Час тьмы

Глава 9

Рейчел пошла вслед за Эви в мастерскую, но дочь быстро взбежала по лестнице и захлопнула дверь перед носом матери.

– Эви! Эвелин! Немедленно открой! – Рейчел барабанила в дверь кулаком, но дочь с другой стороны закрыла задвижку. – Эви, в чем дело? Что случилось?

Ответа не было, но Рейчел услышала рыдания.

– Эви. – Мать сменила тон и заговорила более ласковым голосом. – Пожалуйста, дорогая, впусти меня. Как знать, вдруг я сумею тебе помочь. – Она опустилась на верхнюю ступеньку лестницы, пытаясь выровнять дыхание.

Тем вечером Эви вошла на кухню в сопровождении Эдди. Рейчел сразу поняла, что они поругались. Лицо у дочери было перекошено от гнева, в глазах стояли слезы. Она с силой швырнула сумку на кухонный стол и ринулась к двери. По пути она бросила через плечо:

– Спроси у него!

Рейчел со вздохом поднялась на ноги и стала спускаться по лестнице. Эдди стоял на кухне, глядя во двор. Дадли вместе с двумя собаками только что привел Беллу, старую вороную ломовую лошадь, с поля и распрягал ее. Одна из двух женщин из Земледельческой армии, которых им назначили в помощь, гладила лошадь по носу и смеялась, а Дадли что-то бормотал, отстегивая гужи. Работница повела лошадь вперед без оглобель и начала снимать сбрую. Доносящийся из сарая гул генератора заглушал их разговор.

– Эдди! – оклинула Рейчел соседа.

Плечи у него были напряжены, и, когда он повернулся, мать Эви заметила, что лицо у него белое от злости.

– Что случилось?

– Я ездил за ней на летное поле. Опять! – Он с горечью бросал отрывистые слова. – Она, конечно, рисовала, но не то, что я ей сказал.

Рейчел нахмурилась.

– А она должна рисовать то, что ты ей сказал?

– Если она хочет продавать свои работы, если хочет получить признание Комитета военных художников, то да, должна. – И он снова отвернулся.

– А что она рисовала? – Рейчел, однако, уже и сама догадалась.

– Этого парня, Тони. Снова и снова. На каждом листе. – Тон у него был собственнический.

Рейчел бросила взгляд на альбом, лежащий на столе, подошла и открыла его. На первой странице был акварельный набросок старого фермерского дома на краю летного поля, который использовался как офицерская казарма. Мать перевернула страницу, но следующие несколько листов были вырваны.

Рейчел тихо закрыла альбом.

– Ты разорвал ее рисунки. – Это был даже не вопрос.

Эдди не ответил.

– Эдди, смотри на меня, пожалуйста, когда я с тобой разговариваю, – резко произнесла Рейчел.

Он наконец развернулся к ней, и ее потрясла ярость на лице соседа.

– Пришлось ее остановить, – произнес он напряженным голосом. – Там все равно не было ничего ценного. Одни каракули.

– Понятно. – Рейчел на мгновение закрыла глаза. – Его родители живут в Шотландии. Он единственный сын и попросил ее нарисовать портрет для них на память, на случай, если его убьют. – Ей с трудом удавалось говорить ровным тоном. Эви изображала этого мальчика для его родителей, но при этом не догадалась запечатлеть для родной матери Ральфа. Даже наброска не сделала.

– Она уже написала его портрет, – почти неслышно проговорил Эдди. – Я согласился организовать доставку.

– Но она все равно рисует Тони, – кивнула Рейчел. Она отвернулась и отошла к буфету. Там стояла корзина с еще не разобранными покупками из деревенского магазина. Недельный рацион бекона, масла и сахара. Им очень повезло, что они живут на ферме: молоко, яйца, овощи здесь в изобилии, а скоро они снова станут производить свое масло и сыр. Мать начала методично вынимать продукты. – Я сочувствую тебе, Эдди, но не забывай, сколько девочке лет. Это всего лишь мимолетное увлечение. Подожди немного, она опомнится. – В душе мать, однако, прекрасно понимала, почему Эви предпочла скучному соседу красивого молодого летчика с таким обаянием и лоском.

– Не опомнится. Она заявила мне, что не желает больше иметь со мной дела. – Эдди сердито сунул кулаки в карманы. – Нет, она, конечно, хочет, чтобы я помогал ей продавать картины, но не согласна полюбить меня. «Прости, Эдди, но между нами никогда не было ничего подобного». – Он с холодной жестокостью передразнил голос Эвелин.

Похоже, увлечение Эви было таким сильным, что она не считала возможным его скрывать. Рейчел даже стало жалко Эдди. Она не сомневалась, что тот по-своему обижен и ревнует, как случилось бы с любым другим мужчиной. Мать только надеялась, что из-за денег, которые Эви ему приносит, парень сохранит интерес к ее творчеству. В таком случае они смогут поддерживать хотя бы рабочие отношения.

