Час тьмы

Глава 23

Подсказать Эдди идею пригласить Эви на ужин было нетрудно. Дом превратился в юдоль скорби, мать едва таскала ноги на кухню, чтобы поставить чайник для работниц. Эдди приехал, забрал Эви и отвез в ресторан «Расправленные крылья» в Мидхерсте. В камине гудел огонь, они закончили трапезу сливовым пудингом, который Эви жадно проглотила. Эдди изо всех сил старался быть обаятельным, и она расслабилась в тепле и тихом гуле разговоров. В кои-то веки речь не шла о картинах, и Эви стала задумчиво разглядывать кавалера. Так ли уж плохо выйти за него замуж? В конце концов, когда-то он ей нравился. Она откинулась на спинку стула и вздохнула. То было до Тони. Эви нахмурилась, не замечая, что Эдди тоже разглядывает ее лицо. Тони уехал. Ему на нее наплевать. Насчет замужества он говорил не всерьез. Его обещания вечной любви ничего не значили. Да, Эви любит его до беспамятства и знает, что будет любить всегда, но ей пора забыть Тони.

– Эви! – Она вдруг поняла, что Эдди обращается к ней. – Что с тобой?

Она мотнула головой.

– Просто думаю.

Он сочувственно улыбнулся.

– Знаю. Тебе тяжело.

Эви закусила губу, испугавшись, что сейчас заплачет.

Когда они вернулись на ферму, в доме было темно. Судя по направлению, откуда доносился ленивый лай Джез, девушка догадалась, что отец запер собак в конюшне. Эви открыла дверь кухни и заглянула туда.

– Мама и папа, наверно, уже спят. – Она затащила Эдди внутрь, закрыла дверь и включила свет. На улице затарахтел генератор. – Хочешь чаю? – с улыбкой предложила она.

– Я достану для твоей матери еще чаю, – пообещал он, сев за стол. – Это, конечно, ее не утешит, но отсутствие заварки может стать последней каплей.

Эви поставила на конфорку чайник, еще теплый, и подложила в плиту угля. Чайник зашипел.

– Не останешься на ночь, Эдди? – спросила Эви, не глядя на него. – Тут так одиноко. – Она неподдельно всхлипнула.

Оттолкнув стул, Эдди подошел и обвил ее рукой.

– Ты же знаешь, что я всегда рядом.

Несостоявшийся пожар в мастерской в Роузбэнке нанес больше вреда, чем подозревала Люси. Вернувшись туда, она в ужасе огляделась. Стены местами почернели от копоти, большие картонные папки, к счастью пустые, сильно обгорели, а один из стульев оказался сломан.

– Не верится, что она такое устроила, – пробормотала Люси, оглядываясь через плечо.

– Похоже, она сделала несколько попыток поджечь бумаги, – заметила Долли, вытянув губы трубочкой. – Бешеная ведьма.

Люси с удивлением взглянула на домработницу.

– Сильное выражение, – мягко улыбнулась она.

– О да. И вполне оправданное. – Долли наклонилась поднять сиденье, упавшее с одного из стульев. – Пожарные снова приезжали проверить, все ли в порядке. Спрашивали мистера Майкла, не хочет ли он подать в суд, но он отказался. Кажется, убедил их, что мадам была немного не в себе, а то и выпила лишнего – насколько я понимаю, это правда. – Домработница мрачно улыбнулась. – Потом ему позвонили и вызвали на совещание в Лондон, и ему пришлось уехать, но он велел мне ничего не трогать, пока вы не посмотрите, а уж когда скажете, что сохранить, а что выбросить, тогда я могу убрать в мастерской.

– А разве он сам не хотел оценить ущерб?

Долли покачала головой.

– Нет, он позвонил, попросил сегодня приехать и предоставить разбираться вам. Он был очень раздражен случившимся. Не завидую я этой Шарлотте Футынуты, когда он до нее доберется.

Люси скрыла улыбку.

