиш? Мистер Майкл, похоже, ей доверяет. Он сообщил домработнице по телефону, что дал миссис Стэндиш ключи от дома и мастерской и разрешил приезжать в любой день. Хозяин довольно ясно попросил Долли не вмешиваться и не ставить под сомнение работу галеристки, а, наоборот, оказывать любую необходимую помощь. Поэтому Долли записала для Люси некоторые числа и факты, сидя предыдущим вечером над тетрадкой и тщательно составляя аккуратным почерком список дат, которые помнила, начиная с того дня, как Эви купила коттедж Роузбэнк. Домработнице предстояло перечислить на бумаге имена и адреса всех, кто, по ее мнению, мог помочь в сборе материала для книги, а также все известные ей подробности о семье. Мистер Майкл обещал сделать то же самое, но подчеркнул, что ей, скорее всего, известно об Эви гораздо больше, чем ему. Домработница понимала, что хозяин ей льстит, – не вчера родилась. Но, с другой стороны, он, по всей видимости, искренне рассчитывал на ее содействие.

Долли записала имена родителей Эви, ее бабушек и дедушек, название улицы в Лондоне, где художница жила до переезда в Роузбэнк, – номера дома пожилая женщина не помнила, – фамилии нескольких подруг Эви, которые приезжали навещать ее. Их адресов она не знала, но все, что помнила, занесла в тетрадку. А вот адрес Кристофера Марстона включать в список не стала. Пусть мистер Майк решает, хочет ли он рассказывать миссис Стэндиш об этой ветви своей семьи.

Наконец Долли отложила тетрадь и встала. Проклиная ревматизм, она с болью поднялась по узкой лестнице и вошла в маленькую запасную спальню под крышей. С тех пор как ее муж Рональд умер, она с удовольствием перебралась в эту комнату, которая так долго принадлежала ему. Он молча, как делал все остальное, переносил продолжительную болезнь и однажды ночью семь лет назад умер. Она нашла его, неподвижного и умиротворенного, только утром, когда тело уже остыло.

Выждав, как положено, год, Долли сложила вещи мужа в мешки, чтобы отдать в благотворительные магазины или старьевщикам, и перенесла часть своих пожитков в эту комнату, не спеша разложила их на свой вкус, а кроме того, перетащила сюда удобное кресло, стол и маленькую электрическую швейную машину, шкафы и лампу, чтобы можно было шить здесь, в собственных владениях. В одном из шкафов стояла картонная коробка. Старушка сняла ее с полки и села, поставив коробку на колени.

Как только Долли поняла замыслы Кристофера Марстона, грузовиками вывозившего личные вещи Эви из Роузбэнка, то спасла все, что могла. Удалось сберечь немного: дневники, спрятанные в комоде в спальне Эви, два небольших альбома с зарисовками и старый журнал для записей, лежавший под дневниками. Она взглянула на журнал и нахмурилась от разочарования: Долли думала, что он принадлежал Ральфу, но оказалось, в нем делал записи неизвестный ей человек. Тем не менее домработница сунула журнал в коробку и в тот же вечер, когда Кристофер с женой уехали, набив машину всеми ценными вещами, которые только можно было найти в доме, потихоньку вытащила коробку из коттеджа и отвезла домой на автобусе.

Старушка задумчиво пожевала губу. Что же делать? Она не хотела спрашивать совета у мистера Майкла: он разозлится, что она вообще вынесла вещи из дома. Но совесть верную домработницу не мучила, ведь все делалось ради Эви. Чутье подсказывало: хозяйке бы не понравилось, что кто-то, а тем более проблемный и грубый внук, роется в ее дневниках.

Долли бросила взгляд на часы и сняла фартук. Пора ехать. Подумать и принять решение можно в течение дня.

Когда ровно в девять Долли прибыла в коттедж, Люси уже была там. Домработница слегка насупилась, но, быстро оглядевшись, с удовлетворением отметила, что в доме ничего не тронуто и на кухне царит порядок. Пожилая женщина открыла шкаф под раковиной и достала тряпки и средства для уборки. В половине одиннадцатого она пойдет в мастерскую и принесет гостье чашку кофе. А до тех пор пусть Люси заботится об этикете: если она достаточно воспитанна, чтобы зайти и поздороваться, это будет говорить в ее пользу.

Тем утром, приехав в коттедж после бессонной ночи, Люси с трепетом открыла дверь мастерской. Она встала на пороге и оглядела разбросанные по полу кисти. Когда накануне банка упала, Люси не стала возвращаться, чтобы собрать инструменты, и заперла дверь. Садясь в машину, она с изумлением обнаружила, что руки у нее дрожат.

