Час тьмы

Глава 20

Люси медленно шла по Кенсингтон-Черч-стрит по противоположной от нужного дома стороне. Фасад галереи Джорджа Марстона выглядел очень красиво; витриной служили готические окна с деревянными рамами, выкрашенные черным, с золотым тиснением в виде завитков. Теперь, когда Люси была так близко, нервы подводили, но Джордж мог дать ключ к тайнам Эви. Она намеренно не стала звонить перед приездом. В нынешнем состоянии семья Марстон была слишком ранимой, и не хотелось давать Джорджу возможность спровадить гостью еще до того, как она переступит порог. Лучше заявиться без предупреждения и надеяться, что хозяин ее впустит.

Сделав глубокий вдох, Люси перешла дорогу, огибая такси и велосипеды, и приблизилась к двери. Она была закрыта. Что ж, это неудивительно. Люси заглянула внутрь через окно, но не увидела ничего, кроме похоронного букета сухих цветов на пьедестале в центре выставки. Только теперь она заметила объявление, прикрепленное с другой стороны стекла: «По предварительной договоренности»; ниже указывался номер телефона. Люси вынула мобильник и, не позволяя себе передумать, набрала номер.

Ответил мужской голос, настороженный, но исключительно вежливый. Люси подумывала солгать и притвориться потенциальной покупательницей, но решила не вилять. Лукавство не принесло ей ничего, кроме проблем с Майком. На сей раз она откровенно назовет причины своего визита.

– Это Люси Стэндиш, – представилась она. – Я хотела бы с вами встретиться. Извините, что так внезапно, но я в Лондоне, стою у вашей галереи. Я буду вам очень благодарна, если согласитесь поговорить об Эвелин Лукас.

Последовало долгое молчание.

– Об Эвелин? – спросили наконец на том конце линии. – Вы имеете в виду мою мать?

– Да, именно.

Странно, но вопрос прозвучал так, словно собеседник не понимал, о чем речь. Может, старик и правда болен, как сказал Кристофер, или просто выжил из ума? А может, сыночку просто не представилось случая настроить отца против нее.

– Входите.

Не успела она опомниться, как дверь загудела и открылась. Сделав глубокий вдох, Люси шагнула внутрь. Джульетт была права: галерея оказалась фешенебельной, очень дорогой и отмеченной хорошим вкусом. Люси озиралась вокруг, оценивая качество мебели и картин. Любая вещь здесь стоит не меньше пяти тысяч фунтов, сделала она вывод, – серьезное отличие от старой доброй галереи Стэндиш.

В конце зала распахнулась дверь, и появился Джордж Марстон. Она узнала бы его в любом случае: он обладал таким же телосложением и цветом лица, как у его сына. Волосы почти все седые, и серые глаза за стеклами очков совсем другие, мягче и светлее, но во всем остальном – осанке, фигуре, форме рта – Марстоны были поразительно похожи, даже тембр голоса одинаковый.

– Проходите, пожалуйста, – вежливо пригласил хозяин, после того как они обменялись рукопожатиями.

Люси прошла следом за ним через занавешенную шторой дверь в светлый удобный кабинет, который выходил в маленький двор, и Джордж указал ей на стул.

– Итак, расскажите, – начал он, усевшись напротив, – что вы хотите узнать о моей матери?

Люси замялась.

– Полагаю, Кристофер упоминал обо мне? – спросила она наконец.

– Мой сын? – В глазах у Марстона-старшего мелькнуло замешательство.

Гостья кивнула.

– Боюсь, мы с Кристофером теперь нечасто общаемся, – признался Джордж, чуть помолчав, и в голосе ясно послышались нотки сожаления. – Мы живем в совершенно разных мирах. Он человек из Сити, а там распространены ценности, которых я не разделяю. Я несколько старомоден. – Джордж улыбнулся.

Люси внезапно прониклась к нему симпатией.

– Тогда начну с самого начала, – заявила она.

Джордж, не перебивая, выслушал ее историю. Она не упомянула о призраках, картине, своем визите к Фрэнсис и о том, как яростно Кристофер возражает против вмешательства в семейные дела. В остальном же Люси ничего не упустила.

Когда она замолчала, повисла долгая тишина, во время которой Люси с беспокойством смотрела на собеседника, чувствуя, как тревога нарастает с каждой секундой. Джордж, казалось, уплыл куда-то далеко, и прошло несколько минут, прежде чем он неожиданно поднялся.