– Я тоже, – прошептала она.

Долли открыла окна, чтобы выветрился едкий запах горелого дерева и бумаги, и Люси провела в мастерской еще много часов. На удивление, пожар помог ей сосредоточиться. Все предыдущие недели она работала медленно, полагая, что спешить некуда, но теперь внезапно осознала, что может не успеть разобрать архив. Слишком многие намеревались помешать ей рассказать о жизни Эви, а сама история художницы становилась более и более запутанной и остросюжетной. Последние два дня Люси сидела на кухне в доме викария и записывала все до последней детали о том, что запомнила из визита в галерею Джорджа. Досадно было, что она потратила столько драгоценных минут, рассказывая о результатах своих изысканий, вместо того чтобы расспрашивать Марстона-старшего о матери. Но ни один из них не догадывался, что время истекает. Тогда она не имела понятия и о том, что Долли настолько хорошо помнит Джорджа ребенком. Когда во время ланча они с домработницей ели на кухне коттеджа суп, Люси записала воспоминания Долли о юном Джордже и сопоставила их с теми крохами информации, которыми поделился сам младший сын художницы.

Одно обстоятельство застряло у нее в мозгу.

– Джордж рассказал мне, что однажды в детстве его брат Джон заявил, будто Джорджа усыновили, – настороженно произнесла Люси. – Эта мысль всю жизнь не давала ему покоя. Как вы думаете, это правда?

Долли, казалось, была потрясена.

– Нет-нет, Эви рассказала бы мне. Он родился в Бокс-Вуде, как и Джонни.

– Вы говорите, переехав сюда, она оставила Джорджа с отцом?

– Сомневаюсь, что ей дали выбор: ее муж был отпетый негодяй.

– И Джордж от него сбежал?

Долли кивнула.

– Я хорошо помню тот день. Он приехал сам посреди ночи, бедняжка. Добрался до Чичестера на поезде и потом восемь километров шагал по сельской местности с ранцем за плечами. Мистер Эдвард, конечно, приехал за ним, и они с Эви ужасно поругались.

Люси немного подождала.

– И вы подслушали их ссору? – подтолкнула она Долли к продолжению.

Домработница слегка порозовела.

– Невозможно было не услышать.

– Можете рассказать, о чем шла речь?

Старушка категорично замотала головой.

– Вам лучше об этом не знать. Прозвучали всякие гнусности с его стороны. Эдвард был подлый и деспотичный человек. В конце концов он ушел, пригрозив обратиться в суд и забрать Джорджа силой, но этого не случилось. Кажется, Эдди еще наведывался несколько раз, чтобы заставить Эви отдать ему картины, но я уверена, что она отказалась. Думаю, она больше не боялась мужа. Джордж жил здесь до окончания школы, потом поступил в колледж в Италии и приезжал на каникулы. В юности он много времени провел за границей и даже со своей женой познакомился в Риме. Она была скульптором; милая женщина. Потом они переехали в Лондон, поселились недалеко от дома его отца, в Хэмпстеде, и в семьдесят втором родился Кристофер. Жена Джорджа умерла, когда сыну было пятнадцать лет. Рак. – Долли поежилась.

Люси все записывала.

– И Джордж остался в Лондоне?

Долли кивнула.

– Он часто ездил в Италию, потом Кристофер решил изучать экономику. Думаю, такой выбор смутил Джорджа. Он ничего не понимал в бизнесе, но поддерживал сына, поощрял, а потом они постепенно отдалились друг от друга, даже не знаю почему.

– Как объяснил Джордж, потому, что они жили в разных мирах, – задумчиво проговорила Люси, – и полагаю, так оно и было, хотя это и грустно.