В последние несколько дней Рейчел много думала о дочери, которая, вернувшись на ферму, принесла в жертву свое будущее. История повторялась пугающим образом, но Эви реагировала на обстоятельства иначе, чем ее мать. Когда-то Рейчел и сама училась в художественной школе, и у нее тоже остались волнующие воспоминания. Тогда у нее были любовники, и она не испытывала иллюзий относительно того, как Эви проводит время в лондонском колледже. Дадли, конечно, ничего не знал. Старомодный собственник, приверженец строгих правил, он предполагал, что женился на девственнице, и боготворил супругу с первого дня брака. Со временем он стал обожествлять и дочь, как любой отец. Или как положено любому отцу, мысленно поправила себя Рейчел. Он пришел бы в ужас, только заподозрив, что Эви уже потеряла невинность, и ему никогда бы не пришло в голову, что дочь спала со своими бойфрендами – и с сокурсником, и с Эдди, и с Тони. Он доверял дочери безраздельно. С его точки зрения, Эви была чиста, как утренний снег. Если Дадли когда-нибудь узнает правду, разразится буря, губительная для всех, не говоря уже о провинившемся мужчине. Женщина вздохнула, с грустью вспомнив восторженную, оптимистичную, талантливую молодую Рейчел. За все эти годы она так себе и не объяснила, зачем вернулась в Суссекс, бросила увлекательный Лондон и мир искусства, приняла предложение серьезного, практичного фермера и взяла на себя роль домохозяйки. Разумеется, это было связано со смертью брата и необходимостью успокоить родителей, что их выживший ребенок будет в безопасности. Времени на сожаления Рейчел себе не оставляла, но когда Эви решила осуществить ее мечту и поступить в художественный колледж, мать проявила нехарактерную для нее твердость, стараясь пересилить изначальное несогласие мужа. Дочь должна была снискать успех там, где не удалось самой Рейчел.

– Так что же мне делать?

Рейчел внезапно осознала, что Эдди обращается к ней.

– Оставь ее ненадолго в покое, Эдди. – Рейчел выдавила сочувственную улыбку. – Скоро все пройдет. Ее ослепили блестящие парни на аэродроме. Не забывай, что сейчас они герои. – Эдди поморщился, и она рассердилась на себя за бестактность. Мужчину со слабым зрением и скучной работой в Министерстве информации нельзя назвать блестящим ни при каких обстоятельствах. – Она придет в себя. Я в этом уверена.

Эдди кивнул, сунул руки в карманы и медленно направился к двери. Рейчел молча смотрела ему вслед. Что еще тут скажешь? Она оглянулась на исковерканный альбом и вздохнула. Бедные дети. В какую печальную эпоху им выпало жить.

И словно по сигналу над домом прогудел самолет, а за ним еще два. Не исключено, что там сейчас летит Ральф, защищающий страну. Или Тони. Рейчел с грустью улыбнулась. Она бы легко полюбила Тони, да и Дадли Андерсон нравится. Но это вряд ли облегчит страдания Эви, мечущейся между двумя мужчинами: одного она любит, а другой готов проложить ей дорогу в мир искусства, которое она обожает, и этот второй, как подсказывало материнское чутье, мог представлять опасность.

Когда Люси вернулась домой с фермы Бокс-Вуд, было уже поздно. Она вошла в галерею, тихо закрыла за собой дверь и прислушалась. Ни звука. В помещении царил мрак, не считая витрины с освещенной прожекторами цаплей на пьедестале. Люси на цыпочках подошла к лестнице и остановилась, взглянув наверх. В квартире свет тоже не горел. Сделав глубокий вдох, она включила лампу и поставила ногу на нижнюю ступень.

С утра в жилых комнатах ничего не изменилось, только на разделочном столе в кухне лежала записка: Робин сообщал, что продал две картины, а также пригласил потенциального продавца прийти на следующих выходных, чтобы показать свою коллекцию, и записал телефон местного художника, который хотел обсудить проведение выставки осенью. После этих хороших новостей помощник напомнил Люси не вешать нос и вместо подписи поставил три крестика, обозначающих поцелуи. Люси улыбнулась и взбодрилась: радовало не только содержание письма, но и сами оптимистичные каракули ассистента. Она глянула на дверь мастерской, но входить не стала.

Едва забравшись в постель, Люси начала с тоской перебирать в уме все, что почувствовала и услышала на ферме Бокс-Вуд, задумалась об Элизабет и о том, появится ли Ральф, как и его мать, при упоминании его имени. Чем усерднее она старалась выбросить призрака из головы, тем яснее он стоял у нее перед глазами. По пути домой она еще не избавилась от потрясений сегодняшнего вечера и вдруг вспомнила, что забыла навестить церковь в Чилверли. Не то чтобы забыла, просто не хватило времени взглянуть на памятную доску, посвященную Ральфу. А может, просто не захотелось.

