Час тьмы

Глава 7

– Почему ты не позвонила нам? – Фил сунул ей в руки стакан крюшона. Было утро следующего дня. Они стояли около плиты на кухне у Робина. – Мы бы обязательно приехали.

Стол позади них был завален воскресными газетами, и вкусно пахло жареной колбасой: Робин стряпал в огромной сковороде яичницу со всем, что нашлось в холодильнике.

– Не могу же я звонить вам каждый раз, когда мне чудятся привидения, – проворчала Люси. – Просто не могу. – Она заметила, как мужчины переглянулись, и сердито зыркнула на них. – Я начинаю думать, что схожу с ума. Признаю, что немного одержима картиной и жизнью Эви, но я видела летчика совершенно отчетливо. – Она умолчала о том, что ей показалось, будто кто-то закрасил фигуру на портрете: утром картина снова была в прежнем виде, и молодой пилот радостно улыбался из-за плеча Эвелин. – Как вы думаете, это призрак? – Она поджала губы. – Да ну, бред какой-то. Наверно, виновата гроза. Ненавижу грозу, у меня всегда из-за нее голова раскалывается, к тому же я вчера устала. Видимо, это была галлюцинация. Вообще-то он выглядел довольно дружелюбно. Ничуть не страшно. – Люси замолчала и задумалась.

– Но ты считаешь, что это был Ральф. Ты пыталась заговорить с ним? – Робин отложил лопатку и схватил свой стакан.

– Кажется, я окликнула его по имени.

– И он не ответил?

– Нет, но… – Она неуверенно нахмурилась. – Я чувствовала, что ему хочется что-то сказать. Он смотрел прямо на меня. – Она бросила взгляд на Робина, потом на Фила. – Кто-нибудь из вас сталкивался с привидениями?

Оба помотали головой.

– Моя мама верила в них, – сказал чуть погодя Фил. – И даже видела призраков пару раз. Но она была ирландкой. – Он широко улыбнулся.

– Разве ты тогда не должен тоже быть ирландцем? – Люси выдавила жалкую улыбку.

– Ну что ты, конечно нет. – Фил посерьезнел. – Но, думаю, привидения могут существовать. Многие рассказывают, что встречались с ними.

– Я о таком не слышала, – призналась Люси. – Образ не был прозрачным или колеблющимся. Но если это не призрак, то кто? Он выглядел совсем как реальный мужчина, но возник совершенно внезапно и так же внезапно пропал. – Она вздохнула. – Как еще объяснить его появление?

– Но это и не галлюцинация, сколько бы ты ни пыталась убедить себя. – Робин поставил стакан на стол и снова повернулся к сковороде. – Значит, нужно обратиться к специалисту в этой области. Например, к экзорцисту.

– Нет, – резко ответила Люси. – Я не хочу его изгонять. – Она села за стол и отодвинула газеты. – Если это призрак, надо узнать, чего он хочет.

– Тогда тебе нужен медиум, – вставил Фил. Он взял бутылку и долил ей в стакан крюшона. – Тот, кто сумеет вступить с привидением в контакт и задать ему вопросы. Моя мама раньше все время ходила к медиуму. – Он сел напротив Люси. – Чем тебе не нравится такое предложение?

– Я думаю, он хочет поговорить именно со мной. Это как-то связано с картиной, пусть даже Ральфа на ней и нет.

– Ты рассказала парню в Роузбэнке, что видела призрак?

Она покачала головой:

– Не нашлось подходящего момента.

– А что такого? Кажется, Ральф был его родичем.

Люси кивнула:

– Двоюродным дедушкой.

– Возможно, он и Марстона навещает.

– Нет. Я спрашивала.

Мужчины снова переглянулись.

– Так, значит, он преследует только тебя? – уточнил Фил.

– Похоже, что так. – Люси слабо улыбнулась. – Повезло мне, правда?

– Однако он не пытается напугать тебя. И явно хочет тебе что-то сказать.

– Это если предположить, что «он», – Робин нарисовал в воздухе двумя пальцами кавычки, – вообще существует.

Фил и Люси уставились на него, а Робин невозмутимо перевернул на сковороде ломтик бекона.

– Люси первая предположила, что это галлюцинация, – объяснил он. – Согласитесь, выглядит и впрямь неправдоподобно.

– Люси считает, что он реален, – заметил Фил.

– Нет, не считаю! – уперлась Люси. – А может, и считаю. И вообще, что значит «реальный»?

