Час тьмы

Глава 24

Люси позволила себе провести еще одну ночь в коттедже Роузбэнк наедине с воспоминаниями Эви. Она приготовила омлет и удалилась в маленькую спальню с коробкой записных книжек.

Один из сырых заплесневелых томиков, которые она вынула со дна, оказался адресной книгой. Люси осторожно разлепила влажные страницы. Они были исписаны адресами, внесенными незнакомой рукой. Люси нахмурилась, внимательно просматривая строчки в поисках знакомых имен. Лукасов и Андерсонов там не было, зато имелись три человека по фамилии Марстон, так что, вероятно, книжка принадлежала Эдди. Люси поискала имя Дэвида Фуллера, и он сразу нашелся: тот же адрес, что и у нее, чичестерский телефонный номер плюс три цифры. Владелица галереи улыбнулась. В отсырелой коробке с давно позабытыми бумагами она словно встретила друга. Она попыталась перевернуть страницу, но та склеилась с соседней и начала рваться. Лучше отложить книжку в сторону и подождать, пока она полностью высохнет, чем безвозвратно потерять ценные крупицы информации.

Люси взяла папку из тисненой кожи. Бледная плесневая пыль припудрила выцветший зеленый цвет, когда-то глубокий и благородный. Внутри лежало несколько листов бумаги, черновики старых писем, счета – Люси чуть усмехнулась: всюду счета. Она выбрала смятый листок, который явно скомкали и выбросили, но потом подняли, расправили и снова положили в папку.

Фрагмент легко узнаваемого почерка заканчивался росчерком ручки. Эви не смогла продолжить. Как и отослать журнал родителям любимого. Вероятно, не нашла в себе сил расстаться с записями.

Интересно, кто такие Алистер и Бетти? Наверно, родители Тони. Люси снова взглянула на письмо. Даты не было. Бедная Эви. Значит, вот как полетный журнал оказался среди ее дневников. Юноша, который был любовью всей ее жизни, погиб, и это все, что у нее осталось.

Она бережно убрала листок в папку. Объясняет ли это, почему Эви закрасила Тони? От горя было невыносимо смотреть на любимого? Маловероятно: наоборот, она должна была дорожить портретом и не расставаться с ним.

Люси пролистывала записные книжки и посматривала на фотографию картины, которую взяла с собой из дома, чтобы отчетливо помнить каждую деталь. Каждый мазок кисти отпечатался у нее в мозгу. Отражение настольной лампы упало на блестящую поверхность снимка, и Люси обмерла: всего на мгновение ей показалось, что Майк до странности похож на молодого человека. Она схватила свои записи и просмотрела даты. Мог ли Тони быть отцом Джонни, дедушкой Майка? Вряд ли. Люси немного посидела, размышляя над загадкой, и не сразу почувствовала, что в затылок ей дышит холодный сквозняк, просочившийся в мастерскую.

Отдохнувший после дополнительного отпуска Тони вошел к казарму в Престуике и огляделся. Командир сидел в баре и крутил в руках стакан с пивом. Андерсон сел рядом с ним на табурет.

– А где все?

– Бог знает. – Дон указал жестом стюарду, чтобы тот налил еще порцию пива. – Это от меня. Рад видеть тебя живым и здоровым…

Тони протянул руку к стакану.

– Спасибо. А что, вы меня не ждали?

Дон покосился на него.

– Ты не слышал? Мы потеряли «спитфайр», на котором обычно летал ты.

Тони прошиб озноб.

– Кто был за штурвалом?

– Боб Файн.

Андерсон резко выдохнул.

– Бедняга. Подбили?

– Нет. Рядом вражеских самолетов не было. Они сейчас очень заняты тем, что долбят по старому доброму Форт-Бридж.

– А что тогда? – В ушах у Тони застучала кровь. – Думаете, кто-то все еще охотится за мной?

– Необязательно. – Дон осушил свой стакан и толкнул его к стюарду за добавкой. – Не вини себя. У нас возникли подозрения, что на борту могла случиться попытка диверсии. – Он дал знак, чтобы им налили пива.

Тони помрачнел.

– Не может быть!

– Красные шпионы. Их много орудует в окрестностях Глазго. – Он угрюмо помолчал. – Мы обнаружили шашку взрывчатки, прикрученную к выхлопному коллектору. Пока идет разбирательство, и надеюсь, не надо тебе говорить, что информация совершенно секретная. Тем не менее и в этом случае нельзя исключать вероятность, что у тебя имеются враги, Тони.

Летчик уныло кивнул.

– Будь это что-то личное, связанное с Эви, думаю, попытки убить меня прекратились бы после моего исчезновения из Суссекса, – с горечью произнес он.

Оба долго смотрели в свои стаканы, потом Дон поднял голову.