– Если я пообещаю отправиться туда завтра, дашь ли ты мне поспать сегодня? – пробормотала Люси в подушку.

Она выехала утром за полчаса до прибытия Робина. Взяв курс на восток через центр Чичестера, Люси проследовала сквозь легкую дымку теплой мороси по направлению к аэродрому в Уэстгемпнетте и мимо Гудвуда вывернула на дорогу, которой, видимо, пользовалась Эви, когда каталась с фермы на летное поле делать зарисовки. Дорога была приятной и вела через лес мимо автодрома, затем пересекала Даунс, круто поднималась и снова спускалась; с холма открывался захватывающий вид на долину в сторону Чилверли. Церковь Святой Маргариты, симпатичная нормандская постройка, притулилась у погоста, где теснились поросшие лишайником могильные камни. Под ласковым летним дождем пахло травой, розами и влажным мхом.

Старинные дубовые двери были заперты. Скоро Люси заметила прикрепленную к доске на крыльце записку, которая направляла желающих получить ключ в один из домов в деревне. Люси прошла по деревенской улочке, очень надеясь не столкнуться с Элизабет: чтобы сжиться с событиями предыдущего вечера, требовалось время.

Люси взяла ключ у пожилой женщины в доме для престарелых около паба и, пообещав запереть церковь и вернуть ключ, когда закончит, медленно зашагала назад по тихой улице.

Образующие ее старые коттеджи и дома были в основном в прекрасном состоянии. Деревушка вообще казалась странно спокойной, и Люси гадала, кто обитает в этой мирной гавани – сельские жители, работающие в городе, или владельцы загородных коттеджей, приезжающие только по выходным. Возможно, как и Майк Марстон, эти хозяева проводят бо́льшую часть времени в Лондоне, на все будни оставляя своих призраков в одиночестве.

Люси вошла в церковь, скрипнув дверью. Закрыв за собой, она постояла в помещении, тускло освещенном падающим из окон светом. В маленьком узком храме без боковых нефов и скамей по обеим сторонам от прохода располагались несколько рядов беспорядочно расставленных стульев, и, если судить по их количеству, приход был очень маленьким. На столе у двери не лежало ни путеводителей, ни почтовых открыток; только на одной оставшейся скамье у стены стояла коробка со слегка заплесневелыми сборниками гимнов. Несмотря на убогую обстановку, а может, и благодаря ей, церковь удивляла необыкновенным спокойствием. Подойдя к дальней стене, чтобы рассмотреть медные и каменные памятные доски, Люси почувствовала, как напряжение понемногу сходит на нет.

Здесь нашла отражение вся история окрестных деревень. Насколько можно было судить, самая ранняя мемориальная плита с вытесанными в камне словами датировалась концом пятнадцатого столетия. Большинство принадлежали к девятнадцатому веку. Через несколько минут Люси нашла вделанную в стену простую каменную доску в честь Ральфа и долго стояла перед ней.

Наверняка Эвелин приходила сюда, стояла на этом самом месте, со слезами на глазах глядя на доску, установленную в память брата. Была здесь на его похоронах, а может, здесь состоялась и ее свадьба. Эта церковь была частью жизни художницы и ее судьбы.

Углубившись в размышления, Люси услышала, как дверь позади нее открывается, но не обратила на это внимания. Вошедший не приближался к ней, и она едва различала осторожные шаги, направляющиеся по проходу к алтарю.

Она поняла, что по щекам катятся слезы, только когда услышала, как прямо за спиной кто-то откашливается.

– Очень храбрый молодой человек, – прозвучал мягкий мужской голос, тактичный и ненавязчивый. – Он ваш родственник?

Люси обернулась и оказалась лицом к лицу с викарием, мужчиной на вид под семьдесят, с густыми растрепанными седыми волосами и блестящими зелеными глазами. Колоратку[12] он носил с темно-синим джемпером и джинсами, что, как ни странно, ему шло.

– Нет, – ответила Люси. Она сделала глубокий вдох, пытаясь избавиться от охватившей ее беспросветной печали и вспомнить, зачем она здесь. – Вы жили здесь при Лукасах?

Он неожиданно фыркнул от смеха.

– Ну что вы, нет. Хоть я и седой, мне не так много лет. – Мужчина осекся. – Извините. Прозвучало грубо, но я здесь всего полтора года. Только начинаю осваиваться в этих краях. Лукасы жили в доме в конце Гудвуд-роуд. Пара, которая сейчас владеет домом, к сожалению, не относится к моему приходу. – Он огляделся. – Как видите, церковь вообще посещает немного народу, хотя я работаю над этим. – Викарий снова помолчал. – А вы отсюда?