– Ну да. Так, прекращаем пустой разговор. – Робин отложил лопатку и хлопнул в ладоши. – Завтрак готов. Это, Люси, наше любимое лакомство, которое мы позволяем себе раз в месяц в награду за то, что все остальное время едим на завтрак здоровую овсянку, поэтому никаких возражений. Ешь и не сопротивляйся, ладно? Садитесь, леди и джентльмены, и приступим к трапезе. На полный желудок мозги будут работать гораздо лучше!

– Мы уже сидим. – Люси засмеялась. – Ты не заметил?

– Молодцы. – Робин перенес сковороду на стол. – Прошу откушать. Бекон, яйца, сосиски, грибы, помидоры; тосты сейчас будут. Наливайте кофе, крюшон. – Он сел напротив них. – Да здравствует повар?

– Несомненно. – Фил наполнил тарелку едой и поставил ее перед Люси. – Готов поспорить, что вчера вечером ты не ужинала.

– Угадал.

Вчерашний призрак действительно был нестрашным, но что-то все-таки ее напугало. Когда Люси закрыла дверь мастерской, ее обуял холодный ужас. После этого она пошла в гостиную, повалилась на диван, обнимая подушку, и лежала так, пока не заснула беспокойным сном.

– Знаете, тут все же есть одна странность. – Люси взяла нож и вилку. – Он никогда не двигается и не улыбается, просто… присутствует. Я чувствую, что он видит меня, но, если подумать, – а вдруг нет? Может, ему неважно, кто перед ним стоит. Вчера вечером я пыталась убедить себя, что, даже если Ральфа нет на картине, он все равно является ее частью. Как запах еще не высохшей масляной краски и скипидара. Вдруг он как-то проник в портрет, когда Эвелин его писала, и остался на полотне вечной тенью?

Все долго молчали.

– Звучит просто душераздирающе грустно, – произнес наконец Робин. – Я бы предпочел, чтобы это был обычный призрак.

– Но тебе не приходится жить с ним в одном доме, – раздраженно возразила Люси.

– Тут ты права. – Робин встал и вынул из тостера, стоящего на разделочном столе, четыре кусочка равномерно поджаренного хлеба. Три он ловко разложил по тарелкам, а лишний бросил на сковородку.

– Мне все-таки кажется, что тебе стоит с кем-то об этом поговорить, – повторил Фил. Он потянулся к банке с апельсиновым джемом и щедро размазал его по своему тосту.

Друзья удивленно захлопали глазами.

– Ты будешь есть джем с беконом? – чуть помолчав, спросил Робин.

– А почему нет? Американцы все время так делают. Фантастически вкусно. Попробуйте. – Фил зачерпнул ложкой джем и поднес ее к тарелке друга.

– Ни в коем случае! – Робин поспешно отодвинул тарелку. – Иначе не миновать скандала.

Фил засмеялся.

– Не хочешь – не надо. – Он уронил ложку в банку и взглянул на Люси: – Серьезно. Думаю, тебе надо обсудить ситуацию со знающим человеком. По многим причинам.

Она потянулась за кофейником.

– Хочешь сказать, из-за Ларри? Но это же был не Ларри. А я бы так хотела увидеть его… – Люси налила себе кофе и стала медленно его потягивать. Лицо у нее снова стало несчастным.

Робин легко коснулся ее руки.

– Он обрел покой, Люси. Отпусти его. А тот парень, вероятно, так и скитается. Если он призрак. – Робин повернулся и включил радио. – Так, давайте сменим тему. После своих праведных трудов я надеюсь увидеть твою пустую тарелку. Не желаю смотреть, как ты чахнешь. – Он подмигнул Филу. – И тебя это тоже касается.

Только в начале пятого Люси наконец вернулась в галерею. Трудно было покинуть теплый дружелюбный дом на Лайон-стрит, где она чувствовала себя обласканной и в безопасности. Но не оставаться же там навсегда. Она поднялась по лестнице, направилась к двери мастерской и открыла ее. Комнату заливало солнце, картина стояла в прежнем виде: Эви и молодой летчик у нее за плечом, нетронутый. Ральфа не было видно. Люси помедлила, чего-то ожидая, потом развернулась и пошла в гостиную, оставив дверь открытой.

Кипа бумаг, которые она прихватила из коттеджа Роузбэнк, лежала на столе у окна. Придвинув стул, Люси села и начала читать заметки Эви, на этот раз медленно и внимательно, изучая каждое слово.