Люси сделала глубокий вдох, поставила сумки на пол и принялась поднимать разбросанное содержимое банки. Положила кисти на стол и, решительно подвинув их на середину, подальше от края, нервно оглядела помещение. Все выглядит так же, как вчера вечером. Или нет? Люси посмотрела на стопку коробок у стены: они как будто переставлены иначе. Она нахмурилась. Может, Долли приехала пораньше? Подойдя к стене, Люси сняла верхнюю коробку. Такой она не помнила. Сердце быстро застучало. Люси отнесла находку на стол, открыла верхние клапаны и позабыла обо всем на свете. Среди потертых картонных папок обнаружились две или три бледные копии писем Эви, сделанные через копирку. Текст был размазанным и нечетким, а местами слова отпечатались так слабо, что прочитать их не получалось. По-видимому, Эви использовала копирку слишком много раз, но все равно было понятно, что это письма, которые художница рассылала владельцам галерей и устроителям выставок с предложениями представить ее работы. У Люси захватило дух, когда она увидела названия различных картин, еще и еще; пару из них она узнала, но многие видела впервые. Это, вероятно, был список основных работ Лукас, посылаемых на выставки в музеи по всей стране. Наверху каждого письма указывались название организации и адрес получателя. Нашелся также перечень дат, охватывающих пятилетний срок, в течение которого проводились основные выставки работ Эвелин. Возможно, где-то в мастерской отыщутся и сами каталоги. О Долли Люси больше не думала. Она наткнулась на золотую жилу.

Примерно через час пришла домработница с подносом. Сегодня на нем стояла только одна чашка.

– Не хочу вам мешать, – холодно произнесла пожилая женщина.

Люси подняла глаза и посмотрела на часы: почти десять. Нужно было сразу заскочить в коттедж, чтобы поздороваться. Она неохотно отодвинула папки в сторону.

– Вы мне не мешаете, честное слово. Но вы не принесли чашку для себя. Давайте я сбегаю, чтобы мы выпили кофе вместе.

Долли с подозрением посмотрела на нее.

– Я думала, вы не заходите, потому что хотите остаться одна.

Люси помотала головой.

– Извините. Я тоже не хотела вам мешать. Вы, наверно, привыкли быть хозяйкой в доме, что ж я буду болтаться у вас под ногами. Но я бы с удовольствием с вами поговорила, когда у вас выдастся свободная минутка. Хочется услышать ваши воспоминания об Эви. Вы ведь с Майком единственные из моих знакомых, кто помнит ее, к тому же вы были так близки с ней. – Мысленно Люси отругала себя за то, что снова злит Долли. Она с улыбкой соскользнула с табурета. – Давайте я все-таки сбегаю за чашкой. Тут в кофейнике хватит на двоих. Пахнет, кстати, роскошно.

Долли, помедлив, кивнула.

– Нет, не надо, я сама принесу.

Вместе с чашкой она захватила и тарелку с печеньем.

Покидая коттедж в тот вечер, Люси увозила с собой блокнот, исписанный историями из жизни Эви, и тетрадь Долли, но так и не узнала о коробке с дневниками. Старая домработница все еще опасалась откровенничать.

Седьмого сентября Черчилль заявил, что вторжение неминуемо. Верховное командование наконец начало использовать кодовое слово «Кромвель»[10], и военнослужащих снабдили личным оружием и боеприпасами. На юге перекрыли дороги и укрепили береговую охрану. Все увольнительные отменили. Ральф звонил несколько раз домой, чтобы приободрить мать, но патрулирование велось теперь постоянно, летчики совершенно измотались, а отдыха не предвиделось. От Тони вестей не было.

Эви с детства хранила дневник под матрасом. Вряд ли мама стала бы обыскивать ее комнату, но девушка не хотела рисковать, особенно теперь, когда у нее появилась новая восхитительная тайна, целиком поглощавшая все ее мысли. Она была влюблена, безумно, умопомрачительно влюблена. Эви не могла выбросить Тони из головы ни на секунду, думала о нем каждый миг, когда днем работала на ферме, и ночью тоже мечтала о нем. Поэтому теперь места себе не находила от тревоги: они не виделись и не разговаривали три дня, хотя рано утром Эви приехала на велосипеде в Уэстгемпнетт и провела там весь день, слоняясь по полю и притворяясь, будто делает наброски. Хотя нет, она не притворялась, а действительно рисовала, но то и дело отвлекалась, надеясь, что Тони вот-вот появится. Местный врач признал его годным к полетам, и пилот снова вернулся в строй. Эскадрильи сражались почти без перерыва, приземляясь всего на несколько минут. Обеда не было, в разбросанных по полю бараках для летчиков накрывали чай, и дамы из Женской вспомогательной службы подкатывали свои фургоны прямо к пилотам, пока те ждали дозаправки самолетов. Эви дважды видела вдалеке Тони, и каждый раз он улыбался и махал ей, но оставался рядом с товарищами, и она понимала, что не следует отрывать его и привлекать к себе внимание.

Было почти шесть часов, когда на аэродром приехал Эдди. Оставив машину у ворот, он прошел мимо охраны.

– Эви! – Молодой человек встал позади нее и заглянул через плечо в альбом. Набросок был беглый, сфокусированный на фигуре Тони – его лицо выделялось среди других, чьи контуры были едва обозначены. Эдди промолчал. – Твоя мама попросила меня привезти тебя домой, – произнес он через некоторое время.