Люси помотала головой.

– Я живу в Чичестере и собираю материал для биографии сестры Ральфа, Эвелин. – Она взглянула на доску и снова посмотрела на викария, чтобы понять, говорит ли ему о чем-то это имя. Определенно он ничего не знал об Эви. – Она была военной художницей и позже стала довольно известной. Как ни странно, о ней осталось мало сведений, вот я и пытаюсь собрать их по крупицам. Вчера ездила на ферму Бокс-Вуд и встречалась с миссис Чаппелл. Она любезно показала мне дом и двор. Эви Лукас родилась там и жила до замужества. – Люси запнулась. На самом деле даже это не было ей известно наверняка. – Как мне сказали, ее семья владела фермой на протяжении нескольких поколений, но после смерти родителей Эвелин продала дом и никогда сюда больше не возвращалась.

– После войны мир изменился, – медленно кивнул викарий. – Я, кстати, Хью Редвуд. – Он протянул руку.

Люси пожала ее.

– Люси Стэндиш.

– Вы видели на ферме Бокс-Вуд привидение? – Глаза викария лукаво блеснули.

Люси опешила.

– Вы знаете о привидении?

– О нем все знают. К тому же потусторонние силы как раз по моей части. По крайней мере, в теории.

– Значит, вы в них верите? Думаете, они существуют? – Она услышала в своем голосе тревогу.

Викарий кивнул.

– Думаю, да. – Он с любопытством рассматривал женщину.

Люси отошла от него и бессильно опустилась на один из стульев.

– Я его слышала, – призналась она, и при одной мысли об этом руки у нее задрожали. – Я осталась у Элизабет на ужин, и мы слышали плач. Женский. Жуткий, пугающий, печальный.

Хью посмотрел ей в лицо и молча сел рядом, через стул от нее.

– Расскажите мне об этом, – тихо попросил он.

Люси поведала ему все, что случилось.

– Бедная женщина. – Было непонятно, о ком говорит викарий, о Рейчел или об Элизабет. – Когда я сюда приехал, то часто слышал о призраке. Думаю, это одно из испытаний для нового священника: как он отнесется к местным легендам и сочтет ли нужным изгонять духов, навещающих старые дома. Мне, конечно, сообщили и о других привидениях в деревне, но это самое трагическое. К моей радости, никто не просил меня их изгонять. Мне все равно не позволено это делать. В епископате есть специальное подразделение, которое занимается подобными обрядами, но я давно интересуюсь историями о привидениях – они обычно свидетельствуют о непреодоленных несчастьях.

– Вы ведь сказали, что Элизабет не ваша прихожанка, – напомнила Люси.

Редвуд покачал головой.

– Я, конечно, навещал ее и хотел познакомиться, но меня не пригласили войти.

Люси грустно улыбнулась.

– Увы, я тоже не хожу в церковь. – Она замялась; собеседник терпеливо ждал. – Мой муж умер четыре месяца назад, – проговорила она наконец. – Похороны по желанию его родителей были церковные, поскольку я ничего другого не придумала. Лоренс, мой муж, поднял бы нас на смех и сказал бы, что предпочитает погребальный костер на берегу или запуск ракеты в небо, но я знала, что ему хотелось бы угодить матери. Бедняжка была безутешна.

Хью медленно кивнул.

– И вы тоже, – мягко произнес он.

Люси вздохнула.

– Я мечтала, чтобы он пришел ко мне хотя бы в виде призрака, поговорил со мной и рассказал, что случилось. Он так мне нужен. – Внезапно она расплакалась, не в силах сдержать текущие по щекам слезы.

Хью достал из кармана джинсов упаковку платков.

– Как умер ваш муж? – спросил он чуть погодя.

– В автокатастрофе. Полиция считает, что кто-то столкнул его с дороги, но никого не нашли. Расследование окончилось ничем. – Она уже горько рыдала. – Извините. Глупо с моей стороны. Я уже пережила потерю. Просто я очень по нему скучаю.

– Пережить потерю любимых никому не удается, – после очередной долгой паузы произнес Хью. – Мы просто учимся жить с болью.

– Рейчел Лукас так и не научилась жить с болью от потери сына, – прошептала Люси. – Она все еще оплакивает его.

– Вам обеим, наверно, ужасно было слышать ее стенания. – Хью вздохнул. – Бедная Элизабет. Можно представить, как тяжело им с мужем жить в том доме.

– По-моему, муж там не часто появляется. – Люси высморкалась. – Кажется, у него другие интересы.

– Вот как? Понятно. Тем более жалко Элизабет.

– Рейчел – не единственный призрак в этой истории, – внезапно выпалила Люси. Казалось, она повсюду ищет Эви, а находит членов ее семьи. – Ральф, которому посвящена эта доска, сын Рейчел и брат Эви, навещает меня. Дома.