– Мне кажется, Джонни имел к их размолвке какое-то отношение, – заявила Долли после долгой паузы. Она поднялась, убрала со стола тарелки и, включив электрический чайник, снова села. – Джонни раздражала близость матери с Джорджем. Джонни не нравилось, что после его отъезда из дома мать купила этот коттедж. Узнав, что Джордж сбежал из Лондона сюда и Эви позволила ему остаться, Джонни очень разозлился. – Домработница снова встала и начала заваривать кофе. – В нем чувствовалась какая-то печаль. Джонни любил дедушку – обоих дедушек – и, по-моему, хотел стать фермером. Лондон ему не нравился. В каком-то смысле его можно назвать заблудшей душой. – Она вздохнула. – Я Джонни очень любила, обоих мальчиков любила. Эви невероятно переживала, что братья не ладят. А еще Ральф.

– Ральф? – быстро переспросила Люси.

Долли кивнула.

– Джонни был одержим им: героический дядя, который погиб до его рождения. Он часто говорил, что Ральф преследует его, является к нему во сне и разговаривает с ним. – Старушка поежилась. – Прямо мурашки по коже. Эви приходила в ужас. Она не выносила, когда Джонни рассказывал о таких вещах. Злилась и запрещала ему упоминать дядю. – Домработница наливала Люси кофе и внезапно замерла. – В чем дело? Что вы так смотрите?

На свадьбе Эви была в кремовом платье матери, перешитом для нее, и держала в руках букетик из подснежников и весенников, перемежаемых изящными веточками самшита с фермы. Около двух десятков гостей присутствовали на церемонии в церкви Святой Маргариты, где совсем недавно состоялась поминальная служба по Ральфу. Отец провел Эви под руку по проходу и, передав Эдди, с каменным лицом встал рядом с женой. На другой стороне от прохода сидели родители Эдди и две его сестры.

Повторяя старые как мир слова свадебного обряда, Эви чувствовала себя как во сне, но это был не сон счастливой невесты, а кошмар, который никогда не закончится. Все это неправильно. Она должна стоять рядом с Тони. Шафером должен быть Ральф, а не этот незнакомец, ухмыляющийся ей из-за плеча Эдди, а женихом, надевающим золотое кольцо ей на палец, должен быть веселый синеглазый летчик, а не ловкач Эдди…

Кое-как ей удалось дать нужные ответы сиплым голосом, который она объясняла простудой из-за сильного мороза, – она действительно сжимала в руках платочек и вытирала слезящиеся глаза и покрасневший нос. Эдди покосился на нее, и на мгновение девушке показалось, что она увидела в его взгляде отвращение, но потом он просиял и сжал ей руку. Эви приложила все усилия, чтобы улыбнуться в ответ.

Когда новобрачные расписывались в книге, вдалеке завыла сирена воздушной тревоги, и собравшиеся обменялись испуганными взглядами, слушая хриплые ноты органа, исполняемые, в отсутствие органиста, призванного в Военно-морской флот, бабушкой ее подруги Салли, владелицей магазинчика в деревне. Сама Салли в последний момент пробежалась по деревенским садам, чтобы собрать несколько букетов жимолости и вместе с ветками орешника и зимнего жасмина разбавить мрачную серость каменной церкви. Никто не ждал, что недавно потерявшая сына Рейчел устроит свадебную церемонию, да и Эви очень горевала, о чем знала вся деревня. Сострадая Лукасам и понимая их отчаяние, Салли решила хотя бы украсить церковь, и ей это удалось. Когда молодожены прошли по проходу и остановились на крыльце, чтобы сфотографироваться, солнце скрылось за тучами, начался дождь и в воздухе запахло волчником из сада приходского священника. Розовых лепестков в это время года не было, поэтому две маленькие девочки из деревни осыпали новобрачных на счастье сухими опавшими листьями.

Затем обе семьи вместе с гостями отправились на ферму Бокс-Вуд и угостились свадебным тортом, который Рейчел, сумевшая сбросить апатию, состряпала по рецепту, найденному в журнале. Когда Эви и Эдди первыми отведали торта и все разразились восторженными криками, Рейчел улыбнулась дочери. Эви наконец встретилась с матерью глазами и сумела выдавить из себя улыбку. Дадли, ради которого эта величайшая жертва и была принесена, угрюмо покосился на новоиспеченного зятя и ушел во двор проверить коров.