Эви не повернулась к нему и не поздоровалась.

– Ты задержалась, корова не доена, и Рейчел сказала, что сегодня ты ничего не делала по хозяйству. Она волнуется.

Эви насупилась.

– Я приеду, когда закончу тут.

– Нет, Эви, поедем сейчас. Уже поздно. – Эдди увидел, как патрульный направляется от ворот к нему, и издал недовольный стон. – Сейчас меня отчитают за то, что я приехал. Обеспечение безопасности на этом аэродроме никуда не годится. Нужно пожаловаться командованию, чтобы тебе запретили приезжать сюда.

Эви со скрытой угрозой во взгляде уставилась на него.

– Ты этого не сделаешь.

– Не хотелось бы. – Он вздохнул. Не было смысла злить ее еще больше, упоминая, как он относится к ее поездкам сюда с целью рисовать Тони. – Пойдем, Эви.

– Я потеряла счет времени. Меня не надо подвозить, я на велосипеде.

– Оставь его здесь. Ничего с ним не случится. На машине будет быстрее.

– Нет! – сердито крикнула Эви. – Я сама приеду, когда закончу.

Она не хотела говорить с Эдди. Не хотела его видеть. И жалела, что когда-то спала с ним. Если бы не его помощь в карьере, Эви бы попросила его уйти и не возвращаться. Как бы она ни относилась к нему раньше, это было ничто в сравнении с ее чувствами к Тони. Все ее тело тосковало по юному летчику. Ничего подобного с ней раньше не случалось: ее одолевало страстное желание. В противоположность этому, мысль о том, чтобы сесть в машину с Эдди, внезапно показалась отвратительной.

Эдди наклонился и взял у нее из рук альбом и карандаш.

– Ты поедешь сейчас, Эви. Я обещал твоей маме привезти тебя.

Девушка обернулась, и он строго взглянул на нее.

– Нет!

Едва сдерживая гнев, Эдди поднял руку с блокнотом, чтобы предупредить возражения.

– Ты вообще представляешь, как она волнуется, когда ты ездишь сюда? Здесь ты каждую минуту в опасности. Немцы бомбят аэродромы. Удивляюсь, что тебе вообще позволено находиться на военном объекте. Рейчел с ума сходит от беспокойства. Она ничего не говорит, потому что не хочет мешать тебе внести лепту в оборону страны, но ты должна хотя бы приезжать домой вовремя. Мало ей ежедневных волнений за Ральфа. – Он повел рукой в сторону облаков, над которыми кружили около дюжины самолетов, маленькие черные точки, внезапно устремившиеся к горизонту, когда приказ с земли послал их навстречу противнику.

Эви тяжело опустилась на старую бочку из-под топлива, которая стала ее любимым сиденьем.

– Извини. Об этом я не подумала.

Эдди улыбнулся ей.

– Ну, теперь-то ты поняла. Так что давай вернемся и избавим Рейчел от переживаний хотя бы за тебя. Ладно?

На следующий день Люси, трепеща от предвкушения, поехала в расположенную в десяти километрах деревню Чилверли, где когда-то находилась ферма Лукасов. Остановившись, чтобы заглянуть в карту, Люси свернула на узкую дорогу в дальнем конце и проехала еще несколько сотен метров к воротам. Там она припарковала машину и вышла. Перед ней был Бокс-Вуд – ферма родителей Эви, дом, где она жила в детстве и юности. Как и Ральф. Люси охватило волнение. Она чуть постояла на гравийной подъездной дорожке, изучая фасад. В горле внезапно встал ком. Симпатичный старинный фермерский дом угнездился в залитой солнечным золотом уютной котловине Даунса; верхние этажи с деревянным каркасом были выкрашены белой известкой, первый этаж из кирпича мягкого терракотового цвета от времени порос лишайником. Майк упоминал, что дом уже много лет отделен от прежних территорий и теперь может похвастаться только акром красивого сада с фруктовыми деревьями, но холмистые пастбища за садом все еще были населены овцами, как, вероятно, и во времена Эви, а поросшие короткой травой склоны тут и там усеивали рощицы. Фасад дома закрывал занавес из глициний, крыльцо украшали вазоны с геранями и пестрым плющом. Ласточки порхали над головой, оглашая окрестности тонким щебетом, наверняка тоже как при Эви.

Открылась дверь, и на крыльце появилась высокая стройная женщина.

– Люси Стэндиш?

Люси сделала глубокий вдох и улыбнулась. Подошла ближе и протянула руку.

– Миссис Чаппелл? Большое спасибо, что согласились принять меня.

Элизабет Чаппелл была старше, чем казалась на первый взгляд: ей скорее семьдесят, чем пятьдесят, догадалась Люси. Но тонкие кости и английский розовый цвет лица придавали ей сияние молодости, которое женщина, скорее всего, не растеряет и к восьмидесяти, и к девяноста годам. Гостья прошла следом за хозяйкой в просторную, изящно обставленную кухню и огляделась.

Элизабет улыбнулась.