Теперь она не сомневалась: он не порождение кошмара и не плод воображения, сколько бы Робин ни намекал на это. Фил прав: такие явления существуют, и привидение Ральфа – одно из них.

Снова повисла пауза, и Люси с беспокойством взглянула на викария:

– Вы же верите мне?

– Верю, – кивнул он. – Мы явно имеем дело с отголосками большого несчастья. Но вот что интересно: почему он преследует именно вас? Его семья как-то связана с домом, в котором вы живете? Вы сказали, что не являетесь его родственницей.

– Нет, но я пишу книгу о его семье. Я думаю о Лукасах и очень увлеклась ими. – Люси вытерла глаза салфеткой. – Поначалу я испугалась, но призрак ничего не делает, ничего не говорит. Просто стоит, как тень, в мастерской. – И неожиданно она рассказала викарию все. Закончив свое повествование, она слабо улыбнулась. – Вы, наверно, очень хороший священник – знаете, как выведать у людей на исповеди все их тайны.

Редвуд тихо засмеялся.

– Уверяю вас, меня этому не учили. Просто я умею слушать. И кроме того, – добавил он, внезапно став серьезным, – умею держать свое мнение при себе.

– Можно вас попросить об одолжении? – спросила Люси, немного помолчав. Ей нравился этот человек, и она интуитивно доверяла ему. – Не могли бы вы приехать и поговорить с призраком? Я не хочу его изгонять, не хочу связываться с вашим епископом, просто мне надо, чтобы кто-то спросил у него, чего он добивается.

– А почему бы вам самой это не сделать?

Люси покачала головой.

– Я не смогу. И, кстати, я спрашивала, не Ральф ли он, но он не ответил, и я решила, что это просто тень, неизвестно чья. Но потом я увидела фотографии и узнала его. Теперь я уверена, что это Ральф, но понятия не имею, зачем он мне является.

– И потому вы пришли посмотреть на мемориальную доску в его честь. Если я приеду, мне будет позволено молиться? – Хью серьезно взглянул на нее. – Я не заставляю людей ходить в церковь или принимать веру, но моя профессия связана со служением Богу. Так что мне придется молиться за Ральфа и его семью.

– И вы думаете, молитва поможет? – Люси не могла скрыть скептицизма.

– О да. Всегда помогает.

– Полагаете, все эти годы за них никто не молился?

– А вот это хороший вопрос. – Викарий покачал головой. – Наверняка молились, но, вероятно, не так, как следует. Возможно, в словах было слишком много грусти, гнева, слишком много горечи. Без прощения, любви и понимания люди застревают между мирами.

Люси встала и медленно подошла к алтарю. Он был современным и в определенном смысле не сочетался с интерьером церкви, но, с другой стороны, подходил ей: огромный необработанный кусок бледного дерева, простой деревянный крест и две небольшие вазы с цветами.

– Я, к сожалению, не умею молиться, – печально произнесла она. – Знаю, что религия очень важна для многих людей, но не для меня. Было бы ханжеством разговаривать с Богом, в которого я не верю.

– Он не станет возражать. – Викарий направился к ней и остановился в нескольких шагах. – Он был бы доволен, что вы попробовали признать возможность Его существования.

– Правда? – Люси повернулась к священнику лицом.

– Попробуйте как-нибудь, когда никого не будет рядом. – Он улыбнулся. – А теперь, моя дорогая, боюсь, мне нужно идти. Я пришел только забрать свои записи. Мне надо в больницу. Я дам вам свою визитку – понимаю, что это звучит слишком по-деловому для служителя культа, но так мы работаем в современном мире. Позвоните мне, если захотите, чтобы я приехал поговорить с Ральфом. Я с удовольствием встречусь с ним, а если вы не будете слишком против, заодно помолюсь за вас и за семью Лукас.

Хью немного подержал ее руку, потом развернулся и направился к выходу.

– Поговори с ней, Ральф. – Рейчел вцепилась в руку сына. – Она на всех дуется. Отец в ярости, Эдди ведет себя как ревнивое, избалованное дитя. Мне тут не справиться.

Ральф улыбнулся.

– Сомневаюсь, что Эви послушает меня, но могу попробовать. Она наверху?

Мать кивнула.

– Так и не выходила.

Ральф чмокнул мать в макушку и вышел в коридор. Он взлетел по лестнице, переступая сразу через две ступени, и постучал в дверь мастерской.

– Эви, это я. Можно войти?

Сначала было тихо, потом он услышал в комнате шорох. Сестра открыла дверь, впустила его и снова задвинула шпингалет.

– Я так полагаю, мама тебя послала.

– Конечно. Она в отчаянии. Что с тобой происходит?

– Мне не позволяют видеться с Тони.