Через три недели после свадьбы в доме раздался звонок. Рейчел взяла трубку и поговорила с человеком, представившимся другом Тони Андерсона, Джимом, из Престуика.

– Ваш телефон дала мне мать Эдди Марстона. Я работал на аэродроме механиком, Тони был моим товарищем и хотел, чтобы Эдди сообщили, если с ним что-то случится.

Рейчел оцепенела.

– Если что-то случится? – переспросила она.

– Мне очень жаль. Вчера он вылетел испытывать истребитель и не вернулся.

Рейчел крепко стиснула трубку, не в силах говорить.

– Вы передадите известие Эдди? – осведомился голос.

– Передам, – прошептала Рейчел.

Она так и сидела в коридоре, пока не вошел Дадли, отряхивая в кухне снег с сапог.

– Рейчел? – Он увидел жену через дверь и замер, пораженный ее неподвижностью. – Что с тобой? – с озабоченным лицом спросил он, подходя к ней.

– Тони, – произнесла она. – Он пропал без вести.

– Тони? – Дадли сунул руки в карманы. – И зачем нам позвонили? – Он вдруг пришел в бешенство. Они не имеют права снова расстраивать Эви, напоминать ей о Тони так скоро после гибели Ральфа.

– Думаю, нам сообщили по доброте душевной, – пробормотала Рейчел. – Эви так его любила.

Дадли помрачнел еще больше.

– Явно недостаточно. Так или иначе, Андерсон в прошлом. Даже не заикайся ей о нем.

– Я должна сказать девочке, Дадли. Разве можно смолчать? – Мать устало поднялась на ноги.

– Где она? – отрывисто спросил отец.

– Наверху в мастерской.

– А Эдди?

– Уехал рано утром. – Она попыталась собраться с силами. – Человек, который звонил, просил меня сообщить ему, а не Эви. Как странно.

– Вероятно, он подумал, что Эдди передаст известие ей. – Дадли повернулся и ушел в кухню, чтобы погреть окоченевшие руки у плиты. – Тони был хороший парень, – буркнул он, – просто не для нашей дочки.

– Почему? – Рейчел пошла следом за ним. – Почему все были настроены против Андерсона?

На этот вопрос Дадли никогда бы не ответил. После свадьбы Эдди ясно дал понять, что речи о долге больше нет.

– Она явно любит Эдди, иначе не вышла бы за него замуж, – твердо произнес Дадли.

Рейчел вздохнула, но ничего не сказала.

– Не говори им, Рейчел. Парень погиб. Это только расстроит Эви и разозлит Эдди. – Дадли подошел к окну и задумчиво посмотрел во двор. – Он собственник. Для Эви будет лучше, если она полностью выбросит Тони из головы. Это было мимолетное увлечение, не больше.

Рейчел подошла к раковине и взяла чайник.

– По-моему, совсем наоборот, – пробормотала она себе под нос.

Муж ее не услышал, а повторять она не стала.

Взяв корзину и замотав голову и плечи теплым платком, Рейчел отправилась в деревенский магазин, а вернулась как раз в тот момент, когда Эдди входил в дом. После свадьбы Марстон переехал в Бокс-Вуд, и молодожены заняли бо́льшую из двух запасных комнат, поменявшись с работницами, которым поставили вторую кровать в бывшую спальню Эви. Дадли увидел, как Эдди направляется к лестнице, и поманил его в кабинет.

– Звонили из Шотландии, – сказал он, оглядывая зятя одновременно с отвращением и благодарностью. Приходилось справляться с подобным смешением эмоций.