– Выходит так, старина, что тебя все равно переводят из эскадрильи. Ты получил новое назначение. – Он печально улыбнулся. – Мы будем скучать, но у тебя большой полетный опыт и много сбитых вражеских самолетов на счету, а потому командование, видимо, решило позволить тебе передохнуть и поучить желторотиков в летной школе.

В деревне Престуик темная фигура вошла в телефонную будку, и тяжелая дверь захлопнулась. Человек сделал глубокую затяжку сигаретой, свисающей из угла рта, опустил в щель монеты и набрал номер.

Когда ему ответили, он нажал на кнопку с буквой А и подождал, пока монеты провалятся.

– Алло? – Человек бросил взгляд через плечо, желая убедиться, что темная зимняя улица пуста. – Чтобы вы знали, Андерсон вообще вчера не вылетал. Он был в отпуске. Погиб другой летчик, так что ваша цель еще с нами. Хотите, чтобы мы предприняли новую попытку?

Последовало молчание, потом тихий смех эхом отразился в эфире.

– Нет, думаю, больше не придется вас беспокоить. Одного уничтоженного самолета достаточно. Тони Андерсон для нас мертв. Остальное не имеет значения.

Как только уехала полиция, Кристофер Марстон нанял фургон, чтобы вывезти из отцовского дома самые ценные вещи.

– Ты уверен, что имеешь на это право? – спросила Фрэнсис, когда муж вылез из кабины и пошел открывать заднюю дверцу.

Олли, который вместе с сестрой только что вернулся от бабушки с дедушкой, поехал с родителями и теперь покосился на мать с некоторым пренебрежением.

– Почему нет? – спросил он.

– Как насчет официального утверждения завещания? – поинтересовалась Фрэнсис.

Кристофер бросил через плечо полный презрения взгляд.

– Треклятые идиоты ничего не понимают в искусстве. Картины их не интересуют. Кроме того, все это по праву мое. Юристы могут, если хотят, грызться по поводу дома и мебели, но не по поводу работ Эви. Не хочу, чтобы они висели на виду. Единственное полотно, о котором известно полиции, – «Чанктонбери-Ринг», а оно сильно повреждено и вряд ли теперь чего-то стоит. Да его все равно изымут, если это орудие убийства. Давай, Олли, помогай. – Он передал сыну коробку. – Поставь в коридоре. Фрэнсис, вместо того чтобы трепать языком, иди займись полезным делом и включи чайник! – Он был изнурен экспедицией в отцовский дом, хоть и не показывал этого. Шарить в спальне и кабинете отца оказалось утомительным делом. Пока Кристофер рыскал по дому, его не покидало впечатление, что родитель повсюду следит за ним.

Кристофер достал из машины другую коробку с рисунками в рамках и пошел следом за Олли. Парень уже достаточно вырос, чтобы помогать. Бог знает, куда делась Ханна.

«Отнеси их наверх, спрячь от чужих глаз. – Голос в голове был тихим, но настойчивым. – Не оставляй на виду».

Кристофер огляделся.

– Олли?

Мальчик поставил одну коробку и пошел к машине за другой.

Кристофер тоже опустил свою ношу и направился к двери. Почудится же такое.

«Не будь дураком. Здесь они на самом заметном месте».

Кристофер с возмущением развернулся и заорал:

– Фрэнсис!

Жена не появилась. Коридор был пуст. Кристофер проследил взглядом за Олли – сын взял очередную коробку из фургона и еле-еле тащил ее к дому. Мальчишка далеко, а Фрэнсис, скорее всего, на кухне. Кристофер отвернулся от двери и подошел к лестнице.

– Эй! – крикнул он. – Кто там?

Ответа не было.

Не иначе ему почудился голос отца. Кристофер вздрогнул, снова в ошеломлении оглянулся и, тряхнув головой, пошел к фургону и потянулся к одной из самых больших картин, которую поставил в глубине кузова.

– Помоги мне с этой здоровой штуковиной, Олли.

Картина висела у отца в спальне над камином: одна из военных работ, изображающая «спитфайр» с номером OL5 на фюзеляже. Одеяло, в которое Кристофер торопливо замотал холст, сползло. Он уставился на полотно. Около истребителя стоял пилот, держа в руке шлем и очки. Он смотрел с картины, улыбаясь зрителю – или художнику, то есть Эви.

Летчик был светловолосым и веселым, челку задувало ему на глаза, и Кристофер внезапно поразился, насколько молодой человек напоминает его кузена Майка. Он тихо усмехнулся.

– Что такое? – спросил Олли, подросток крепкого сложения, с темными волосами и смугловатой кожей, как у всех остальных в семье Кристофера.

– Он никого тебе не напоминает? – Кристофер указал на картину.