– Думаю, нам не помешает немного шерри, – заметил он, подходя к столику палисандрового дерева, где на лакированном подносе стояли красивый хрустальный графин и несколько низких стаканов. Он налил в два из них немного вина и один передал гостье. – А у меня ведь есть несколько работ матери, – проговорил он, отхлебнув и немного посмаковав шерри. – С удовольствием вам их покажу. Думаю, сейчас самое время, чтобы мама получила должное признание. У нее, конечно, всегда имелись почитатели среди знатоков искусства, но идея прославиться ее не привлекала. Она была исключительно закрытым человеком, тут Кристофер прав.

– Но вы не возражаете… не думаете, что она стала бы возражать против написания о ней книги?

– Полагаю, мама была бы рада. – Он улыбнулся гостье, взглянув поверх оправы очков. – А вы, значит, заслужили одобрение Долли?

Люси кивнула.

– Не сразу.

– Могу себе представить. Я обожал Долли. Она много лет ухаживала за мамой и была самым преданным человеком, которого я видел в жизни.

– Но вы не поддерживаете с ней связь?

На мгновение ей показалось, что на глаза у собеседника опускаются жалюзи. Джордж покачал головой.

– После маминой смерти… – Он надолго замолчал. – Я больше не хотел ездить в Роузбэнк. Без нее коттедж стал совсем другим.

– Вы расстроились, что его унаследовал Майк? – осторожно спросила Люси. Не хотелось подвергать риску едва наладившийся контакт с этим человеком.

Джордж устремил взгляд куда-то вдаль.

– Я толком и не знал Майка. Полагаю, вам сообщили, что мы с его отцом не ладили. Не по моей вине, но, к сожалению, из-за этого наши семьи мало виделись.

– Не будет ли неделикатностью с моей стороны спросить, почему вы друг друга недолюбливали? – Люси тоже отхлебнула шерри.

– Думаю, размолвка началась сразу после моего рождения. Я размышлял об этом многие годы. – Он снова замолчал, и Люси ожидала, что с ней поделятся предположениями, но Джордж ограничился стандартным объяснением: – Видимо, братское соперничество. У Джонни не было времени на младшего брата. Я появился на свет через четыре года после него, и он, вместо того чтобы наладить отношения, с годами все больше испытывал ко мне неприязнь. – Джордж поджал губы. – Печально. Очень печально. Но что уж теперь говорить. Я ничего не имею против Майка, но вряд ли он станет приглашать меня в свою жизнь. И сам я предпочитаю держаться на расстоянии: я слишком стар, чтобы справиться с обидой, если меня в очередной раз отвергнут.

Люси испытала прилив сочувствия, когда Джордж позволил себе показать, насколько он одинок, и сменила тему:

– Вы когда-нибудь видели, как Эвелин пишет картины?

Джордж улыбнулся.

– О да. Мама не возражала, чтобы мы с братом приходили в мастерскую. Мы сидели там как завороженные. Иногда она рассказывала о том, что пишет, и время от времени разрешала мне или Джонни подержать кисть и сделать пару мазков. И часто шутила, что, когда прославится, искусствоведы будут ломать голову, кто помогал ей в работе. Так делали старые мастера, говорила она: позволяли ученикам нарисовать незначительные детали своих шедевров.

– Похоже, у вас было счастливое детство.

– В определенном смысле да, но только в отсутствие отца. Отношения в браке не сложились. Мама долго была очень несчастна. Когда отец приходил домой, она запиралась в мастерской.

– Как грустно. А бабушки и дедушки? Вы их помните?

– Мне нравились родители отца. Они всерьез занимались фермерством: держали большое хозяйство со множеством коров. – Джордж мечтательно улыбнулся. – А вот родители матери избавились от большей части скота во время войны. Помню, у них была старая лошадь, много собак и кошек, а еще утки в пруду позади коровника. Но пастбища пошли под пашню, и, когда мамин отец умер, они сдали землю в аренду. Мы к тому времени жили в Лондоне в огромном старом доме в Хэмпстеде. Там был сад, который я обожал. До того мы жили с мамиными родителями, но для бедного старого Дадли это было тяжелое бремя. В последние годы он сильно болел, а мы, дети, шумели, и потому отец перевез нас в Лондон. Мама очень страдала, хотя и пыталась скрыть это, а мы с Джонни невероятно расстроились. Джонни, правда, полюбил новую школу, и я к своей в конце концов тоже притерпелся. – Он широко улыбнулся Люси.