Втайне Дадли недоумевал, почему вдруг Эви передумала и приняла предложение выйти замуж за соседа. Вероятно, обида и гнев на Тони, уехавшего без единого слова, сломили ее, и она бросилась к Эдди, чтобы залатать уязвленную гордость. Ну и слава богу! Брак состоялся по особому разрешению – несомненно, еще одна махинация Эдди, – но дело сделано, и на ферме царит мир. Теперь, когда Ральф погиб, Эви однажды унаследует все имущество, а для управления фермой нужен сильный мужчина. Дадли не обольщался насчет того, что Эдди будет сам марать руки, но у него есть деньги: наймет управляющего. Дадли закрыл за Эдди дверь. Молодые стали мужем и женой, а это главное. Он указал зятю на стул.

– Тони Андерсон погиб. Просили сказать об этом тебе, видимо, чтобы ты сообщил Эви. Будет ужасно, если она услышит эту новость от чужих людей.

Он наблюдал за выражением лица Эдди. Тот и глазом не моргнул.

– Вы знаете, что случилось?

– Пропал где-то над морем. Как Ральф. – Голос у Дадли дрогнул. – Проклятая война!

– Странно. На западном побережье Шотландии, – задумчиво произнес Эдди. – Не передняя линия обороны.

– Немцы атакуют окрестности Глазго, – резко ответил Дадли. – Они не дают парням передышки. Но вообще-то, как я понял, Андерсон испытывал отремонтированный самолет.

Эдди сделал глубокий вдох, и Дадли догадался, что он пытается скрыть торжество в глазах. Отвращение Лукаса усилилось.

– Скажешь Эви или мне это сделать?

– Я сам, – тихо произнес Эдди. – Не волнуйтесь. Я подберу подходящий момент. Вы правы. Она должна знать.

Поднимаясь по лестнице к мастерской Эви, Эдди позволил себе слабую улыбку. Он толкнул дверь и вошел. Его супруга стояла перед мольбертом с кистью в руке, в своем обычном комбинезоне; непослушные волосы, не прикрытые платком, рассыпались по плечам. Эдди остановил взгляд на ее фигуре. Жена явно поправилась. Он подошел и встал позади нее. Эви работала над новой картиной, изображающей женщин Саутгемптона, и Эдди захватили яркая выразительность лиц и ужас, наполовину замаскированный мрачной решимостью. Почти машинально он осмотрел столик у нее под рукой, оценивая, сколько потрачено красок. В постоянной серо-коричневой палитре заканчивались жженая умбра и слоновая кость, как и темно-синий цвет; тюбики были выдавлены и почти пусты. Эви не взглянула на него, пристально рассматривая холст.

– Свет уходит. Скоро придется заканчивать.

– Очень впечатляюще, – похвалил Эдди и подождал, пока она отложит кисть и возьмет тряпку. – Эви, у меня есть новости.

Она наконец повернулась и подняла на него взгляд. Выражение ее лица перекликалось с образами женщин на картине. Художница словно наделила их своими чертами.

– Что за новости? – спросила она.

– Тони, – произнес он.

Эви побледнела как полотно. Ему показалось, что она упадет в обморок, и он слегка поддержал ее за локоть.

– Хочешь сесть?

Она помотала головой.

– Что с ним?

– Я так понял, что он вылетел в сторону моря и не вернулся.

– Как Ральф, – повторила она слова отца.

Эдди отрицательно покачал головой.

– Ральф погиб в бою, а Тони, говорят, просто испытывал отремонтированный самолет.

– Просто испытывал самолет, – эхом отозвалась она.

Марстон кивнул. Бедняжка стала очень слабой, заметил он. Повернувшись к нему спиной, Эви сделала несколько нетвердых шагов, плечи были напряжены.

– Просто испытывал самолет, – снова проговорила она, словно не веря.

Когда она повернулась, Эдди увидел в ее глазах слезы. Она казалась ошеломленной.

– Можешь оставить меня ненадолго, Эдди? – попросила она, положив руку на живот. – Я скоро приду в себя.

Взгляд его снова упал на ее талию, и внезапно он все понял.