– Кто не позволяет? Точно не мама с папой. Он им нравится.

– Эдди поехал к начальнику аэродрома, наплел ему, что родители от волнения заболели, и попросил запретить мне показываться там. Вместо этого он договорился на заводе мясных паштетов в Чичестере, что я буду рисовать там работниц. Якобы Комитет военных художников ждет от меня именно таких сюжетов. – Глаза у нее были красными и распухли от слез. – Тони прислал мне письмо через одну из наших работниц, Пэтси. По ее словам, он ждал в конце улицы, был сам не свой и умолял ее передать мне весточку. Показаться здесь он не осмелился. Папе пришлось ехать на аэродром за моим велосипедом, и командир провел с ним беседу. Сказал, что предпочел бы больше не видеть меня там, раз это расстраивает всю семью, и к тому же мое присутствие отвлекает Тони и плохо влияет на других летчиков.

Ральф тихо присвистнул.

– Ничего себе. Ну и переполох.

– Тони хочет жениться на мне, Рейфи.

Ральф с сомнением улыбнулся.

– Это слишком быстро даже для тебя, сестренка.

– Во время войны ничего не бывает слишком быстро, и тебе это прекрасно известно. – Она бросила на брата гневный взгляд.

Он вздохнул.

– Думаю, ты права. Тони – хороший парень. Мне он нравится. Я так понимаю, ты тоже хочешь выйти за него замуж?

Она энергично закивала.

– Я кое-что тебе покажу. Они пытались сделать так, чтобы я его больше не рисовала, поэтому я работаю над новым портретом тайно. На прошлой неделе мы ходили на прогулку. Вот смотри.

Покрытая простыней картина стояла лицевой стороной к стене за шкафом. Эви вынула ее и повернула к Ральфу. Девушка нарисовала себя сидящей на воротах с развеваемыми ветром волосами и Тони, который стоял у нее за спиной, положив руку на плечо Эви. Ральф долго изучал полотно. Ее лицо на автопортрете отражало ее сегодняшнее настроение: пылало гневом, подозрениями, обвинениями. Тони смотрел с холста с чистым обожанием.

– После этого я не буду больше ничего рисовать, – сердито произнесла Эви. – Я сказала Эдди, чтобы впредь не рассчитывал получать от меня работы. И для комитета я тоже не собираюсь ничего делать. – Она снова убрала картину в потайное место. – Передашь от меня кое-что Тони? Пожалуйста! Я здесь практически узница. Папа говорит, Эдди прав и я вгоняю маму в гроб, заставляя беспокоиться, вдобавок он разозлился, что я мешаю всем на аэродроме. Он запретил мне ездить туда, к тому же я не хочу, чтобы у Тони были неприятности. Боюсь ему навредить. И тебя мне тоже не хочется ставить в неловкое положение! Это все Эдди мутит воду, пытается нас перессорить. Как несправедливо! Но пусть Тони знает, что я все равно люблю его. Передай ему, пожалуйста, Рейфи, и заставь маму и папу понять это. Ума не приложу, почему они мешают нам видеться. На аэродроме мне ничто не угрожает, по крайней мере не больше, чем здесь. И я думала, им нравится Тони.

Ральф вздохнул. Он не знал даже, как набраться смелости и сообщить своей своенравной семье, что у него есть девушка, что он тоже влюблен и боготворит свою Сильвию – красивую, нежную, тихую, с легким характером. Ну и попал он в переплет. Ральф не понимал, почему отец согласился с Эдди и занял такую твердую позицию.

– Им действительно нравится Тони, Эви, – с трудом выговорил он. – Но никто не хочет неприятностей. Ты ведешь себя нескромно. Обидела Эдди. Говоришь о бестактности, а твои бесконечные визиты на аэродром и рисунки как будто бросают ему вызов. Ты же знаешь, как он к тебе относится! Ты очень его разозлила.

Эви покусала губу.

– Ненавижу Эдди!

– Не говори глупостей. Нам известно, что он нечестен с тобой, но в то же время Эдди – нужный человек: он может поспособствовать твоей карьере, замолвить за тебя словечко в комитете. Ты женщина, что само по себе препятствие, к тому же очень юная особа. А он решил вывести тебя в люди. Подумай об этом, Эви, ради бога. Все наладится, сестренка. Просто тебе нужно научиться терпению и такту.

Она улыбнулась слабым подобием своей прежней улыбки.

– Для тебя не новость, что я нетерпеливый и нетактичный человек. – Эви внезапно посерьезнела. – Нет времени быть терпеливой. В любой момент Тони могут перевести на другой аэродром. – Она помолчала. – Или того хуже. Пожалуйста, Рейфи, помоги нам.

