Час тьмы

Глава 3

– Эви? – Ральф нашел сестру в коровнике. Эвелин было девятнадцать, молодому человеку двадцать один, и он неизменно наслаждался ролью старшего брата. – Командир авиабазы разрешил тебе приехать в Уэстгемпнетт порисовать. Это, конечно, не Тангмир, как ты просила, а запасной аэродром, но он всего в паре миль отсюда. Командир говорит, на главном аэродроме полно шишек и ты будешь привлекать слишком много внимания. К тому же в Уэстгемпнетте безопаснее. Там базируется эскадрилья «харрикейнов».

– Опасность меня не пугает, Рейфи! – Эвелин метала глазами молнии.

– Я всего лишь подчиняюсь приказу! – Брат шутливо поднял руки, словно сдавался.

– Знаю. – Эви проглотила недовольство и, бросив пустое ведро, обняла брата за шею. – Спасибо, спасибо, спасибо, что договорился!

– Отстань! – Ральф беззлобно оттолкнул ее. – От тебя пахнет коровой. Только не говори ничего отцу. Вряд ли он одобрит эту затею, зато точно будет волноваться. Тебе придется сочинить другой повод, чтобы уйти с фермы днем.

– Да запросто. – Сестра светилась от радости; золотисто-белокурые волосы выбивались из-под головного платка. – Что-нибудь придумаю. У меня полно дел в Чичестере. В первый раз можно сослаться на необходимость сделать покупки, чтобы оправдать трату бензина, это даст мне какое-то время. А когда разузнаю дорогу, буду добираться на аэродром на велосипеде. – Она взъерошила брату волосы. – Как у тебя вообще дела? Мы видим вражеские самолеты, наблюдаем за сражениями в небе. Их ужас как много, Рейфи. Страшно подумать, что ты тоже там, в воздухе. Отец вчера слушал радио…

– У меня увольнительная всего пару часов, Эви, – перебил Ральф. – Брось это. Официальные сводки меня не интересуют.

– Извини.

Он покачал головой. Теперь, присмотревшись к брату внимательнее, девушка заметила утомление на лице, усталость в глазах. И, как всегда, когда Эвелин испытывала сильные эмоции, рука так и потянулась к карандашу; с раннего детства это был ее обычный способ справляться с трудностями. Пришлось решительно заглушить жажду рисовать.

– Я тут закончила. Пойду умоюсь. Иди в кухню. Мама, наверно, там. – Эви подняла брошенное ведро, поставила его у двери и вышла во двор. На солнце она сорвала с головы платок и тряхнула волосами. – Я получила письмо от сокурсницы, Сары Безант, – сообщила она через плечо. – Говорят, Королевский колледж искусств собираются эвакуировать. Надоело, что стекла в окнах постоянно вылетают! Сара считает, что их перевезут в Озерный край[4].

Ральф издал отрывистый смешок.

– Представляю, как переполошатся местные жители.

– Да и студенты тоже, – улыбнулась Эви.

Брат нежно взглянул на нее.

– Точно не хочешь вернуться в колледж и закончить курс? Ты ведь всегда мечтала учиться там.

Эвелин сложила руки на груди.

– Я нужна здесь. А закончить учебу можно и после войны.

Ральф вздохнул. Сестра нужна на ферме, потому что его здесь нет. Ясно и понятно. Но не может же он разорваться. Теперь он не фермер, а прежде всего летчик. Отец в одиночку не потянул бы хозяйство, пришлось Эви прийти на помощь. Но сердце у Ральфа все равно ныло при мысли, что сестра застряла в коровнике, когда могла бы учиться в колледже, постигая основы своей обожаемой живописи.

– Маме и папе будет намного спокойнее, если ты уедешь подальше отсюда. В эвакуации намного безопаснее, – настаивал Ральф.

– Нет, Рейфи, ты меня не переубедишь. Нехорошо оставлять всю ферму на папу. А рисовать я могу и здесь. Уж как-нибудь справлюсь.

Эвелин подняла голову к небу. Брат проследил за ее взглядом, и некоторое время оба стояли молча. Бездонную ясную голубизну испещряли белые летние облачка.