Олли внимательно оглядел портрет летчика.

– Никого. А что?

Кристофер покачал головой.

– Да нет, ничего. – Он снова накинул на картину одеяло. – Давай, помоги мне. Поставим на чердаке, пока я не решу, куда ее повесить.

Позже, когда Олли устроился перед ноутбуком в своей комнате, Кристофер повел Фрэнсис на чердак.

– Взгляни-ка сюда.

Картина стояла прислоненная к стене вместе с тремя другими крупными работами из коллекции Джорджа.

В резком свете пустой лампочки Фрэнсис некоторое время осматривала полотно.

– Ну? – произнес Кристофер.

Жена взглянула на него.

– Думаешь, он был отцом Джонни? – спросила она наконец.

– Значит, ты тоже заметила сходство?

Она кивнула и нервно покосилась на мужа, не зная, чего еще он от нее ждет.

– Похоже, мой дед вырастил чужого ребенка как своего. Как думаешь, он знал?

Фрэнсис замялась.

– Джонни действительно был русым, а Джордж темноволосым, как ты, – осторожно произнесла она.

Кристофер издевательски засмеялся.

– Неудивительно, что Джордж не ладил с братом. У них были разные отцы. Теперь многое проясняется.

– Это только догадка, но если ты прав, тогда понятно, почему один блондин, а другой брюнет. Майк действительно похож на этого молодого человека. Ты знаешь, кто он? А Джордж, по-твоему, знал? – Фрэнсис подошла ближе, вглядываясь в лицо летчика.

– Не имею представления. Картина висела у него в спальне на почетном месте. Стал бы он так привлекать к ней внимание, будь он кукушонком? Выходит, бабушка в свое время погуливала!

Фрэнсис улыбнулась.

– Она была очень привлекательной женщиной.

– Наверно. По крайней мере, в молодости. – Кристофер отвернулся от картины. – Если Джонни был действительно не от мужа, эта любопытная Стэндиш не преминет распустить слух, а? – Он помолчал и снова повернулся к жене. – Даже не думай, – тихо, но угрожающе произнес он. – Если посмеешь ей рассказать, Фрэнсис, твоя жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Я понятно выразился? – Не дожидаясь испуганного кивка жены, он стал спускаться по лестнице.

– Мама. – Олли пришел в кухню, когда Фрэнсис готовила ужин. – Помнишь, ты говорила про утверждение дедушкиного завещания? – Он присел на край стола и взял из вазы с фруктами яблоко. – Кажется, папа его сжег.

– Что?! – Фрэнсис в ужасе повернулась к нему.

– Я не сообразил, пока ты не сказала, но теперь вспомнил: когда мы вошли в дом, папа направился прямо в кабинет и стал копаться в столе. Он вроде бы знал, где там что, и очень торопился, злился, раздражался. Потом нашел конверт и открыл его. Прочитал бумаги, которые были внутри, и выругался. А потом вдруг засмеялся. Он заметил, что я наблюдаю за ним, и велел мне снять все со стен на втором этаже и составить в коридоре, но я немножко задержался. – Олли откусил яблоко.

– И что? – Фрэнсис положила овощной нож на разделочный стол.

– Папа сжег бумагу в камине. Он был очень доволен собой, поворошил пепел и захихикал.

– Захихикал?

Олли кивнул.

– Значит, если это было завещание Джорджа, выходит, тот не оставил наследство твоему отцу? – спросила Фрэнсис.

Олли печально покачал головой.

– Думаю, дед мог оставить картины музею. Отец пробормотал что-то вроде: «Если чертово государство хочет получить их, пусть покупает». – Подросток в замешательстве покачал головой. – Может, надо было его остановить?

– Нет, дорогой. – Фрэнсис вздохнула. – Никто не сумеет переубедить твоего отца, если он что-то задумал. Не упоминай больше об этом, выброси из головы. Будь что будет.

– Почему ты живешь с ним, мама? – Олли бросил огрызок в ведро, тот ударился о крышку и отскочил на пол. Мальчик не пошевелился, чтобы поднять его.

– Да, Фрэнсис, почему ты живешь со мной?

Холодный голос от двери заставил обоих вздрогнуть. Олли соскользнул с края стола и попятился к матери.

– Папа! Я не слышал, как ты вошел.

– Разумеется. – Кристофер ступил в кухню.

Фрэнсис подалась назад.

– Оставь нас! – грубо прикрикнул отец на Олли.

Мальчик снова вздрогнул, но тут же расправил плечи.

– Нет, папа, я не оставлю маму. И не позволю тебе снова ее ударить. – Он сжал кулаки.

– И что ты собираешься сделать? – Кристофер угрожающе надвинулся на сына.

– Дать тебе отпор.

Кристофер улыбнулся.