– Типичная кухня на ферме, какой она и была, когда мы купили дом. Тут осталась жуткая свалка. Мы покупали ферму, конечно, не у Эвелин Лукас. После ее семьи у дома были еще как минимум два владельца, но мне хочется думать, что сейчас художница снова узнала бы его.

Люси осмотрела прямоугольную раковину, темно-зеленую плиту «Ага», шкафы для посуды ручной работы и про себя усомнилась, что Эви пришелся бы по душе такой интерьер. Судя по коттеджу Роузбэнк, художница не слишком ценила изящество в быту. Но с другой стороны, в те времена на кухне хозяйничала ее мать, а про Рейчел Лукас Люси совсем ничего не знала. Пока. В письмах о ней еще не упоминалось, так что о характере Рейчел Люси не могла даже догадываться. Удалось только выяснить имена родителей по небрежным замечаниям Майка и составленному Долли небольшому, но полезному списку.

Элизабет Чаппелл показала Люси дом, как агент по продаже недвижимости: провела полную экскурсию из комнаты в комнату и наконец поднялась вместе с гостьей на чердак.

– Как я поняла, здесь у Эвелин была мастерская, – объяснила она, когда они вошли. Сейчас в помещении под крышей располагалась детская игровая комната, на полу стояла модель железной дороги. – Внуки, – через плечо Люси сообщила хозяйка дома, – живут в Лондоне, но любят приезжать сюда. Целый день тут резвятся.

Люси улыбнулась.

– Можно себе представить. Очень приветливое место.

Где же тут Эвелин? Где отголоски, воспоминания, намеки на творческое прошлое? Потолочные балки все те же, но стены между крепкими опорами крыши бледно-голубые, пол отшлифован и покрыт золотистым лаком, а в слуховых окнах – новые деревянные рамы с элегантными металлическими шпингалетами.

– Дух Эви, случайно, не наведывается сюда? – осторожно поинтересовалась Люси. Или Ральфа, мысленно добавила она. Почему ее так и тянет спрашивать об этом у всех подряд? Она смягчила вопрос грустной улыбкой, давая понять, что шутит.

К ее изумлению, Элизабет кивнула, и лицо у нее внезапно напряглось от тревоги.

– Странно, что вы вдруг спросили. Нам часто приходит такое в голову. Иногда, представляете, слышатся шаги, а Джорджи, мой старший внук, когда ему было около семи, как-то сказал, что чувствует здесь запах красок. А вы не чувствуете? – Она задержала взгляд на Люси. – Нет. И я нет, но порой Джорджи утверждает, что пахнет очень отчетливо. Мы водили его в магазин художественных товаров, и он узнал запах масляной краски. Никто из нас не занимается живописью, поэтому мы не унюхали бы здесь краски, да и в доме недавно был ремонт, но все равно краска для стен пахнет не так, как масляные краски для рисования.

Люси почувствовала тревожный толчок под ложечкой.

– Никто не испугался? – с опаской спросила она.

Элизабет ответила не сразу.

– Нет, запах нас не пугает. – Элизабет поднесла руку к бусам, надетым поверх хлопкового джемпера, и нервно стала крутить их. Она отошла от гостьи и встала около игрушечных железнодорожных путей, словно прогрузившись в свои мысли. – Я часто бываю здесь одна, – произнесла она наконец. – Муж много путешествует. – Она замолчала, словно пожалела о своей болтливости.

Люси замялась.

– Мой муж умер несколько месяцев назад, – призналась она. – Мне известно, что такое одиночество.

– Господи, сочувствую вам. – Элизабет взглянула на нее, словно увидела в первый раз. – Значит, вы меня понимаете. Муж собирался выйти на пенсию, но его фирма дает советы по приобретению недвижимости за границей, и… – Она неуверенно помолчала и тихо продолжила: – Ночью мне иногда мерещится, что я слышу голоса. Дом слишком велик для одного человека. – Она смущенно улыбнулась. – Если приезжают мои родные: дочь, дети, их собаки, – он оживает, становится приветливым к нам. Но когда я остаюсь одна, мне чудится, что ферма все еще принадлежит Лукасам. Здесь ведь жили многие поколения их семьи.

Люси остолбенела.

– Но вы ведь сказали, что после них здесь поселились другие люди, – проговорила она после паузы.

– Да, сменилось несколько владельцев. – Элизабет покачала головой. – Но это не они. Вы знаете, что брат Эви погиб во время Битвы за Британию? В местной церкви ему посвящена памятная доска. Думаю, его мать сошла с ума от горя.

Люси затаила дыхание, в ужасе глядя на миссис Чаппелл и вслушиваясь в странную тишину вокруг.

– Я слышу, как она плачет, – почти шепотом произнесла Элизабет. – Убеждаю себя, что это ветер гуляет в трубах или сова кричит в ночи, но ничего подобного. Я слышу Рейчел. Порой мне кажется, я этого не вынесу. – Она грустно улыбнулась. – Извините, дорогая. Вы, наверно, думаете, что я тронулась умом.