Ральф поступил в военно-воздушные силы в 1938 году, к большому недовольству отца: после окончания школы единственный сын отверг возможность поступить в университет и вместо этого занялся работой на ферме, но внезапно отказался от своей судьбы ради сомнительного удовольствия службы в Королевских ВВС. Между отцом и сыном всегда были разногласия: Дадли предпочитал старинные способы ведения хозяйства («Если годилось для твоего деда, сгодится и нам»), а Ральф хотел изучать нестандартные подходы, использовать современную технику, то есть и тут отец с сыном не ладили. Потом объявили войну, и Дадли мгновенно изменил отношение к новой профессии сына и стал гордиться им. Он молча похлопал юношу по спине и снова взял управление фермой целиком в свои руки. А Ральфу было достаточно того, что отец поддерживает его. Мужчины заключили перемирие.

– Мне пора возвращаться, – внезапно сказал Ральф и поцеловал сестру в макушку. – Не беспокой родителей. Бог даст, увижусь с ними завтра.

Он усмехнулся. Оба подумали об одном и том же: прекрасный, безмятежный день не может длиться вечно. Вскоре отдаленный гул мотора возвестит о новом нашествии с юга вражеской авиации.

Майкл Марстон пребывал в задумчивом настроении, когда в коттедже Роузбэнк появилась Шарлотта Понсонби. Накануне вечером она по телефону сообщила, что неожиданно получила два выходных, и он сразу же согласился приехать в Роузбэнк, чтобы они могли провести время вдвоем. По этой причине ему пришлось чуть ли не вытолкать из дому Долли, а потом и Люси. Майкл и Шарлотта обнялись, и она прошла за ним в дом, а затем в сад.

– Ну, расскажешь мне, кто это был?

Майкл отвлекся от своих мыслей.

– Кого ты имеешь в виду?

– Женщину, которая только что вышла от тебя.

– А, эту…

Шарлотта сощурилась.

– Именно эту. Кто она такая, Майк?

Шарлотта знала, что она единственная его пассия, официальная подруга сердца, автоматически упоминаемая друзьями в приглашениях на вечеринки и разговорах о будущем, но все же чувствовала сомнения: Майк проявлял сдержанность, объяснения которой она никак не могла найти. Он так ведет себя со всеми женщинами или только с ней? Или еще не определился окончательно? Собирается ли он делать ей предложение? Следующий вопрос Майкла не прибавил Шарлотте уверенности.

– Почему тебя это так интересует?

– Потому что.

– Ревнуешь?

– Нет! Конечно нет. Еще чего. – Она коротко фыркнула и тряхнула головой. Волосы упали на лицо блестящей волной и скрыли его выражение.

У нее были узкие пронзительные глаза и острые черты с бесспорно красивыми скулами, но лицо в целом выглядело грубоватым, и Шарлотта, прекрасно отдавая себе в этом отчет, старалась почаще улыбаться.

– Вообще-то она довольно привлекательна, хоть и на любителя. – Ухмыляясь, Майк опустился на деревянную скамью и протянул руку, приглашая Шарлотту сесть рядом. – Интересная личность. Ее муж погиб в автокатастрофе три месяца назад. – Майк, слегка нахмурившись, помолчал, гадая, как людям удается справиться с подобными трагедиями. – Хочет написать книгу об Эви.

Повисла долгая пауза.

– А это хорошо? – Шарлотта внимательно изучала его лицо.

– Не знаю. – Он наклонился вперед, уронив руки между коленей, закрыл глаза, которые слепило солнце, а потом откинулся на грубую, поросшую лишайником спинку скамьи и вздохнул.

– Ну, твоя бабушка ведь очень знаменита. Удивительно, что никто еще не занялся ее биографией, – осторожно заметила Шарлотта.

– Наверно, рано или поздно это должно было случиться. Но Эви всегда с неохотой рассказывала о прошлом. Родители признавались, что почти ничего о нем не знают, даже папуля, представляешь? Крупные мазки, только и всего. – Майк хохотнул над собственным выбором слов.