Охватившая Эдди вспышка ледяной ненависти и ревности удивила даже его самого.

– Ты беременна, – тихо произнес он. – Ты носишь его ребенка!

Страх, исказивший лицо Эви, подтвердил догадку.

– Так вот почему ты с такой готовностью вышла за меня замуж. До меня тебе нет никакого дела. Тебе нужен был отец для вашего ублюдка!

– Эдди… – Она двинулась к нему, но он отступил.

– Лживая маленькая потаскуха!

– Эдди, пожалуйста!

Он окинул ее с ног до головы презрительным взглядом и направился к выходу. Вылетел из мастерской, хлопнув за собой дверью, и Эви услышала, как он сбегает по лестнице.

Эдди вошел в супружескую спальню и опустился на кровать. Его всего трясло, кулаки были стиснуты, глаза горели. Когда Эви минут через пятнадцать появилась, он все еще сидел там. На улице начинало темнеть. Эвелин ступила в комнату и закрыла дверь. Затемнение не было опущено, и она не пыталась включить свет.

– Мне жаль, что так вышло, Эдди.

– Мне тоже, – грубым голосом ответил он.

– Что ты будешь делать?

– Что я могу сделать? – Он еще сильнее сжал кулаки. – Мы женаты. Все твое теперь мое; это касается и ублюдка Тони Андерсона. Полагаю, ты не хотела, чтобы твой отец все узнал. Он бы выбросил тебя вон, старомодный пуританин, и это все еще возможно, но не станем же мы рисковать твоим наследством, верно? В конце концов, теперь к тебе переходит и часть твоего брата, которая после окончания войны будет стоить немало. Так почему бы мне просто не добавить ребенка в список имущества? Твои картины, твоя ферма и твой ребенок. Я призна́ю его своим, но не жди, что я когда-нибудь забуду, кем он зачат!

Дверь громко хлопнула, и грохот отразился во всем доме. Дадли поднял взгляд от стола и нахмурился, но даже не попытался узнать, что случилось.

В одном из дворовых строений Долли обнаружила очередные коробки с бумагами и книгами. Люси составила их в угол, чтобы отвезти в дом викария. Она с наслаждением провела в коттедже несколько дней, однако не чувствовала себя здесь в безопасности: слишком уж на виду. Каждый раз, когда по дороге мимо проезжала машина, Люси поднимала глаза и гадала, не заявилась ли Шарлотта. Майк заверил, что его полоумная подруга никогда не вернется, что он забрал у нее ключи и что они вообще больше не пара, даже не разговаривают, но Люси все-таки не доверяла тихим вечерам. В тот день она позвонила Мэгги, и та умоляла ее провести в доме викария хотя бы пару ночей. Люси обдумала предложение. Заманчиво, но ведь она поклялась себе, что ее никто не выгонит из галереи. В конце концов она выбрала компромисс: пообещала вернуться на следующий день, предварительно заехав в галерею в Чичестере повидаться с Робином и убедиться, что все в порядке. Приняв решение, Люси сама удивилась, какое облегчение испытала. Приходилось признать, что ее очень реальный страх никуда не делся и прятался совсем рядом.

В первую очередь она вынула из наиболее пыльной коробки толстую записную книжку в картонной обложке. Она была вся исписана почерком Эви, но очень мелким, плотными строчками, в отличие от ее обычной небрежной и размашистой манеры. Люси поднесла книжку к лампе и, прищурившись, начала читать.