– А откуда вы знаете, что это Рейчел? – спросила наконец Люси сиплым голосом.

– Знаю, и все, – еле слышно ответила Элизабет и задрожала. – Давайте спустимся на кухню. Вы не возражаете? Я заварю чаю. Потом вам надо посмотреть дворовые постройки. – Внезапно голос у нее окреп. – Во времена Эви это были служебные сооружения фермы, и я думаю, они изменились намного меньше, чем дом. Собственно, сомневаюсь, что они вообще изменились за последние несколько сотен лет. Земля сейчас принадлежит огромной компании. Управляющий фермой живет в поместье на другом конце Чичестера.

Люси спустилась следом за хозяйкой дома по лестнице. Пока они ждали, когда на плите закипит чайник, Элизабет исчезла в старомодной кладовке, чтобы поискать печенье, и Люси огляделась вокруг. Она невольно прислушивалась, боясь услышать плач Рейчел.

Кухня выглядела безупречно чистой. У дома стояла только одна машина – красивый новенький «мини». Было очевидно, что муж Элизабет уехал в очередную командировку. Женщина жила одна в доме, где компанию ей составляли лишь призраки прошлого.

Люси подняла глаза. Хозяйка поставила перед ней тарелку с печеньем.

– А в деревне кто-нибудь помнит Лукасов? – спросила гостья, пытаясь переменить настроение беседы.

Элизабет отрицательно покачала головой.

– Вряд ли. Не знаю. Честно говоря, мы теперь мало общаемся с местными. – Она сняла с полки заварной чайник и поставила его на плиту, чтобы подогреть.

– Но ваши родные приезжают вас навестить? – Люси сразу же пожалела о своих словах, догадавшись, каким будет ответ.

– Раньше приезжали постоянно. Но сейчас у них другие проблемы. Дети выросли в городе, им сельская жизнь неинтересна. Они хотят проводить каникулы за границей с друзьями. Знаете, как это бывает. – Элизабет взяла печенье, разломила его пополам, рассыпав крошки по сосновому столу, и отложила, не попробовав. Видимо, она даже не заметила своего странного поведения. – В былые времена я могла бы предложить вам домашнее печенье. Теперь уже нет. Какой смысл печь для себя? Я, конечно, готовлю на деревенские праздники. Вношу свою лепту, но даже эту традицию сейчас перехватили молодые семьи. Юные матери такие расторопные, такие властные. – Она тихо засмеялась. – Любят устанавливать свои порядки.

Люси сочувствовала ей всем сердцем.

Чайник у них за спиной засвистел. Элизабет резко встала и подошла к плите. Заварив чай, она вернулась к столу.

– Вот, моя дорогая. Простите, вы, наверно, считаете меня жалкой. Пейте и пойдемте во двор. Я люблю сад. Он только мой. Там я совсем не чувствую Рейчел. В саду мне кажется, что и от меня миру есть какая-то польза. Я вам покажу.

Рейчел. Снова она говорит про Рейчел. Только в мастерской осталось эхо Эви.

Люси еще с дороги заметила, что сад чудесный – тщательно, геометрически правильно распланированный и ухоженный любящими руками. Она в восторге огляделась по сторонам.

– Вы меня пристыдили. А у нас, вернее у меня, сад совсем крошечный. – Когда она привыкнет говорить в единственном числе? – Мы с мужем очень ценили сад, но после смерти Ларри я его ужасно забросила, теперь на цветы совсем нет времени.

Элизабет кивнула.

– Одиночество переносится тяжело.

Люси закусила губу. Не особенно понимая почему, она осознала, что проявила бестактность. В голову вдруг пришло: в одиночку ли муж Элизабет отправился в командировку? – и она немедленно догадалась, что нет.

– Эви одобрила бы ваш сад, – мягко произнесла она, стараясь сменить тему. – Она любила цветы. У нее самой в Роузбэнке был красивый садик, хотя нерегулярный. Типичный классический сад при коттедже, но видно, что за ним ухаживали с любовью и заботой. Эвелин, наверно, годами холила и лелеяла его.

– Говорите, вы знаете ее внука? – Элизабет вынула из кармана секатор. Вероятно, она все время носила его с собой, догадалась Люси, на случай если понадобится отрезать сухую ветку. – Он приезжал сюда однажды, хотел узнать, не осталось ли на ферме картин Эви.

– Майк приезжал повидаться с вами? – нахмурилась Люси. – Извините, он не говорил, что вы с ним знакомы.

– Кристофер Марстон. Приятный мужчина. Мы время от времени созваниваемся. – Элизабет наклонилась и срезала сломанный стебель розы.

– Кристофер, – задумчиво повторила Люси. – Майк – его двоюродный брат, он владелец коттеджа Эви. Я так поняла, что по завещанию Майк получил дом, а Кристоферу достались картины.

Элизабет кивнула.

– Вроде бы он что-то такое упоминал. Мне показалось, Кристофер чувствует себя обделенным. По его словам, много картин пропало, и он подозревает, что они заныканы – это он так выразился – где-то здесь. – Она грустно улыбнулась. – Боюсь, мне пришлось его разочаровать. Когда мы купили дом, он был совершенно пустым и почти разваливался.