– В самом деле? – Он перевел взгляд с сына на жену и обратно и покачал головой. – У меня впереди полно времени, чтобы разобраться с вами обоими, – спокойно произнес он. – Слава богу, у Ханны хватает ума не перечить мне. – И, развернувшись, он ушел.

Мать и сын молча смотрели ему вслед.

– Тебе нельзя с ним оставаться, мама, – прошептал наконец Олли, когда дверь закрылась. – Разве ты не видишь?

Фрэнсис взяла полотенце и нервно вытерла руки.

– У меня нет другого выхода, Олли.

– Выход есть всегда. Он агрессивный мерзавец! – Сын пересек кухню и, подняв огрызок, бросил его в ведро для компоста у раковины. – Это же очевидно: если ты останешься, однажды отец тебя искалечит.

Эдди теперь целыми днями не появлялся дома и возвращался только поздно ночью, когда Эви уже ложилась спать. Она поворачивалась к нему спиной в постели, стискивая от горя кулаки, и лежала, злая и скованная, пока муж не начинал ровно дышать. Только тогда она укладывалась на спину и смотрела в темноте в потолок, слушая рев ночных бомбардировщиков, которые летели на Портсмут и Саутгемптон.

Фотографию она нашла совершенно случайно. Эдди оставил куртку на спинке стула, и, собираясь повесить ее, Эви чуть не наступила на бумажник, вывалившийся из кармана. Она подняла его и уже хотела убрать в комод, но что-то подтолкнуло ее открыть внутреннее отделение. Там лежали несколько пятифунтовых банкнот, пара чеков, марки, а в боковом кармане – карточка неизвестной молодой женщины, эффектной, с туго завитыми темными волосами, полными губами и большими темными глазами. В руке красотка держала длинный мундштук, маняще ласкающий губы. Эви перевернула снимок, прочитала надпись, сделанную смелым почерком, и ее прошиб холодный пот.

Эви знала, что в Арунделе живет женщина-агент, которая подыскивала для Эдди картины. Время от времени она звонила на ферму, и муж слушал ее, делал пометки, улыбался и обещал приехать и забрать то, что она для него нашла. По его описанию, Лавиния Грэшем – так ее звали – было вдова-толстушка средних лет. Эви несколько раз разговаривала с ней по телефону, записывала сюжеты рисунков, которые та обнаружила, и передавала сообщения Эдди. Вот тебе и Винникинс.

Эви даже знала адрес Лавинии, поскольку не раз видела его на этикетках и в блокнотах, лежащих на столе у Эдди в комнате, которая когда-то была столовой, а теперь стала его кабинетом.

Только через несколько дней Эви смогла одолжить у отца машину под предлогом, что ей нужно купить пастель в Арунделе. Отец не стал бы проверять: он никогда особо не интересовался, куда ездит дочь. Кроме того, он теперь ни в чем ей не отказывал.

Нужный коттедж Эви нашла сразу, остановила машину и без колебаний пошла по садовой дорожке. Она не знала, что скажет или сделает; в глубине души оставалась надежда, что Лавиния окажется именно такой простушкой, какой описывал ее Эдди, а не роковой красоткой с фотографии. Когда дверь открылась, сердце у Эви упало: любовница мужа была точь-в-точь такой же ослепительной, как на снимке, если не больше.

Некоторое время женщины смотрели друг на друга.

– Эвелин. – Лавиния явно узнала ее и даже как будто ждала ее появления.

Она пригласила Эви в гостиную.

– Я знала, что однажды вы придете, – подтвердила она догадку Эви. – Эдди рассказал вам обо мне?

Эви присела на краешек дивана, натянув юбку на колени, чтобы скрыть признаки беременности.

– Нет, он не знает, что я здесь.

– Как же тогда вы нашли меня?

– Он носит вашу карточку в бумажнике.

Лавиния подавила улыбку.

– Так зачем же вы приехали?

Эви медленно покачала головой.

– Сама не понимаю. Конечно, меня потрясло, что у мужа есть любовница, но я тут же спросила себя, не все ли мне равно. Он любит вас?

Лавиния, разглядывая ее, улыбнулась.

– Если честно, не знаю.

– А вы его?

Соперница сразу кивнула.

– Он для меня единственный. – Она глубоко вздохнула и быстро взглянула на Эви из-под бровей. – Он рассказал мне, что ваш возлюбленный погиб. Сочувствую вам.

Эви положила руку на живот.

– Я знакома с Эдди намного дольше, чем с Тони. Эдди наш сосед. – Она тоскливо улыбнулась.

Лавиния кивнула.

– Как это похоже на Эдди – дать чужому ребенку свое имя. Он хороший человек.

Эви удивленно распахнула глаза.

– Вам и об этом известно?

Она пожала плечами.

– Он мне все рассказал.