Шарлотта улыбнулась. Она сбросила босоножки на танкетке и прислонилась к нему.

– Сидим здесь, как два придурка, в офисной одежде, – прошептала она. – Может, переберемся в местечко поуютнее?

Марстон ответил не сразу, и Шарлотта покосилась на него, не понимая, услышал ли он ее.

– Если она начнет разнюхивать, мы не сможем ее остановить, – произнес Майк в конце концов. – И неизвестно, какие скелеты она откопает.

– Почему обязательно скелеты? – Шарлотте уже надоел этот разговор. Она вскочила и протянула Майку руку. – А впрочем, чем больше скелетов, тем лучше. Так гораздо интереснее: портрет получается более выпуклым.

Майк поднял на нее глаза. Ему нравилось, когда она распускала тугой узел, в который скручивала волосы во время рабочего дня.

– Ладно, пойдем. – Он неохотно встал и позволил утащить себя в коттедж.

Наверху Шарлотта оглядела маленькую спальню с окнами причудливой формы и ситцевыми занавесками. Роузбэнк нуждается в мощном штурме модернизации и чертовски изобретательном архитекторе. Здесь даже душа нет, куда это годится? В ванной подтекала вода и хлопали дверцы шкафа. Майк всегда забывал, куда ставит гель для душа, да и все остальное, если уж на то пошло. Проблема в том, что коттедж служит всего лишь летним домиком. Он необустроенный, маленький и неуютный. Здесь нужно все вычистить, оставив только стены, и нанять дизайнера с хорошим вкусом, чтобы он провел современные удобства. После рациональной перестройки и существенного расширения из хибары может получиться неплохой жилой дом.

Отношения между Шарлоттой и Майком развивались преимущественно в Лондоне, и его квартира в Блумсбери отвечала всем критериям комфорта. Пара была знакома не так давно, но Шарлотта уже начала задумываться о замужестве, чего раньше с нею не бывало. От этой мысли ее снова стала грызть тревога по поводу глубины чувств любовника. Помышляет ли он о браке? Они никогда этого не обсуждали, но допустим – просто допустим, – что они свяжут себя священными узами. И что тогда?

Майк работал директором по рекламе в небольшой, но хорошо себя зарекомендовавшей компании с солидным списком клиентов. Умный и привлекательный, уверенный в себе и талантливый, в личной жизни Марстон оставался замкнутым. Ему было не скучно наедине с самим собой, и хотя он с явным удовольствием проводил время в обществе Шарлотты, порой она сомневалась, что он полностью предан ей и даже, если уж на то пошло, своей работе или Лондону.

Она вернулась к мечтам о будущем. Поездки в офис отсюда исключены – с ее точки зрения, слишком далеко, – но, как только появятся дети, она будет рада, скажем, проводить хотя бы несколько дней в неделю в сельском доме. Муж в городе, жена в деревне – неизбежный путь к катастрофе, Шарлотта это знала. Но ради утопающего в зелени коттеджа, местного детского сада, хороших школ можно рискнуть. Такой образ жизни предпочитали некоторые ее подруги, и приходилось признать, что Шарлотту он тоже прельщал.

Она на цыпочках подошла к доминирующему в комнате большому комоду, который косо громоздился на неровных половицах, и выдвинула верхний ящик. Сюрприз! Ящик был доверху набит пыльными книгами. Сколько лет прошло со дня смерти Эви Лукас, а дом все еще переполнен ее вещами, как дурацкое святилище. Ну, теперь нашлось решение. Шарлотта вспомнила мимолетную встречу на улице с гостьей Майка. Высокая стройная женщина с несколько болезненным цветом лица и темными длинными волосами; приятные черты, большие глаза – Шарлотта всегда обращала внимание на глаза других женщин, – даже красивые, но в целом визитерша не во вкусе Майка. Почему бы не позволить ей разобрать здешний хлам?