– Значит, в детстве вы с Джонни дружили?

Джордж подумал и с грустью покачал головой.

– Знаете, когда мне было четыре или пять лет, помню, Джонни пребывал в особенно отвратительном настроении, загнал меня в угол и заявил, что мама только притворяется, будто любит меня больше него, потому что меня усыновили. В нем, конечно, говорили ревность и недостаток уверенности в себе. Я тогда не знал, что значит «усыновили», но слово застряло у меня в памяти, и гораздо позже, через много лет, я спросил маму, правда ли я неродной сын. – Джордж замолчал и уставился в пространство. – Она ответила «нет», но мне показалось, что это неправда.

Люси не знала, что сказать. Встреча вообще пошла не так, как она ожидала, но больше всего удивляло, что очевидная уязвимость и одиночество Марстона-старшего никак не соответствовали образу тирана, которого она себе представляла.

– Но ваше свидетельство о рождении…

– Насколько я могу судить, выглядело вполне нормально. Я даже умудрился получить по нему постоянный паспорт. – Джордж невесело усмехнулся. – Что-то я разболтался. Неосмотрительно. Не цитируйте это, пожалуйста.

– Конечно, не буду.

– Старики частенько заговариваются.

Теперь рассмеялась Люси.

– Не такой уж вы и старый! Господи, да вам, наверно, еще и семидесяти нет?

– Я чувствую себя столетним.

И опять Люси с тревогой поспешила повернуть беседу в другую сторону:

– Вы обещали мне показать работы Эви.

Джордж кивнул.

– Покажу, только не сегодня. – Он взглянул на наручные часы. – Боюсь, наш разговор затянулся. Картины у меня дома, но, увы, вечером я иду в оперу, а значит, мы с вами не успеем посмотреть коллекцию. Я дам вам свой домашний адрес, телефон и номер мобильного. Надеюсь, мы скоро увидимся снова. Позвольте мне пригласить вас на ланч и захватите диктофон: я расскажу вам все истории из жизни матери, которые помню. А если это досадит моему сыну, тем лучше. – Он хихикнул.

Около выхода из галереи Джордж взял Люси за руку и осторожно пожал.

– Я очень рад, что вы пришли ко мне, Люси. И пожалуйста, если вам покажется это уместным, скажите Майклу, что я бы хотел поддерживать с ним отношения. Пусть с его отцом мы не сумели найти общего языка, необязательно продолжать отчуждение.

Опера оказалась чудесной. С удовлетворенной улыбкой Джордж поискал в кармане ключи и вошел в дом. На Китс-Гроув было тихо; Джордж любил неспешную прогулку от станции метро, в течение которой расслаблялся после рабочего дня, за которым следовало посещение театра или кино или, как сегодня, приятный поход в Ковент-Гарден с одним из приятелей, торгующим антиквариатом.

Во время легкого ужина друзья обсуждали неожиданный визит Люси.

– Знаешь, а мне ведь даже не приходило в голову, что ты сын Эви Лукас. – Дерек Хемингуэй наклонился к Джорджу через стол, блестя глазами от любопытства. – У нее был громадный талант. Меня давно интересовало, что с ней случилось.

Приятели увидели подошедшего официанта и сделали заказ. Джордж взял бокал и пригубил очень недурной риохи.

– Я удивлен, что ты слышал о моей мастери, – задумчиво проговорил он. – Полагаю, слишком мало ее работ находятся в публичном поле, чтобы Эвелин Лукас приобрела всеобщую известность.

– Выходит, она вообще мало создала за всю жизнь? Я знаю, что одна ее картина висит в галерее Тейт.

Джордж печально опустил взгляд.