Почти каждая страница представляла собой черновик отдельного письма. Люси заподозрила, что тексты давались Эви нелегко. Она переживала по поводу формулировок, и часто художнице казалось, что ей не удается правильно передать свою мысль, а потому она переписывала послания, пока не добивалась безликости и невыразительности стиля. Единственным длинным письмом было то, на которое Люси сразу обратила внимание, когда стала перебирать корреспонденцию, – оно занимало три страницы. Жутко раздражало, что адресат оставался неизвестным. Люси откинулась на спинку кресла и вздохнула. Возможно, в мастерской Эви есть и другие письма, пока не обнаруженные.

За час Люси отсканировала все листы и сложила послания в коричневый бумажный пакет, чтобы вернуть в Роузбэнк. Теперь нужно было подумать, как распределить найденное по категориям. Напрасно она волновалась из-за решения взять бумаги с собой. Как иначе разобрать их и написать книгу? Может, Долли Дэвис и относится к ней с подозрением, но Майк определенно ей доверяет.

Глубоко погрузившись в размышления, Люси выключила сканер и с конвертом в руках встала. Сотрудничать с Майком тоже не так-то просто. Как бы приветливо он ни вел себя вчера в мастерской и за ланчем – за который заплатил, не позволив ей внести свою лепту, – Люси чувствовала, что он держит ее на расстоянии. Он, без сомнения, очарователен и привлекателен, но есть в нем какая-то замкнутость. Обычно интуиция не обманывала ее насчет людей, и Люси все время вспоминала неловкость, которую почувствовала во время их прощания. Майк пообещал вернуться домой к ужину и попросил ее остаться, но Люси показалось, что он говорит неискренне. На словах он проявил заботу: как она поедет домой во время грозы? – но она была уверена, что на самом деле он хочет поскорее выпроводить гостью из коттеджа. Может, он боялся вызвать недовольство своей девушки, когда та узнает о его общении с другой женщиной? Вряд ли. Всем очевидно, что после смерти Ларри Люси не стремится и никогда не будет стремиться к новым отношениям. Значит, настороженность Майка связана с ее интересом к жизни Эви. Но если он возражает против изысканий, достаточно просто сказать ей об этом. Люси опять пришли на ум его слова: «Будь у меня хоть малейшие опасения, я бы вас и за километр сюда не подпустил».

Намекает ли обнаруженный ею черновик письма на некий секрет, или это всего лишь перебранка с местным торговцем?

Но с другой стороны, Майк пригласил ее посещать коттедж когда угодно и даже дал ключи. Человек, который что-то скрывает, не станет так поступать.

Люси положила конверт на стол.

Провожая ее с Лайон-стрит, Робин взял Люси за руки и сказал: «Послушай. Мы поговорили и пришли к соглашению: начиная с завтрашнего дня я буду работать в галерее каждый день, чтобы у тебя появилась возможность разобрать архив Эви. Мы считаем, что сбор материала для книги давит на тебя, поэтому надо закончить с ним как можно скорее. Ладно? Только не возражай. Все решено».

Решено так решено. Завтра она снова поедет в коттедж, и у нее будет возможность походить по дому одной, чтобы прочувствовать атмосферу творческой обители и заглянуть в личные вещи Эви прежде, чем Долли заберет их.

Когда на следующий день Тони Андерсон приехал на ферму, Рейчел дома не было.

– Мне дали увольнительную на несколько часов. – Он затормозил около кухонной двери и выпрыгнул из машины.

Эви только что вышла, чтобы покормить кур, и остановилась, держа в руке миску с объедками. Собаки ушли вместе с отцом в поле.

– Извини, – продолжил Тони, заметив вспышку раздражения у нее на лице. – Я не вовремя?

Она покачала головой.

– Для меня всегда не вовремя! – Эви вздохнула и замялась: – Я не то хотела сказать. Просто я вечно занята. Дела на ферме никогда не переделаешь, Тони, – она улыбнулась гостю, – а вчера был такой замечательный вечер. Спасибо за ужин.

Он привез ее домой около десяти часов и быстро, словно извиняясь, чмокнул в щеку. Некоторое время оба помедлили, думая о предыдущем поцелуе. Но момент был упущен, Эви открыла дверцу и вышла. «Спасибо, Тони, – прошептала она. – Мы еще увидимся?»

Ей показалось, что Тони кивнул, и они задержали взгляд друг на друге, ничего не говоря в темноте, потом он нажал на газ, и маленький автомобиль с ревом выехал на улицу.