Когда они с Майком познакомились и Шарлотта узнала, что он внук знаменитой художницы, чьи работы висят в галерее «Тейт», она с восторгом представила дом, увешанный дорогущими картинами. Когда же она с горящими глазами принялась расспрашивать Майка, тот от души расхохотался. «Будь там ее полотна, я бы разбогател! К сожалению, никаких картин не осталось. Бог знает, куда они все подевались. Подозреваю, что некоторые Эви продала. Похоже, в старости она сильно нуждалась. Так ведь часто бывает, правда? При жизни художники бедствуют, и лишь по прошествии времени их произведения приобретают настоящую ценность. Честно говоря, вряд ли ее работы тогда пользовались спросом. Те, что еще оставались в коттедже, отошли по завещанию моему двоюродному брату».

Шарлотта бродила по комнате, прикасалась к мебели и намеренно переставляла статуэтки, прекрасно зная, что Долли в следующий свой приезд вернет все на место, как было заведено у Эви много лет назад. Проклятая Эви! Без ее вредного влияния, тяготеющего над всем домом, был бы такой милый коттедж. В идеале надо бы все барахло вынести в сад и сжечь к чертям. Но Майкл на это, конечно же, никогда не согласится.

Шарлотта осмотрела разнообразный старомодный скарб. Возможно, удастся убедить Майка хотя бы перенести хлам в мастерскую, чтобы у них появилась возможность купить по-настоящему красивую современную мебель и поменять саму атмосферу в доме. Для начала. Кто знает, может, этого окажется достаточно и сама Шарлотта перестанет считать Роузбэнк владениями Эви и станет воспринимать его как их с Майком общее гнездышко. Шарлотта улыбнулась. Вероятно, пришло время намекнуть, что ей не хочется начинать совместную жизнь с пыльных ситцевых занавесок и протертых ковриков.

– Майк! – окликнула она. – Майк, я тут кое-что придумала.

Она вошла в ванную и села на край старой овальной ванны с отбитой местами эмалью. В голове мелькнуло, что надо бы найти фирму, которая занимается реставрацией ванн. Шарлотта наклонилась и чмокнула в лоб Майка, который лежал в воде с закрытыми глазами и притянутыми к подбородку коленями.

– Мне пришла в голову прекрасная идея. Почему бы нам не разобрать старые вещи? Я тебе помогу. Прочешем дом, соберем пожитки Эви и отнесем в мастерскую. А потом сможешь пригласить свою вдовушку, чтобы она все рассортировала. Она получит источник сведений, которые ей нужны, а у тебя будет собственное пространство. Дом и так слишком маленький!

Она замолчала, затаив дыхание и водя пальцем по пене. Когда пауза стала невыносимой, Шарлотта наклонилась, чтобы поцеловать Майка в губы, и он с хохотом схватил ее и затащил в ванну, разбрызгивая по полу воду.

Позже, когда они лежали голыми на кровати и смотрели, как тускнеет вечерний свет, он наконец ответил на ее предложение.

– Знаешь, это, наверно, неплохая идея. Меня действительно угнетает присутствие здесь духа Эви. Дом во многом остается ее вотчиной, – задумчиво произнес он. – Может, оставить бабушке мастерскую? Это будет справедливо. Ведь ты права: она поглощает меня. Давай я позвоню на следующих выходных Люси Стэндиш и скажу ей, что она может приняться за дело, когда захочет. Если она будет приезжать на неделе, пока мы в городе, нам не придется с ней видеться и мы не будем друг другу мешать.

Только потом ему пришло в голову, что Долли Дэвис может не одобрить эту затею.