– Ты прав. Но почему только одна? Где же другие работы? Когда я был ребенком, мама всегда рисовала. Фермерский дом, в котором мы выросли, полнился ее картинами, а потом, когда мы переезжали в Лондон, помню, полотна составили вдоль коридора на верхнем этаже. Но затем… – Он рассеянно помолчал. – Мои родители развелись после смерти бабушки Рейчел, и мама перебралась с нами в маленький коттедж в Суссексе. Подозреваю, что много картин осталось у моего отца. Я помню то время. Не обошлось без скандала. За отцом, конечно, остался дом и, в общем-то, все остальное. Но мы с братом обожали новый коттедж. Джонни был старше меня и поселился отдельно, а я снова наслаждался жизнью в сельской местности. – Джордж усмехнулся. – Странно, что я так и не стал деревенским жителем. Все мое время отдано антиквариату и живописи и, собственно, центру Лондона, но тогда мне было лет пятнадцать, я увлекался спортом и прочее. Мама отправила меня в Лансинг-колледж, и мне там очень нравилось. Похоже на большую церковь. Изумительная часовня, ладан и звон. Там я начал ценить искусство. Дома я видел только мамины картины и, пожалуй, немного пресытился ими. – Он вздохнул. – Большинство картин из коллекции, которую оставила мама, написаны после того, как мы в шестидесятом году переехали в Суссекс, и все они отошли напрямую к моему сыну. Кристофер уверял, будто Эвелин боялась, что я продам полотна, но мне такое и в голову не приходило. – И он надолго замолчал.

Дерек ждал, когда приятель продолжит. Он заметил, что бокал у Джорджа пуст, и протянул руку к бутылке.

– Значит, у вас с матерью были плохие отношения? – спросил он наконец.

Джордж вздохнул.

– Нормальные. Даже очень хорошие. Я думаю, они с отцом заключили какое-то соглашение. Мой брат, Джонни, стал наследником мамы, а я получил имущество отца: его дом, деньги, несколько картин. – Он снова помолчал. – Но не все ее работы.

Вернувшись домой, Джордж выключил сигнализацию, закрыл за собой дверь и постоял, глядя на столик с зеркалом в коридоре. Домработница забрала почту и разложила ее для него. Он бросил на письма беглый взгляд; читать их не хотелось. Джордж прошел в дом и включил свет в гостиной – со вкусом обставленной комнате, элегантной, как ему нравилось думать, с изумительной, специально подобранной мебелью. Время от времени Джордж менял интерьер, приносил новые предметы из галереи, освежал настроение. Сейчас это было умиротворяющее место, приятное глазу и отлично подходящее для размещения на стенах пяти картин Эвелин Лукас. Все они представляли собой образцы позднего творчества, три из них мама подарила ему сама; к позднему периоду принадлежали и два портретных наброска, украшавших спальню, те, что Джордж купил на аукционе в Брайтоне. Над камином висела картина, подаренная ему старым другом матери, у которого больше не было места хранить ее; большая, написанная в более крикливой цветовой гамме, чем обычно, в каком-то смысле тревожащая, она изображала грозу в Даунсе; на заднем плане виднелись огромные деревья священной кельтской рощи Чанктонбери-Ринг, которые позже, в 1987 году, были повалены штормовым ветром. Джордж любил это полотно. Оно передавало безудержность стихии и отражало ярость, разочарование, скорбь, каким-то образом предсказывая плачевный конец вековых деревьев, и все же вдалеке в тучах виднелся просвет, который открывал краешек летнего неба и обещал ласковое тепло.

Джордж подошел к окну и задернул шторы. Деревья на улице слегка качались под легким ветром с пустоши, ерошившим Марстону волосы, когда он подходил к дому. Он с удовольствием покажет Люси картины и, если она захочет, позволит сфотографировать их для книги. Мать наверняка была бы рада. Джордж улыбнулся, понимая, что поддержка Люси с его стороны, безусловно, разозлит Кристофера.

Шум за спиной заставил его обернуться с легким любопытством. Джордж все еще приписывал непонятные шумы в доме дорогому старому Маркусу, по которому так скучал, – изумительному полосатому коту, теперь, увы, отбывшему в роскошный кошачий отель на небесах. Хотя, если честно, порой Джордж гадал, не продолжает ли присматривать за ним любимая жена Марджори, хоть она и умерла больше чем двадцать лет назад. В комнате, конечно, никого не было. Дом, наполненный старинной мебелью, картинами и прочими красивыми вещами, казался иногда до боли пустым. Джордж сделал к двери шаг, другой и внезапно разглядел, что там стоит тень, очень похожая на силуэт человека.

– Кто здесь? – окликнул Джордж. Он внезапно занервничал, стал мучиться подозрениями. – Кто вы?

К его изумлению, нечеткая фигура выглядела в точности как его отец.