– Сделаю все, что смогу. – Брат торопливо чмокнул ее в щеку. – Просто притворись ненадолго, Эви, и будешь молодец. Подумай, сколько пришлось пережить маме и папе. Не взваливай на них новые заботы. Они действительно очень боятся за тебя. Я невольно подвергаю свою жизнь риску, – он нахмурился, – но ты можешь этого избежать. Порви с Эдди, если хочешь, но без скандала. И не сердись на родителей: запрещая ездить на летное поле, они стараются защитить тебя. Они волнуются и опасаются, что ты останешься с разбитым сердцем, если с Тони что-то случится. В конце концов, ты знаешь его совсем недолго. Пусть пройдет какое-то время. Позволь всем, особенно Эдди, привыкнуть к мысли, что вы с Тони вместе, а я поговорю с Аланом, попрошу его перекинуться словом с командиром Тони. Наверняка мне удастся устроить, чтобы ты вернулась на аэродром и сделала новые экскизы, если, конечно, там будет и летное поле, а не только твой возлюбленный. Хорошо? А пока поезжай рисовать завод мясных паштетов! Прошу тебя.

Эви кивнула:

– Хорошо.

– Вот и умница. Все в конце концов наладится, я тебе обещаю.

Пожалуй, после встречи с Хью Люси следовало о многом подумать, сделать заметки, чтобы осмыслить обозначившиеся очертания жизни на ферме Бокс-Вуд, и только потом отправляться в мастерскую Эви в коттедже за новыми сведениями. Вместо этого следующим утром около десяти Люси вошла в мастерскую и начала расставлять перед собой дневную норму коробок. Она сразу заметила, что коробка с сумками исчезла. Люси в растерянности осмотрелась и вдруг поняла: сегодня пятница, и Долли уже побывала тут и разобрала кое-что сама. Проклятье! Нужно было проверить сумки до того, как у домработницы появится возможность забрать их. Она быстро вышла из мастерской и побежала по лужайке в кухню.

Долли сидела за столом и чистила столовое серебро. Она вопросительно взглянула поверх очков на Люси:

– Чем-нибудь помочь?

– Не возражаете, если я сварю себе кофе? – Это казалось подходящим предлогом, чтобы войти в дом. – А вам сделать? Не хочу отрывать вас от работы. – Она подумала, стоит ли рассказать Долли о своих последних открытиях. Причин скрывать их вроде бы не было. – Вчера я ездила в церковь Святой Маргариты, где находится мемориальная доска в честь Ральфа.

Люси пробежалась взглядом по кухне. Коробки с сумками нигде не было.

– Кофе – с удовольствием, спасибо. – Долли отложила тряпку и откинулась на спинку стула. – Вчера мне звонил мистер Майкл, осведомлялся, как у вас идут дела. Сказал, что вы можете приехать завтра, если хотите, хотя это и суббота. Он будет здесь один. Шарлотта Футынуты не появится.

У Люси поднялось настроение.

– Было бы замечательно. Я смогу задать ему еще несколько вопросов про Эви. Вам не показалось, что он устал от разговоров о ней, нет?

Долли засмеялась.

– Вот уж вряд ли.

– Все, что вы дали, мне очень пригодилось. – В ожидании, пока закипит чайник, Люси смотрела в окно. На плюще около бельевой веревки сидел крапивник, кокетливо поднимая хвост. – Я начала раскладывать все материалы в хронологическом порядке. Надеюсь найти в бумагах какие-то адреса. Например, где Эви жила после войны, до того как поселилась здесь. Вы назвали улицу, но мне нужен и номер дома.

– С этим я помочь не могу. А мистер Майкл не знает?

Люси покачала головой. Она взяла банку с молотым кофе и насыпала несколько ложек в кофейник.

– А его кузен Кристофер не в курсе, как вы думаете? Я вскоре собираюсь с ним встретиться.

– Нет! – Долли, похоже, испугалась. – Вам не следует с ним разговаривать.

Люси перестала мешать кофе и застыла.

– Почему же?

– Я не имею права об этом распространяться. Могу только сказать, что они с мистером Майклом не ладят.

Люси отложила ложку. Вообще-то она не удивилась. Когда Майк упоминал о брате, тон у него был недоброжелательный. Да и чему удивляться, если Кристофер захапал все картины Эви. Навскидку в сумме они наверняка стоят больше, чем этот коттедж.

– А еще я посетила ферму Бокс-Вуд, – продолжила Люси. – Миссис Чаппелл все мне показала. – Она разлила кофе по чашкам. – Приятный дом. – О призраке Люси решила не упоминать. – От нее я и узнала о мемориальной доске в церкви. Так грустно. Отец и мать Ральфа тоже похоронены около той церкви.