– Картины Эви имеют большую ценность, – заметила Люси, – тем более что осталось их действительно мало.

– И вы тоже надеялись, что они здесь спрятаны?

– Нет! – Люси в ужасе вытаращила глаза. – Конечно нет! Я вовсе не затем приехала. Вы же помните, я пишу биографию Эви.

– Да, вы говорили. Извините, моя дорогая. Скептицизм – один из самых отвратительных моих недостатков. – Элизабет вздохнула и потянулась к высохшему розовому бутону, чтобы срезать его, но остановилась и решительно сунула секатор в карман. – Пойдемте со мной. Заглянем в сараи. Вы сможете описать их в своей книге.

Люси последовала за ней через лужайку к ряду аккуратных построек, вытянувшихся вдоль заднего фасада дома, тщательно ухоженных, с чистыми стеклами, стенами из черных досок и черепичными крышами. Около каждой двери стояла кадка с алой геранью. Элизабет открыла дверь первого сарая.

– Мне сказали, что здесь, скорее всего, была молочня. Большинство служб снесли, когда землю продали. Видимо, они были слишком малы для современного оборудования, но эти, поскольку все они группируются вокруг заднего двора, продали вместе с домом, чему я очень рада. Домики симпатичные и, как видите, очень старые.

Она жестом пригласила Люси войти.

Внутри гравий, которым был засыпан двор, уступил место круглому булыжнику. Вдоль стен висели широкие низкие полки, а из потолочных балок торчали длинные гвозди, на которых раньше, видимо, подвешивали разные предметы. Строение было совершенно пустым. Люси сделала еще один неуверенный шаг вперед и остановилась как вкопанная – ее окутала холодная волна несчастья. Оно, казалось, сочилось из всех стен, со всех сторон и прилипало к коже, словно влажная плесень. Люси задрожала. Поспешно повернувшись к двери, она вспомнила о своей камере.

– Можно сделать фотографии? – окликнула она хозяйку.

Ответа не было.

Люси нащелкала несколько снимков и торопливо вернулась к двери. На улице она глубоко вдохнула свежий сладкий воздух двора. К своему удивлению, убирая камеру в карман, она обнаружила, что руки у нее дрожат.

– Вы тоже почувствовали, правда? – Элизабет оперлась о стену чуть поодаль, глядя на кадку с цветами у ног. Когда Люси вышла, хозяйка подняла взгляд.

Люси глотнула еще воздуха, стараясь прийти в себя.

– Что там произошло?

Элизабет пожала плечами.

– Большинство людей ничего там не ощущает. Вы, наверно, очень чувствительная особа.

– Это Рейчел?

– Я полагаю, что да. Мне представляется, что ей пришлось управлять фермой. Шла война, и каждая капля молока была на учете. Должно быть, они производили здесь продукты – масло, сыр.

– Вы не возражаете, если я сделаю заметки? – внезапно спросила Люси. – Вы гораздо больше меня знаете об этой семье. Я начала буквально с пустого места. Майк рассказывает мне кое-что, но, если честно, он не очень интересуется семейной историей. Время от времени к нему приходят запоздалые воспоминания. Мне позволено рассортировать все, что осталось от бумаг Эви, но там очень мало личного, в основном выписки из банка и тому подобное.

– Значит, она была богата?

– Вы так решили из-за упоминания банковских выписок? Нет. Насколько я могу судить, она, собственно говоря, перебивалась кое-как. С художниками при жизни так часто бывает, правда?

Женщины медленно пошли вдоль ряда служебных строений. Среди них было несколько конюшен, все одинаково аккуратные и пустые; пара зданий побольше, в одном из которых стояли самоходная косилка и тачка, а на стенах висели грабли, лопаты, вилы – здесь явно располагалось самое сердце садоводческой империи; был и открытый сарай для телег с причудливо покореженными от времени балками. В отдалении виднелся маленький пруд, обнесенный аккуратным заборчиком. По воде беспокойно метались туда-сюда камышницы, издавая короткие тревожные крики.

– Ну, вот и все. – Элизабет остановилась.

– Большое спасибо, что показали мне дом и службы. Вы очень добры.

– Пожалуйста, побудьте еще немного. – Элизабет, казалось, была в панике. – Вы ведь собирались сделать заметки и пофотографировать. И еще нужно запечатлеть мастерскую. Почему бы вам не остаться на ужин? Пожалуйста. Можете походить тут сами, сколько хотите.

Люси засомневалась: атмосфера на ферме Бокс-Вуд ее угнетала, как и беспомощность Элизабет, но она понимала, что предложение слишком заманчивое, чтобы от него отказываться.

Она кивнула.

– С удовольствием. Спасибо.

Люси отсняла десятки кадров, заглянула почти в каждую комнату и задержалась в мастерской, стараясь уловить запах красок и скипидара, как это было в Роузбэнке. Ничего не получилось. Воздух был чуть ли не стерилен, не считая почти неощутимого аромата сухого дерева, исходящего от потолочных балок.