Это был журнал работ художницы с описанием, датировкой и указанием места, куда Эви ездила делать предварительные наброски. В предвкушении закусив губу, Люси листала книжку: море страниц подробных описаний с датами начиная с августа 1940-го по сентябрь 1945 года. Затаив дыхание, Люси начала медленно просматривать заметки с самой первой записи. В некоторых комментариях упоминалось, за сколько картина была продана и кому. Большинство покупателей обозначались аббревиатурами, например ККВХ или ГФ – последнее, как предположила Люси, значило «Галерея Фуллера». Эти картины проходили через дверь ее нынешнего дома и распродавались, по всей видимости, довольно быстро. У Эви, вероятно, были верные поклонники, или Дэвид Фуллер умел найти подходящего покупателя. Судя по описаниям, к нему поступали чаще деревенские пейзажи, сцены с фермы, изображения птиц, в то время как Комитет военных художников требовал работ на злобу дня. Снова и снова повторялось «Уэстгемпнетт, ниссеновский барак» или «Уэстгемпнетт, офицерская казарма на ферме Вудкоут. Дэйв и Люк, механик и укладчик парашютов Т.». В основном там были рисунки карандашом, углем или пастелью, но имелись и картины маслом. Также назывались портреты – одни с указанием фамилии модели, другие, к разочарованию Люси, без.

Полностью увлекшись чтением, она перевернула очередную страницу и удивленно уставилась на следующую запись. Строчки были замараны лихорадочными каракулями, но все же Люси разобрала: «Мы с Тони у ворот. Август 1940 года, масло». Не тот ли это портрет, который купил Ларри? Почти наверняка. Интересно, описание Эви зачеркнула в то же время, когда замазала краской Тони, или нет? И что произошло с картиной дальше? Эви ее не сохранила, но, предположительно, не отдала в галерею и не продала, поскольку портрет как работа неизвестного художника прозябал в аукционном зале. Люси внимательно прочитала комментарий, надеясь раскрыть секрет полотна, и стала листать дальше. Записи продолжались довольно регулярно с длинным перерывом в 1941 году и еще одним в 1944-м.

Закончив просматривать журнал, Люси откинулась на спинку стула, онемев от впечатлений. У нее в руках был каталог работ Эви самого канонического периода творчества, и он заполнял некоторые пробелы в дневниках. Сколько из этих картин и рисунков еще существуют? Она с тоской подумала о Джордже и его предложении сфотографировать имеющиеся у него произведения. Интересно, что случится с ними теперь. Они, конечно, отойдут по наследству Кристоферу и пропадут из публичного поля вместе с остальными предметами, которые он увез из коттеджа Роузбэнк. Люси вспомнила про картины, которые показала ей Фрэнсис. Она была уверена: ни одна из них не относится к военным годам, по крайней мере те, что висели в комнатах. Сколько еще бесценных полотен заграбастал Кристофер? Кто знает…

Обнаружение журнала работ Эви объясняло, почему художница так редко упоминала свои произведения в дневниках. Записи явно велись параллельно. Значит ли это, что где-то лежат другие журналы, относящиеся к позднему творчеству художницы? Люси почувствовала азарт. Если один появился, возможно, будут и другие, и для начала можно заглянуть в стоящую на столе рядом с ней коробку, а после этого осмотреть дворовые сараи, что раньше не приходило ей в голову: она предполагала, что там хранятся садовые инструменты. Люси сползла на край стула, придвинула к себе коробку и начала систематически разбирать ее. К ужасу галеристки, на дне все отсырело и заплесневело. Она нашла бумажные полотенца, расстелила их на столе и разложила поверх записные книжки и бумаги, не решаясь перелистывать страницы, пока они не высохли.

Эви с сухими глазами сидела в неосвещенной мастерской. Голова кружилась, тошнило, все мечты и надежды рухнули. Не отдавая себе отчета, она все еще грезила о том, как Тони вернется или позвонит из Шотландии и будет умолять ее приехать к нему на север; безотчетно даже после свадьбы она все еще молилась, чтобы любимый передумал и спас ее, – но теперь этому не суждено случиться. Больше она его не увидит. Она вышла замуж за Эдди, который внезапно показал себя гораздо более жестоким и бесчувственным человеком, чем она себе представляла, и бежать теперь некуда. Эви положила руку на живот, в первый раз осознанно: драгоценный крошечный комочек жизни, скрытый у нее во чреве, – все, что осталось ей от Тони Андерсона.