Вражеские самолеты атаковали остров с рассвета. Когда эскадрилья Ральфа взлетела в третий раз подряд, у него от напряжения застучало в голове. Живот свело, как всегда от гремучей смеси предвкушения, адреналина и старой доброй нервозности. Наземные команды готовили самолеты в рекордно короткое время – проверяли состояние, заливали горючее, загружали боеприпасы, заводили моторы. Личный механик Ральфа – человек, который поддерживал «спитфайр» в рабочем состоянии, – тоже был здесь, среди прочих техников. Ральф ловил их улыбки, замечал поднятые вверх большие пальцы; ничего не оставалось делать, как схватить спасательный жилет и шлем и, запрыгнув на крыло, скользнуть на кресло пилота, пристегнуться и толкнуть вперед рычаг управления. Самолеты быстро вырулили на взлетную позицию, один за другим повернулись против ветра, прогромыхали по полю и взмыли вверх. Ральф обожал этот миг: ладонь ощущает рычаг, вокруг раздается хриплый рев мощного двигателя «Роллс-ройс Мерлин», душу переполняет возбуждение от управления маленьким быстрым одноместным истребителем. Когда шасси аккуратно сложились и убрались на место, Ральф, как всегда, почувствовал внезапный прилив радости, а когда машины быстро встали в боевой строй и поднялись в небо, испытал неизменный восторг.

В ухе послышался трескучий голос командира:

– Эскадрилья в воздухе.

Сосредоточившись на своем месте в строю и время от времени осторожно корректируя положение, Ральф слегка расслабился, позволяя себе насладиться полетом. Снова раздался треск, на этот раз говорил диспетчер:

– Полторы сотни демонов приближаются. Высота двенадцать, вектор один двадцать. Конец связи.

Ральф мрачно усмехнулся. Ангелы против демонов. Двенадцать тысяч футов. Живот напрягся. «Спитфайр» поднимался выше и выше. Пора включать кислород. Впереди уже виднелось облако черных точек, которые становились все больше, летели рядами; сомкнутые линии бомбардировщиков – похоже, в основном «дорнье» и «мессершмиттов» – сопровождали истребители. И Ральф противостоял этому рою в рядах эскадрильи всего из двенадцати самолетов. Но они справятся. К ним присоединятся другие подразделения с соседних аэродромов, и они погонят мерзавцев прочь.

Обязательно.

Ральф чувствовал холод и ледяное спокойствие.

А потом они оказались среди врагов.

– Рассредоточиться! – прозвучал по радио приказ.

Никому из пилотов не требовалось об этом напоминать. Забудь о ровном строе. С этой минуты каждый сам за себя. Держа большой палец на гашетке, Ральф парил, преследуя неприятельский самолет, думая только о своей цели и прокладывая себе путь через сотню ныряющих, увиливающих, срывающихся в штопор самолетов, глядя вперед, влево, вправо, вверх, вниз, назад.

Далеко внизу, на ферме, Рейчел Лукас, которая развешивала стираное белье на веревку, замерла и уставилась в небо. Со стороны Саутгемптона доносились разрывы бомб и стрекот зениток. Глядя ввысь, женщина различала визг моторов, прерывистый рев пулеметов, видела прошивающие небесный свод трассирующие пули, клубы дыма. Там умирали люди – в большинстве еще совсем мальчишки. От места сражения отделился самолет и, беспомощно крутясь и оставляя за собой черный дымный след, стал быстро падать. Один из наших или проклятый супостат? Отсюда не видать. И все равно Рейчел прочитала тихую молитву за погубленную жизнь. Самолет вонзился в землю где-то в поле в районе Даунса.

Только бы Ральф выжил. Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть.

Ее брат погиб двадцать три года назад на другой войне, далеко во Франции. Теперь жителям Суссекса приходилось смотреть, как молодые мужчины умирают здесь, в небе у них над головами. Несправедливо. Как все это несправедливо.

Летчики вскоре привыкли к худой светловолосой девушке в брюках и льняной рубашке и с завязанным на шее или вокруг талии джемпером. Она приезжала на летное поле уже два или три раза, оставляла старый велосипед около одного из ниссеновских бараков[5], которые использовались как жилье для личного состава, или прислоняла к стене старого фермерского дома, где теперь размещалась офицерская казарма. Противогаз болтался на руле, а девушка брала с собой для работы только альбом, мягкий карандаш и уголь или цветные карандаши. Она рисовала самолеты, механиков, летчиков; с военными была приветлива и обменивалась шутками, но продолжала заниматься набросками, не позволяя себе отвлекаться. Консультативный комитет военных художников был очень строг в подборе сотрудников и еще большую строгость проявлял по отношению к женщинам. Эвелин знала: чтобы получить желанное место, следует рисовать рабочих на заводах или храбрых горожан, которые живут под угрозой вторжения, но ее увлекали именно самолеты, и, чтобы конкурировать с художниками-мужчинами и попасть в официальные списки, она должна проявить себя в разы лучше их.