Потом женщины ужинали на кухне. Элизабет разогрела вынутую из морозилки куриную запеканку, и они ели ее с листьями салата, сорванными в саду, запивая белым совиньоном. Люси положила рядом с тарелкой блокнот и время от времени, пока Элизабет рассказывала, делала заметки.

– Сама я с ними, конечно, не успела познакомиться, но когда мы купили дом, жители деревни часто говорили о Лукасах. Меня это заинтриговало. Раньше у меня не было никаких связей со знаменитостями, а тут люди стали вдруг приходить, стучать в дверь и спрашивать про Эвелин.

– Когда она переехала?

Элизабет задумалась.

– После смерти ее отца мать оставалась здесь одна. Они продали овец и лошадей – кажется, после войны на ферме еще использовали лошадей. И, разумеется, у них были коровы. Потом Рейчел продала землю. Жаль, но в то время она, скорее всего, недорого стоила. После того как мать умерла, Эви продала дом с участком и, насколько я знаю, больше сюда не возвращалась. В деревне мне рассказали, что она даже прислала кого-то упаковать и забрать вещи. Местные были очень разочарованы. Говорили, что она к тому времени стала слишком важной персоной, чтобы появляться в родных местах. Жила, кажется, в Лондоне. Односельчане негодовали от обиды.

Люси лихорадочно записывала ее рассказ.

– Как странно. А у меня почему-то возникло впечатление, что Эви была скромной и уж точно не кичливой.

Элизабет вздохнула.

– Кто знает, почему люди поступают так или иначе? Возможно, для нее здесь скопилось много болезненных воспоминаний. К тому же историю Эвелин я слышала очень давно, когда мы только переехали сюда. Вряд ли кто-то из знавших ее лично остался в живых.

Элизабет сварила кофе и пригласила Люси пройти в комнату, которую называла уютным закутком. Двойные двери открывались на лужайку. Женщины сели бок о бок и стали смотреть в сад.

– Волшебное место, – чуть погодя произнесла Люси.

– Правда же?

Где-то на улице запел черный дрозд, и Люси так заслушалась, что не сразу уловила отдаленный плач, доносящийся из глубин дома. Она отхлебнула кофе, как вдруг Элизабет, с белым лицом и дрожащими руками, резко наклонилась вперед.

– Что это?

– Слушайте. – Элизабет жестом попросила ее замолчать. – Это Рейчел. – Часто дыша, женщина обернулась к двери. – Она здесь.

В животе у Люси все перевернулось. Поставив чашку кофе, чтобы не расплескать, она подалась вперед и прислушалась.

Элизабет с глубоким вздохом встала.

– Снова будет плакать. Она всегда плачет.

У Люси пересохло во рту.

– Давайте выйдем на улицу. – Она взглянула на открытые двери в сад, которые находились всего в двух шагах. Теперь ей было по-настоящему страшно.

Элизабет стиснула кулаки.

– Это теперь мой дом. Я не позволю ей выгонять меня! – упрямо произнесла она. – Если хотите, можете выйти.

Люси очень хотелось сбежать. Несмотря на браваду, первобытный страх Элизабет был заразителен. Люси понадобилось собрать всю силу воли, чтобы остаться на месте.

И вдруг плач раздался снова. Далекий, жуткий, но, несомненно, женский голос, и его обладательница сильно страдала. Стон эхом отозвался на лестнице и пронесся по коридору за дверью «уютного закутка». Наступила короткая тишина, и опять послышались рыдания, на этот раз издалека; теперь они почти не отличались от свиста ветра в водосточных трубах. Затем все стихло.

Люси не могла больше сдерживаться. Глаза у нее наполнились слезами. Она беспомощно взглянула на Элизабет, которая, казалось, приросла к месту. Неизвестно откуда взяв смелость, Люси шагнула вперед и открыла дверь, ведущую в коридор. Там никого не было.

– Кто здесь? – крикнула она дрожащим голосом. – Где вы?

Элизабет с ужасом смотрела на нее, крепко прижав кулаки ко рту.

Люси вышла в коридор и встала у лестницы, глядя вверх.

– Рейчел? – Голос ее, гулко отдававшийся на втором этаже, показался странным даже ей самой. – Рейчел! – повторила она. – Мы можем вам помочь?

Ответа не последовало. Женщины несколько минут подождали, потом Элизабет наконец тряхнула головой.

– Она ушла.

Люси вернулась в закуток, резко села на диван и, машинально взяв свою чашку кофе, осушила ее одним глотком. Руки так дрожали, что фаянс стучал о зубы.

Элизабет подошла и села рядом.

– Вы очень смелая.

Люси поискала в кармане платок.

– Как вы можете здесь жить?

Хозяйка дома ответила не сразу.

– Я привыкла. Такое случается очень редко. Мне кажется… – Она помолчала и продолжила: – Мне кажется, я догадывалась, что сегодня это произойдет.

– Из-за меня?

Она кивнула.