– И вы не возражаете, что он на мне женился? Разве вы сами не хотели выйти за него замуж?

Лавиния медленно покачала головой, поднялась и, подойдя к окну, стала смотреть на видневшийся вдали за старыми ивами замок Арундел.

– Я уже замужем. Мой супруг где-то за океаном. Мы с ним не поддерживаем связь. – Она повернулась, снова подошла к дивану и села. – Насколько я знаю, он умер.

– А при возможности вы бы вышли за Эдди?

Лавниния улыбнулась. У нее, как заметила Эви, была теплая улыбка, а лицо освещалось искренней добротой.

– Пожалуй, да, если бы он предложил мне. Вот только он не предлагал. Эдди – птица высокого полета. Я ничего не могу ему дать. У вас в дополнение к таланту есть ферма. Не мне с вами соперничать. Уж лучше воображать, будто Эдди не собирался жениться на мне, потому что я уже была замужем.

Эви, пораженная таким прагматическим подходом, молчала.

– Я бы на вашем месте ненавидела меня, – тихо произнесла она после долгой паузы.

Лавиния усмехнулась.

– Стало быть, хорошо, что вы не на моем месте. Пожалуйста, не думайте обо мне слишком дурно. Я нечасто вижусь с вашим мужем и не представляю опасности. – Лавиния снова встала и слегка коснулась плеча Эви. – Давайте оставим эту встречу между нами. Ни к чему злить Эдди, верно?

Эви нащупала в кармане носовой платок.

– Да, – прошептала она.

– Берегите малыша, – продолжила Лавиния. – Моя единственная печаль – что у меня нет детей. Но так было суждено, и в любом случае дети, если говорить честно, только усложнили бы мне жизнь.

На чердаке Кристофер перенес картину к свету, чтобы внимательнее ее изучить. Об инциденте на кухне с Фрэнсис и Олли он уже забыл. Это была одна из военных работ Эви, которая заслуживала того, чтобы висеть как минимум в Имперском военном музее. Кристофер почувствовал прилив восторга. Именно потому отец и хотел подарить работу матери государству. Ну и глупо. Он присел и стал пристально всматриваться в полотно. Плевать, кто этот молодой человек. Главное, что у Кристофера в руках подлинное произведение Лукас, написанное во время Битвы за Британию. Оставила ли бабушка подпись? Непохоже, но, возможно, автограф скрыт рамой. В любом случае происхождение вполне ясное. Никто не посмеет заявить, что это подделка, к тому же при необходимости авторство всегда можно подтвердить у Дэвида Соломона. С тихой удовлетворенной улыбкой Кристофер опустился на корточки.

Свет замигал, и он взглянул на лампочку. Чердачный этаж старого здания состоял из двух вытянутых помещений под крышей. Они крепко пахли деревом и за пятьдесят лет, которые прожила здесь семья, стали вместилищем ненужных вещей. Нагромождение отжившей свой срок мебели, коробки с игрушками, пустые рамы занимали углы длинных темных помещений. Кристофер не считал нужным тратить время на их ремонт: хватало хлопот и с жилыми комнатами. Лампочка снова замигала, закачалась на проводе от сквозняка, и по чердаку закружили дикие тени. Кристофер выпрямился и насупился, предположив, что внизу открыли входную дверь.

– Кто здесь? – Он прислонил картину к стене и повернулся к выходу.

Узкий лестничный марш вел к площадке между двумя чердачными помещениями, куда не достигал свет.

– Олли, это ты? – Кристофер прищурился в темноте. В дверном проеме стояла фигура. – Что тебе надо?

Теперь он мог рассмотреть незваного гостя: молодой человек с тонким лицом и мышиного цвета волосами, одетый в серо-голубую форму Королевских военно-воздушных сил.

– Кто вы, черт вас дери? – Кристофер сердито шагнул к незнакомцу. – Какого дьявола? Что вы делаете в моем доме?

Фигура внезапно исчезла.

Кристофер подошел к двери и посмотрел вниз на ступени. Никого. Он резко развернулся и подошел к картине. Поначалу ему показалось, будто он только что видел изображенного на ней летчика. Кристофер снова вгляделся в портрет молодого человека со шлемом и очками в руках и тряхнул головой. Нет, это не он. Тот совсем другой. На картине летчик светловолосый, с буйной курчавой шевелюрой. А тот, кто померещился в дверном проеме, выше, стройнее, с более темными прямыми волосами и грустными, окруженными тенями глазами. Кристофер с изумлением осознал, что заметил, какие у гостя глаза.

Впервые в жизни его затрясло от страха. Он стоял не двигаясь, почему-то не зная, как поступить. Было холодно, по чердаку гуляли сквозняки, и Кристофер только сейчас услышал, как стучит по черепичной крыше дождь. Его передернуло.