Эви уговорила Ральфа отвезти ее на побережье. В конце концов они остановились на пустой дороге близ Пагама. Шел сильный дождь, и холодный ветер сдирал последние листья с зеленых изгородей. Ральф потянул на себя ручной тормоз и повернулся к сестре.

– С места не сдвинусь, пока не объяснишь мне, в чем дело.

– Это по поводу Тони. Я должна его увидеть.

Ральф испустил стон.

– Сколько же можно! Мы уже миллион раз это обсуждали. Будь добра, избавь меня от участия в вашей авантюре! Позвони Андерсону, встреться с ним в Чичестере или еще где-нибудь. Папа тебя там никогда не увидит, но остерегайся Эдди. Знаешь, вы с Тони жалкие типы и всех остальных делаете жалкими. Вы оба меня раздражаете. – Эви давно не видела, чтобы брат так злился на нее.

– Я ему звонила. Оставила два сообщения в казарме, и никакого ответа. Будь ему до меня дело, он бы приехал повидаться. Разве трудно найти способ? Можно узнать, когда отца нет на ферме, и приехать. Как раньше.

Ральф чуть не заскрипел зубами.

– Эви, он вообще-то воюет! Он не должен больше ничем заниматься. Не может же парень постоянно бегать за тобой.

Он взял девушку за руки. Они были очень холодными, на кончиках пальцев остались следы масляной краски. Ральфа охватило сочувствие к Эви. Младшая сестра всегда умела его разжалобить, и он проклинал себя за это.

– Хорошо, я помогу тебе, но в последний раз. Я передам Андерсону, что ты ищешь встречи, но если вы ни о чем не договоритесь и на этот раз, пеняйте на себя. Хватит. Ясно? Если Тони не может или не хочет с тобой видеться, не надо настаивать. Значит, сейчас ему не до тебя. Ты слишком давишь на парня, Эви, а его и так осаждают со всех сторон требованиями оставить тебя в покое.

– Ненавижу Эдди, – произнесла она так тихо, что ему пришлось наклониться к ней. – Это ведь его рук дело, да?

– Эдди очень опекает тебя. И ревнует. Так что, ради бога, не проговорись, что все еще любишь Тони. Сохранить хорошие отношения с Эдди важно для твоей карьеры.

Комитет приобрел еще две картины Эвелин, и они сейчас находились на выставке в Лондоне. Художница получила письмо лично от сэра Кеннета Кларка, который хвалил ее работы и просил сделать новые рисунки, построив сюжеты на том, как женщины в Саугемптоне поддерживают друг друга, чтобы привнести в жизнь подобие нормальности после бесконечных бомбардировок города. В мастерской на мольберте стояла картина, изображающая группу маленьких детей и двух юных женщин: головы замотаны в цветные платки, пальто распахнуты, и под ними видны невзрачные коричневые платья; девушки – почти девочки – присматривали за детьми в подземном убежище. Лица у малышей были осунувшимися и серыми от утомления, но они играли вместе со взрослыми в бирюльки; рядом на полу в маленьком солнечном пятне лежала кучка палочек. Ральфа этот сюжет трогал до слез.

– Ты слышала, что Тони наградили крестом «За боевые заслуги»? – вдруг спросил он и взглянул на сестру, которая смотрела в окно, где к стеклу прилип сухой лист.

Эви вздрогнула.

– Никто мне не сказал. Но награда – это хорошо. Он храбрец. – Она печально улыбнулась.

Ральф удивленно нахмурился.

– Разве ты не рада?

– Рада, конечно. Тони – герой. Но ему каждый день угрожает опасность. – Голос у нее дрожал.

– Это правда, – подтвердил Ральф. – Так почему же ты не понимаешь, что нужно избавить его от лишних хлопот, Эви?

Он не упомянул о том, что это касается и его самого: Ральф тоже каждый день подвергался опасности, тоже устал и находится в нескончаемом напряжении. Сестра ни разу не спросила, есть ли у него девушка, волнуется ли кто-то за него, плачет ли, когда он поздно возвращается с боевой задачи. По мнению Эвелин, Ральф всецело принадлежал ей и мчался помогать только своей младшей сестричке. Он потянулся к кнопке стартера. Однажды он расскажет Эви про Сильвию.

– Я должен отвезти тебя назад. До возвращения в Тангмир мне надо еще кое с кем встретиться.

Она даже не поинтересовалась с кем.