С тех пор как Ральф испросил для нее разрешения делать зарисовки на летном поле, Эви все чаще пропадала в мастерской, которую после ее возвращения из художественной школы они с отцом и братом устроили на чердаке фермерского дома. У Эвелин появилось место, где можно было спокойно порисовать, побыть в одиночестве, а теперь еще и сосредоточиться на работе вдали от суеты фермы. В скате крыши они проделали слуховое окно, сейчас затемненное по вечерам, но со стропил свисали электрические лампочки, питавшиеся от стоящего в сарае генератора, и света было достаточно, чтобы на основе наброска написать картину.

У стены стояли привезенные из школы полотна. В основном портреты, хотя имелись и сельские сюжеты; некоторые были вдохновлены творчеством современных кумиров Эвелин вроде Джона Нэша и Грэма Сазерленда, другие носили более строгие черты ее собственного, явно крепнущего стиля. И еще было много птиц. Первые рисунки изображали в полете тех пернатых, которых она видела над полем фермы, над лесом, морем и любимым Даунсом. Когда она заметила первую эскадрилью истребителей, парящих в тесном строю над фермой и похожих на стаю ласточек, ныряющих за насекомыми на фоне ярко-синего неба, то с увлечением стала рисовать и их.

После восьмикилометровой поездки на велосипеде домой с летного поля девушка утомилась, но это было не оправдание: работы на ферме невпроворот. Эви взлетела в мастерскую, бросила на стол альбом с зарисовками и снова сбежала вниз на кухню. Мать, которая помешивала на плитке суп, подняла взгляд.

– Кажется, сегодня день выдался суматошный, – сказала она с легкой улыбкой.

Рейчел Лукас, высокая крепкая женщина, была неистово предана семье и обожала мужа и обоих детей, что старалась прятать под слоем грубоватого тона и недомолвок. Она никогда бы не призналась, что волнуется о Ральфе, не требовала, чтобы сын присылал ей весточку после каждого воздушного боя, и не выражала опасений по поводу поездок Эви на аэродром в самый разгар военной операции.

– Звонил Эдди. Он приезжает на несколько дней из Лондона и придет на ужин. Папа доит корову.

Эви чмокнула мать в макушку.

– Пойду предложу сменить его. – К ее облегчению, сейчас у них были только две дойные коровы.

– Хорошо бы, дорогая. Он не жалуется, но я знаю, что ему трудно справляться без Ральфа и работников.

– Потому я и здесь, мама. – Эви потянулась за комбинезоном, висевшим на задней стороне двери, и свистнула двум собакам, лежащим на плиточном полу. – Когда приедет Эдди?

Рейчел печально улыбнулась нарочитой небрежности вопроса.

– Ты успеешь помочь отцу.

Эдди Марстон, высокий, слегка сутулый парень двадцати восьми лет, отличался старомодными манерами. У него были темные прямые волосы и серо-зеленые глаза, увеличенные очками в тонкой металлической оправе. Его родители соседствовали с Лукасами – ферма Марстона-старшего граничила с их землей на востоке. Тем не менее Эдди не проявлял интереса к сельскому хозяйству и предпочел переложить управление фермой на плечи двух сестер и бригад Земледельческой армии[6]. В войска его не призвали по состоянию здоровья – после перенесенной в детстве кори у Эдди испортилось зрение, – а вместо этого назначили на службу в Министерство информации. Все знали, что он неравнодушен к Эви, которая была почти на десять лет моложе. Ее отношение к нему не выражалось так ясно. Ей нравилось проводить с Эдди время, и его внимание ей льстило. Эви была не прочь пофлиртовать с ним, но о глубоких чувствах пока не думала.