Внизу ждали жена и сын, переполненные враждой и антипатией, а то и ненавистью к нему. Кристофер не желал вступать с ними в стычку и не хотел шевелиться, опасаясь, как он с удивлением обнаружил, что загадочная фигура все еще прячется за углом.

Наконец с сердитым восклицанием он встряхнулся и, выключив свет, стал спускаться по лестнице. Внизу он прошел по площадке к комнате дочери и постучал в дверь.

– Ханна?

– Привет, папа, – скучающим голосом протянула девочка.

Он открыл дверь и заглянул внутрь.

– Занята?

Дочка лежала на животе, упершись локтями в кровать, и держала в руках мобильник. Открытые чемоданы на полу под окном были наполовину упакованы: на следующей неделе предстояло ехать в школу. Кристофер вошел и сел на край кровати.

– Ты веришь в привидения? – спросил он.

Ханна бросила телефон и села.

– Обалдеть! Ты кого-то видел? – Длинные волосы девочки закрывали часть лица, и отец не разглядел выражения.

Кристофер не хотел признаваться дочери в своей слабости. Он даже не отдавал себе отчета, что принял ту фигуру за пришельца с того света. Неужели ему действительно явился призрак?

– Прикольно. – Вопрос ничуть не ошеломил Ханну. – Как он выглядел?

Отец поколебался.

– Как летчик. В форме военного времени.

Девочка кивнула и предположила:

– Может, это бабушкин брат?

– Бабушкин? – Кристофер смешался и нахмурился.

– Твоей бабушки, Эви. Ты ведь нам рассказывал, какой она была знаменитостью и что ее брат погиб во время Битвы за Британию. Разве не помнишь? Олли обожал эти истории. Бабушкин брат умер очень молодым, и у него было забавное имя.

– Ральф, – буркнул себе под нос Кристофер и снова задрожал. Он встал, подошел к окну и приподнял занавеску, чтобы выглянуть в темноту.

– Что он делал? Зачем приходил сюда? Он никогда не являлся в этот дом, так зачем же теперь его посещает? Призрак нас преследует? – Ханна слезла с кровати, подошла к отцу и встала позади него.

Он осмотрел дочь. Она была в уродливых цветастых леггинсах и не менее мерзком полосатом платье. Кристофер вздохнул. Как ему удалось произвести на свет ребенка с таким вульгарным вкусом? Ноги у дочери были босые и довольно грязные, но лицо светилось от любопытства.

– Где ты его видел? Как ты думаешь, мне он покажется?

Кристофер мотнул головой.

– Мне просто померещилось, дорогая. Почудилось, что кто-то двигается в полумраке чердака. Я рассматривал картины, которые привез из дома твоего дедушки. Там есть портрет летчика…

– …И это прабабушкин брат Ральф?

– Нет. – Отец снова покачал головой. – Нет, не он. – Кристофер помолчал, погрузившись в мысли. – Я так ясно видел его лицо…

– Значит, тебе все-таки не показалось.

Он пожал плечами.

– Видимо, нет.

– У тебя есть фотографии Ральфа? Или портрет? Наверняка твоя бабушка рисовала брата?

Кристофер сел на табурет у туалетного столика.

– Мне такие рисунки не попадались, но ты права: где-то должно быть изображение Ральфа Лукаса.

– Может, в Национальной галерее?

Отец поразился этой мысли:

– Почему ты так думаешь?

– Ну, ведь одна картина прабабушки есть в галерее Тейт. Эвелин Лукас была очень знаменитой, папа. Я погуглила. Та картина изображает женщин во время войны среди разбомбленных зданий. Потрясающе.

Кристофер неуверенно улыбнулся.

– Мне и в голову не приходило, что ты интересуешься искусством.

– Ты не знаешь, чем я интересуюсь. Тебе безразлично, чем мы все занимаемся, – проворчала девочка скорее смиренно, чем сердито. – Ты хоть имеешь представление, чем живет Олли? – На ответ она дала лишь долю секунды. – Нет, вряд ли. Бедной маме приходится справляться одной. Она ходит на родительские собрания, исправно посещает наши спектакли и матчи. – Ханна села на кровать по-турецки. – Не расстраивайся. Ты бизнесмен. Многие отцы-предприниматели не появляются в школе. – Она наклонилась вперед. – Давай пойдем наверх и посмотрим, там ли еще призрак!

– Нет!

Резкость, с которой он ответил, удивила обоих. Ханна надулась.

– Почему? – Она слезла с кровати и снова встала лицом к отцу. – Ты боишься?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Просто не хочу. – Он тоже встал. – Забудь об этом, Ханна.

Дочь сердито зыркнула на него.

– А я пойду. Хочу посмотреть.