Она нашла могилы в дальнем углу кладбища под узловатым дубом, прежде чем отправиться в деревню отдавать ключ, и пообещала себе вернуться туда с цветами. Обе могилы выглядели заброшенными. Люси удалось прочитать на потемневшем от непогоды камне даты жизни Рейчел и Дадли Лукас. Отец Ральфа и Эвелин скончался в 1950 году, мать – в 1959-м. Всего через десять месяцев после смерти матери Эви продала ферму и перебралась из Лондона в Роузбэнк. Никаких следов погребения Ральфа обнаружить поблизости не удалось. Интересно, где он похоронен.

– Трагическая история, правда? – Люси поставила на стол две чашки с кофе и села напротив Долли. – Меня очень беспокоит, что вещи, которые перенесли в мастерскую, ничего не говорят о личности Эвелин. Я не нашла ничего связанного с ее частной жизнью. Как вы думаете, все эти документы тоже забрал Кристофер?

Долли помрачнела.

– Он прошерстил весь коттедж. Меня отослал прочь и велел не возвращаться, пока он здесь не закончит. Не удивлюсь, если он все прибрал к рукам. Он даже это серебро оставил только потому, что оно повреждено. – Домработница осторожно погладила вмятину на одном из стоящих на столе подсвечников, взглянула на Люси и, немного помолчав, видимо, приняла решение. – Мне все-таки удалось кое-что сохранить. – Она еще немного подумала и продолжила: – Поняв, в какую сторону дует ветер, я, уходя, прихватила с собой два дневника, которые Эви хранила в спальне. Собиралась рассказать об этом мистеру Майклу, но потом догадалась, что братья друг друга не любят, и не захотела доставлять ему сложностей с завещанием и прочими формальностями, поэтому просто промолчала. Но вы, думаю, должны их увидеть. Мне кажется, Эви была бы не против.

Люси заметно приободрилась.

– По словам Кристофера, мне она совсем ничего не оставила, – рассказывала дальше Долли, тщательно натирая подсвечник. – Очень странно. Эви говорила, что отписала мне две маленькие картины и небольшую ежегодную ренту. Я ведь так долго с ней прожила. Но после ее смерти мне было сказано, что в завещании обо мне не упоминается и я не могу ни на что рассчитывать. Мистер Майкл возместил мне несправедливость. Он заявил, что не верит, будто Эви про меня забыла, и выделил мне часть своих денег, но я думаю, что Кристофер попросту солгал. Он плохой человек.

Люси была потрясена. Как можно обобрать старую верную компаньонку?

– Какая несправедливость, – тихо произнесла она. – Мне бы очень-очень хотелось взглянуть на дневники. Я только прочитаю и сразу же верну их вам. Обещаю обращаться с ними очень бережно. – Она не могла скрыть своей радости.

Долли кивнула. Она не поднимала глаз.

– Я вам доверяю, – произнесла старушка. – Я много думала об этом и считаю, что пора Эви получить признание, которого она заслуживает. Как же так: она знаменитость, но о ней ничего не известно.

Люси улыбнулась.

– Да, я понимаю, о чем вы. И полностью согласна.

– Я подумала: посмотрю-ка я ее сумки, – сказала Долли, – вдруг вы не догадаетесь, и нашла несколько писем, которые могут быть вам интересны, но большая сумка, в которой хранились все ее немудреные ценности и с которой она ходила до самой смерти, оказалась пуста. Можно спросить у мистера Майкла, но я подозреваю, что ее обчистил Кристофер, даже золотую пудреницу умыкнул. – Глаза у пожилой женщины внезапно наполнились слезами. – На связке ключей висела медаль с изображением святого Кристофера, которую Эви всегда носила с собой. Она говорила, что медаль принадлежала ее брату. Ей отдали медальон после его гибели. Эви хотела, чтобы я унаследовала ее и передала своему внуку – он служит в авиации.

Даже признав, что Кристофер Марстон, скорее всего, имел право забрать из имущества Эвелин все, что ему заблагорассудится, Люси про себя решила обязательно встретиться с ним, и как можно скорее. Судя по рассказам, он выглядел жадным и малоприятным человеком. Но Люси это не пугало. Поскольку он единственный живой потомок Эви, кроме Майка, было бы немыслимой небрежностью не взять у него интервью, но становилось все более и более понятно, что за очевидный недостаток информации об Эви нес ответственность именно этот человек.

– Я принесу дневники на следующей неделе, – пообещала Долли. Она наконец подняла взгляд.

– А вы сами их читали? – осторожно полюбопытствовала Люси.

Долли потрясла головой.

– Не смогла, это же личные заметки. Но вам можно: вы ее не знали. Она вела дневник до самой смерти, а значит, одна из тетрадок содержит ее самые последние слова. Вторая относится к военным годам. Не знаю, зачем Эви хранила ее в спальне. Видимо, там было что-то ценное для нее. Остальные тетрадки с записями, сделанными между войной и последними днями, пропали. Они лежали у нее в столе в гостиной, так что, полагаю, их забрал Кристофер.