Она сидела в темноте, обхватив себя руками, и слезы текли по щекам. Из коридора не доносилось никаких звуков. По крайней мере, Эдди не увязался за ней в мастерскую.

– Эви! – Шепот был тише шуршания снега, который стал падать за окном, едва касаясь стекла и опускаясь на двор фермы. – Эви!

Художница выпрямилась и огляделась.

– Ральф? – Широко раскрытыми глазами она вглядывалась в темноту.

– Эви, прости меня…

Она вскочила, вдруг испугавшись.

– Ральф? – Голос у нее дрожал.

– Прости. Я тебя подвел.

Эвелин попятилась к двери, стараясь что-то разглядеть во мраке.

– Я так виноват…

Нащупав дверную ручку, Эви выскочила на площадку и побежала по лестнице вниз. Нет, вниз нельзя, там Эдди. Она развернулась и снова помчалась наверх в мастерскую.

Издалека она слышала, как в коридоре звонит телефон. С рыданиями она вбежала в темную комнату и щелкнула выключателем. Затемнение на световых окнах было опущено, и комната внезапно озарилась холодным белым светом. Эви захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной; сердце от страха выпрыгивало из груди. Ей почудилось. Ну конечно. Даже если это и был Ральф – она избегала слова «призрак», – чего ей бояться? Любимый брат никогда не причинит ей вреда.

– Ральф? – вслух прошептала она его имя.

Ответа не было.

На следующий день она была дома одна, когда на ферму приехал летчик на мотоцикле. В облаке голубого дыма он свернул во двор. Эви подошла к двери кухни и выглянула наружу. Впервые за целую вечность руку потянуло к карандашу, уж слишком ярким выглядел гость – молодой парень приятной наружности, рыжеволосый, с осыпанным веснушками носом и зелеными глазами, которые оглядели ее из-под густых бровей.

– Эви Лукас? – неуверенно спросил он.

Она кивнула.

Летчик слез с мотоцикла и достал из одного из кофров сверток в коричневой бумаге.

– Я служу в Уэстгемпнетте. Нас перебросили сюда после того, как прежнюю эскадрилью перевели в Шотландию.

Эви с трудом проглотила слюну. Она предчувствовала, что это связано с Тони.

Летчик посмотрел ей в глаза, словно прочел ее мысли.

– Я живу в комнате Тони Андерсона, – со смущением пояснил он. – Эскадрилья, судя по всему, улетала в спешке, и он оставил журнал. Я нашел его на полу около шкафчика и хотел переслать ему. В случае утраты записей Андерсон получил бы взыскание, но потом… – Парень умолк.

– Потом он погиб, – шепотом подсказала ему Эви.

– Одна из добровольных помощниц сказала, что вы с ним были… – летчик снова замялся, – близки, – продолжил он безрадостно, – и она подумала, что вам будет приятно сохранить журнал. Уверен, никто не будет его искать. – Пилот все еще прижимал сверток к себе, словно боялся отдать.

У Эви перехватило горло, она не решалась заговорить и молча протянула руки. Летчик положил ей на ладони журнал.

– Примите мои соболезнования, – с неловкостью произнес он.

– Спасибо. – Ей удалось улыбнуться.

– Я лучше поеду. – Неожиданный гость указал через плечо на мотоцикл. – Неприятель все еще требует нашего внимания.

– Вы не сказали, как вас зовут, – окликнула его Эви, когда он садился в седло.

– Джош Эндрюс. – Парень тепло ей улыбнулся.

Она протянула ему руку, и Эндрюс крепко пожал ее.

– Спасибо, Джош. Я буду дорожить этим журналом, – с трудом выдавила Эви. Невероятным усилием удалось сдержать слезы.

Она постояла, глядя, как он выезжает со двора, потом повернулась и пошла в дом. Нужно спрятать свою драгоценность туда, где никто ее не найдет.