– Нет! – Как объяснить дочке внезапный приступ страха, который напал на него на чердаке, и уверенность, что привидение, чьим бы оно ни было, настроено враждебно? Кристофер попытался взять себя в руки. – Пойдем вниз. Мама готовит ужин. Откроем бутылку вина.

Ханна мигом заулыбалась:

– Ты серьезно?

Он спохватился, что ляпнул, не подумав. Приходилось в угоду глупым приличиям поддерживать отговорку, будто детям еще рано пить.

Олли боялся отца, но Ханна – нет. Она ему противостояла. Если бы так вела себя ее жалкая мамаша, семья была бы намного счастливее, в очередной раз подумал Кристофер. Дочь подсознательно догадывалась, что он уважает ее за непокорность, и точно так же подсознательно поняла, что произошедшее на чердаке напугало отца, а испуганным она его еще не видела.

В гостевой комнате защищенного от бед дома викария Люси напряженно корпела над бумагами и никуда не торопилась, зная, что Робин заботится о галерее. Она решила некоторое время не показываться Майку на глаза, тем более что материалов для исследования у нее набралось больше чем достаточно. Подумав о Майке, Люси замерла. Она не могла понять, как к нему относится. И как он относится к ней. Теперь он снова ей доверяет? Похоже, что так. Он не запретил ей приезжать в Роузбэнк – а в какой-то момент такое решение представлялось весьма вероятным – и, казалось, был рад, что она продолжала там работать и углубляться в жизнь Эви. Люси откинулась на спинку стула и уставилась в экран ноутбука. С другой стороны, у нее сложилось отчетливое впечатление, что благодаря кузену Майк испытывает серьезные сомнения насчет мотивов ее упорства. При мысли о Кристофере Люси помрачнела. Его присутствие на заднем плане представляло несомненную угрозу.

На мониторе всплыл скринсейвер, и она положила руку на мышь, снова вызывая на экран рукопись будущей биографии. Книга наконец стала обретать очертания. Книга. Да, Люси начала воспринимать свой труд как книгу, писать связанные друг с другом абзацы, делать заметки о подходящих к тому или иному эпизоду иллюстрациях и составлять план, как включить в текст обстоятельства более поздних периодов жизни Эви, когда до них дойдет дело. Художница медленно, неохотно открывалась исследовательнице, выдавала секреты один за другим, превращаясь в обаятельную, выразительную и трагическую личность, реальную во всех смыслах и окруженную персонажами, которые, в свою очередь, обрастали плотью и выходили на сцену.

Отодвинув Майка и Кристофера на задворки сознания, Люси принялась пролистывать составленный ею список дат. События из жизни Эви, которые удалось откопать, поначалу скудные, становились более и более подробными. Маленькую комнату переполняли книги и бумаги, снабженные аннотациями, ощетинившиеся цветными стикерами; каждый факт теперь вносился в компьютер и распределялся по категориям, набранным разными цветами и шрифтами.

Поздние военные годы в жизни Эви были, видимо, достаточно стабильными. После рождения в 1941 году Джонни она стала постоянно работать на Комитет военных художников. Из редких дневниковых записей и более подробных комментариев к картинам можно было заключить, что о сыне заботилась ее мать Рейчел, в то время как Эви посещала Чичестер и Саутгемптон с целью сделать зарисовки ежедневной жизни женщин на заводах, на службе и дома. Она долгими часами трудилась в мастерской, замечая время от времени, что маленький Джонни, который присоединялся к матери со своим крошечным мольбертом, проявляет выраженный талант художника. Люси снисходительно улыбнулась этой записи, сделанной в 1944-м. Ребенку было всего три года!

Потом, в сентябре 1944-го, появилась ремарка о более личных обстоятельствах, и редкое упоминание Эдди в письме к крестной матери Джонни, Саре Безант. «Ты не поверишь, но я снова беременна! Эдди очень доволен. Мне надо закончить большое полотно, посвященное женщинам с пустыми ведрами в очереди, а дальше придется немного снизить нагрузку. Я теперь очень устаю. Мама и папа охотно нянчатся с Джонни, но Эдди никогда нет дома. Хотела бы я знать, где он проводит время».

Люси сверила даты со своей временно́й шкалой. Это, вероятно, первое замечание о будущем появлении Джорджа. Она с грустью оторвалась от экрана. Потрясение от его смерти, кроме естественного чувства несправедливости из-за ухода из жизни милого, доброго человека, усугублялось досадой от утраты ценных сведений о матери, которые он мог ей предоставить.