Сидя рядом на кухне, они ждали, когда Рейчел нальет всем супа. Эдди шарил глазами по столу и вдруг удивил Эви вопросом:

– Помнишь, я обещал показать твои рисунки другу в Чичестере?

Девушка быстро подняла глаза. Она не хотела расставаться со своими работами, но Эдди умел быть очень убедительным.

– Ему понравилось. И, кажется, у него есть потенциальный покупатель. Я договорился, чтобы их поместили в рамки и вычли стоимость обрамления из вырученной суммы.

Отец Эви слегка прищурил глаза, через стол наблюдая за Эдди. Соседский сын стал слишком частым гостем у них в доме и вел себя здесь, на вкус фермера, больно уж по-хозяйски.

– Насколько я помню, Эви обещала только подумать насчет продажи своих рисунков. Некоторые из них, если не ошибаюсь, входят в ее учебное портфолио.

– Папа, я сама могу говорить за себя! – сердито воскликнула Эви.

Эдди взял с общей тарелки кусок хлеба и безразлично кивнул.

– Но помни: если передумаешь продавать их, получится некрасиво. Такого рода предложения в самом начале карьеры дорогого стоят. У вашей дочери талант! – улыбнулся он Дадли Лукасу. – Если она хочет добиться успеха в мире искусства – а у нее есть для этого все данные, – нельзя терять времени.

Рейчел встала, излишне порывисто оттолкнув стул.

– Конечно, она справится. У нее хватает целеустремленности, у нашей Эви, но Дадли прав: она сама должна решать. – Она бросила на Эдди из-под ресниц быстрый взгляд, далеко не дружелюбный.

– Что это вы разговариваете про меня так, будто меня здесь нет? – возмутилась Эви. – Я сама могу принимать решения! Я согласна, Эдди. Продай, пожалуйста, рисунки.

Эдди с самодовольной улыбкой откинулся на спинку стула.

– Ты не пожалеешь об этом, солнышко. – С затаенным ликованием он покосился на Дадли.

Уходя, молодой человек воспользовался тем, что родителей нет рядом, и остановил Эви в коридоре.

– Твои картины с аэродрома уже готовы?

Она отрицательно покачала головой.

– Я еще работаю.

– Когда их можно забрать?

– Не знаю. – Девушка замялась. – Командир эскадрильи сказал, что следует соблюдать осторожность. Несмотря на его разрешение, мое пребывание там незаконно.

– Как наши поцелуи? – Эдди положил руки ей на плечи и привлек к себе.

Эви без колебаний уступила. Собственно, ей нравилось целоваться. Это возбуждало и казалось поступком на грани дозволенного. Эдди был намного старше ее и, без сомнения, гораздо искушеннее в любовных делах. Ее неумелое тисканье со студентом, даже «на полную катушку», как выражался один парень с их курса, обернулось глубоким разочарованием, и у нее не хватало опыта в отношениях, чтобы понимать: объятия человека, пусть влюбленного и настойчивого, но ничуть ее не привлекающего, могут сбить с толку. Эдди, крепко стоящий на ногах молодой мужчина приятной наружности, умел себя подать. Правильные черты лица, хорошая кожа и маленькие аккуратные усики придавали ему авторитетный вид, источающий уверенность в себе. Иногда Эви удивлялась, как это согласуется с его уверениями насчет хрупкого здоровья и плохого зрения – он носил очки бо́льшую часть времени, но и без них, кажется, видел вполне прилично, – однако членам медкомиссии лучше знать. К тому же Эдди, без сомнения, мог принести пользу любому подразделению министерства.

– Эви! – Властный окрик отца заставил ее отшатнуться от Эдди.

– Увидимся завтра, – прошептала она.

Эдди расплылся в улыбке и пропустил между пальцами прядь ее волос.

– Всего хорошего, солнышко.

Эви задумчиво проводила его взглядом. Молодой человек забрался в симпатичный маленький «уолсли» и уехал. Она прекрасно понимала, что у него на уме: Эдди хотел затащить ее в постель, а еще больше – наложить лапу на ее рисунки. Обе идеи имели определенную привлекательность, но Эви пока не знала, какой ответ готова дать.