– О господи, извините. Я не представляла…

– Конечно, как вы могли знать?

Женщины посидели молча, потом Люси встала и снова подошла к двери в коридор. Подозрительно все это. Стоны и рыдания показались ей слишком нарочитыми. Не могут ли они быть жестоким розыгрышем? Если и так, то кто-то издевается над Элизабет, а не над ней. Страх женщины был слишком реальным, слишком душераздирающим и не походил на притворство. Люси посмотрела вверх и, не давая себе времени подумать, взлетела по лестнице на второй этаж.

– Рейчел! – крикнула она. – Вы там?

Голос прозвучал монотонно; дом был пуст. Она оглядела площадку, чувствуя, что собственный страх готов вырваться наружу, что она с ужасом ждет нового плача. Но этого не случилось. Вокруг стояла тишина. Слышно было только, как вдалеке в окружающих лужайку деревьях воркует горлица.

Люси задумчиво спустилась по лестнице и с извиняющимся видом улыбнулась хозяйке.

– Простите. Мне вдруг пришло в голову: что, если… – Она помолчала. – Боже мой, Элизабет, простите, но я подумала, что это розыгрыш.

– Розыгрыш? – Элизабет удивленно посмотрела на нее и рассмеялась. Это был дрожащий, слабый, но искренний смех. – То есть вы предположили, что Деннис пытается свести меня с ума, как в фильме «Газовый свет»? Будто бы муж и его подружка пытаются избавиться от меня, чтобы предаваться своей гнусной связи без помех? В некотором смысле мне бы хотелось, чтобы так оно и было. Но нет, Деннис на это не способен. Он знает, что мне известно о его романе и что, если он захочет, я дам ему развод. Он свободен вести себя как ему заблагорассудится. Дело в том, что жениться на своей любовнице он не хочет, а я служу оправданием. Он использует меня как предлог отказать ей в серьезных отношениях, но держать на крючке. Взамен я получаю дом. Это взаимная договоренность. Ему невыгодно избавляться от меня.

– У вас есть дом, но в нем живут привидения.

– Рейчел мне не вредит. К тому же я никогда ее не вижу. – Голос Элизабет внезапно окреп, словно спора с реальной женщиной было достаточно, чтобы придать ей сил при столкновении с призраком.

Люси нервно поерзала в углу дивана.

– Вы очень смелая женщина.

– Вы тоже, моя дорогая. Вы были готовы противостоять даже мужчине с предположительно преступными намерениями, хотя могло оказаться, что это чокнутое привидение. Впечатляет.

Они улыбнулись друг другу.

– У меня в галерее есть собственный призрак. – Признание само собой слетело с языка, Люси не успела даже подумать. – Он не издает звуков, просто стоит и смотрит на меня. – Ей все же удалось остановить себя, пока она не выболтала, чей это призрак. Может, со временем она и расскажет о привидении Ральфа, но не сейчас. И не здесь. Это будет нечестно по отношению к Элизабет и может снова расстроить Рейчел. Теперь ей хотелось как можно скорее вернуться домой и обдумать из ряда вон выходящие события этого дня.

– Значит, вы немного разбираетесь в призраках, – кивнула Элизабет. Лицо у нее было изможденным.

– Ничуть. – Люси снова замолчала. – Не хочу уезжать и оставлять вас одну после всего произошедшего, – сказала она наконец.

Элизабет улыбнулась.

– Дорогая, мы с Рейчел довольно мирно уживаемся в течение двадцати лет. Не волнуйтесь за меня. Когда ее слышно, я пугаюсь, но, как только она уходит, бояться больше нечего. Я испытываю только чувство очищения, как после грозы. Она такая же женщина, как я, – мать, которая невероятно страдает. Я это понимаю. Она поплачет, снова смирится со своей судьбой и обретет покой. – Хозяйка дома поколебалась. – Если захотите еще поговорить об этой семье, нам, наверно, лучше встретиться в городе, чтобы не расстраивать Рейчел. Пожалуй, я попробую поспрашивать о Лукасах в деревне. Узнаю, помнит ли кто-нибудь события военных лет. Хоть делом займусь.

На том и договорились. Элизабет записала номер мобильного телефона Люси и согласилась поддерживать связь. Уезжая, Люси бросила взгляд на машину, стоящую на гравийной дорожке у дома. Странный выбор для такой женщины, как Элизабет, подумала она, садясь в свой пыльный, потертый хетчбэк. А может, этот современный ярко-красный кабриолет – покаянный подарок мужа?

Отъезжая от дома по узкой улочке, Люси посмотрела в зеркало заднего вида. Что это за фигура прислонилась к воротам? После того как малознакомые женщины, ставшие если не подругами, то, по крайней мере, союзницами, расцеловались и обменялись на прощание ироническими рукопожатиями, Элизабет закрыла за собой входную дверь, и Люси слышала, как ее шаги медленно удаляются в сторону кухни.

Если фигура у ворот ей не почудилась, возможно, это была Рейчел, которая одиноко вглядывалась в сумерки, тщетно ожидая возвращения сына домой.