Исследовательница записала в блокноте дату письма и снова обратилась к нему. «Хотела бы я знать, где он проводит время». Что в этих строчках – злость, обида или просто беспокойство? Читая дневники Эви, Люси составила довольно ясное представление об Эдди: человек с замашками деспота, ушлый предприниматель с большими связями; однако она до сих пор не поняла, знал ли он о Тони Андерсоне. Эви и Эдди поженились, по всей видимости, вскоре после того, как Эви порвала с Андерсоном. Может, предпочла мужчину постарше? Люси глянула на таблицу с днями рождения: Эдди в год свадьбы исполнилось двадцать девять лет, а Тони, судя по портрету, был намного моложе.

Эдди вошел в галерею Дэвида Фуллера и прислонил картину к стене.

– Я вам кое-что принес.

Глаза владельца галереи заблестели.

– Что-нибудь новенькое от Эви? Я скучал по ее произведениям. Сейчас, когда у сэра Кеннета Кларка преимущественные права на ее работы, мне остается совсем мало.

Эдди спокойно улыбнулся.

– Значит, новинка вас невероятно порадует. – Он наклонился и развернул упаковочную бумагу, в которую была завернута картина.

Дэвид ахнул.

– Автопортрет! Неужели вы хотите его продать? – Он нашел очки и водрузил их на нос. – А кто этот молодой человек рядом с Эвелин? – Голубые глаза торговца сквозь стекла изучали лицо Эдди.

– Он был ее приятелем. Хочу попросить вас об одолжении, Дэвид. – Эдди сел на нижнюю ступеньку лестницы и, сцепив руки, опустил их между коленями. – Эви была увлечена этим парнем. Очень. В самом начале Битвы за Британию. Потом его убили. Теперь она не может спокойно смотреть на портрет. Я думал, она пережила горе, но на днях жена нашла картину, весь день над ней рыдала, а потом попросила меня забрать и сжечь полотно. Я унес картину, но не нашел в себе сил предать ее огню. В Комитет военных художников я тоже не хочу ее отдавать: они где-нибудь выставят работу, и Эви снова будет горевать. Я подумал, может, вы продадите ее для меня, а выручку поделим? Но прежде не могли бы вы сделать так, чтобы, даже если картина где-нибудь всплывет, она больше не могла ранить мою жену? Я хочу, чтобы вы закрасили летчика.

Дэвид изумленно уставился на него.

– Я?

– Да. Не говорите мне, что не сумеете. В свое время вы расчистили много картин, старый проказник. – Эдди с хитрецой улыбнулся. – Назовите работу портретом девушки и продайте с глаз долой. Прибыль пополам.

– Но вы же сможете получить гораздо больше, если на рынке она будет представлена как картина Лукас. – Дэвид был в замешательстве, и его мучили серьезные подозрения.

– Знаю. Однако я слишком люблю жену. Сейчас она занята заботой о новорожденном младенце, так что, скорее всего, забудет о портрете.

Эдди встал и отряхнул руки. Ребенка Эви он увидел только на третий день после его появления на свет, а в первую ночь вообще не приехал домой. Родители жены ничего не сказали. Они сидели у кровати дочери и преувеличенно восторгались внуком; Эви вполне хватало их поддержки. Когда же Эдди наконец поднялся в комнату посмотреть на мальчика, которого все считали его сыном, он буркнул отрывистое поздравление и сразу вышел. Подарков ни матери, ни ребенку он не привез.

Теперь Марстон снова посмотрел на картину.

– Она должна уйти по хорошей цене. Буду с нетерпением ждать вестей о том, что сделка состоялась.

Дэвид Фуллер начал закрашивать фигуру летчика за плечом Эви в тот же вечер. Он работал осторожно, легчайшими мазками, прекрасно понимая, что специалист всегда сможет счистить тонкий слой краски. Покрытие получилось неважным. Красок хорошего качества теперь было не достать; Эви явно пользовалась довоенными запасами, которые отличались гораздо лучшим составом, но, когда эта мазня высохнет, вероятно, уже не будет так бросаться в глаза. Поверх белого пятна на полотне Фуллер изобразил облака, подражая нарисованному Эви небу, и отступил на несколько шагов, чтобы полюбоваться результатом своего труда. Затем он позвонил одному из своих лучших клиентов, коллекционеру, который жил в Даунсе в ста километрах от Чичестера.

– У меня для вас кое-что есть, – сказал галерист, расплываясь в улыбке. – И весьма интересная история в придачу. Приезжайте как можно скорее.

Договорились, что картина не будет демонстрироваться в публичных местах до конца войны. По цене сошлись на ста гинеях. Дэвид взял себе пятьдесят, а остальное отдал Эдди. Эви не замечала пропажи портрета три месяца. И у нее не было причин не верить Эдди, когда он заявил, что наткнулся на картину, забирая из мастерской другие работы, и сжег. Плакала Эвелин в одиночестве, тоскливо уткнувшись в мягкие волосики Джонни, приникшего к ее груди.