Сейчас Эвелин смотрела на парня, обуреваемая желанием прикоснуться к его лицу. Пришлось усилием воли подавить чувства.

– Раз ты здесь, хочу тебе кое-что показать.

Она вернулась в дом и поставила миску на стол.

– Пойдем со мной.

Тони последовал за ней. Она взбежала на два лестничных пролета на чердак и открыла дверь мастерской.

– Господи, здесь изумительно! – воскликнул Тони, когда они вошли. Комната через слуховые окна освещалась дневным светом и была нагрета солнцем. Пахло деревом старого покоробленного каркаса крыши, краской и скипидаром. Молодой человек огляделся. – Ух ты! Прекрасные картины, а это… – Он в удивлении остановился. – Это же я!

– Несомненно, это ты. – Эви засмеялась. – Подарок твоим родителям. Думаю, им будет приятно.

– Ах, Эви! – Он так и стоял, не отрывая глаз от мольберта. – Ах, Эви!

– Ты повторяешься. – Внезапно она забеспокоилась: – Тебе действительно нравится?

– О да. – Он повернулся к ней и простер руки. – Да, да, да!

Она шагнула к нему, и он заключил ее в крепкие медвежьи объятия.

Была доля мгновения, когда Эви могла отойти назад, засмеяться, развернуться и сбежать вниз по ступеням. Но она этого не сделала, а закрыла глаза и прижалась к нему. Эви уже знала, что пропала. Словно загипнотизированная, она подняла к нему лицо.

Поцелуй длился, казалось, целую вечность. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба молчали. Тони взял ее за руку и подвел к картине.

– Ты нарисовала своего будущего мужа, – прошептал он.

У нее распахнулись глаза. Тони, конечно, смеялся над ней, но в кои-то веки выглядел серьезным. Поначалу Эви почувствовала приступ паники, потом почти против воли кивнула.

– Мне кажется, я знала это с самого первого взгляда.

– Когда осыпа́ла меня проклятиями?

– Именно. – Она улыбнулась и снова посмотрела ему в лицо. Все тело охватила внезапная тревога. – Ты ведь шутишь?

– Нет, не шучу, – медленно проговорил он. Но в его глазах снова заиграли веселые огоньки.

– С тобой такое было раньше? – спросила она.

Юноша отрицательно покачал головой.

– Никогда. – Он снова обвил ее руками и спрятал лицо у нее в волосах. – Ты чудесно пахнешь. Краской, сеном и, хм, коровой.

– Ну спасибо! – Эви оттолкнула его и шлепнула по плечу.

– Нет, серьезно. – Он поймал ее за руки и снова привлек к себе. – Это самый приятный запах в моей жизни. Можно мне спросить у твоего отца разрешения жениться на его дочери?

Она захихикала.

– Нельзя.

– Почему? Наверняка он этого ожидает.

– После одного поцелуя?

– Двух.

– Тони, мы совсем друг друга не знаем.

– Ну и отлично. Будем изучать по дороге. Вступим вдвоем в таинственный мир. «Тебя открою, как Америку, как неизведанные земли». Ты читала Джона Донна? Ты все узнаешь обо мне, я все узнаю о тебе. – Он замолчал, и девушка, к своему изумлению, увидела у него в глазах слезы. – Времени так мало, Эви. Кто знает, что будет завтра? Мне страшно.

Они надолго приникли друг к другу. Солнце зашло за облако, и в мастерской потемнело. Было очень тихо. В воздухе висел крепкий запах нагретых дубовых балок.

Наконец Тони отступил назад.

– Поедем сегодня со мной на танцы в Чичестер, в сквош-клуб. Пожалуйста.

– Хорошо. – Эви засмеялась. – С радостью.

Пока Тони ждал на кухне, попивая чай, она вымыла волосы и переоделась. Когда она появилась, молодой человек потерял дар речи от восхищения и не смог отвести от нее глаз. Волосы были еще влажные, неукротимые, хотя Эвелин и попыталась уложить их крупными модными локонами, прыгающими на плечах. Яркое сине-белое платье с высокими плечами и пышной юбкой подчеркивало узкую талию. Увидев его лицо, она захихикала.

– Ну как?

– Годится.

Эви пошла за ним к машине.

– У меня на голове будет бедлам, – пожаловалась она, усаживаясь с его помощью на тесное переднее сиденье.

– Ты все равно будешь выглядеть божественно. Зато волосы высохнут. – Он поднял бровь, нежно погладил Эви по голове, и рука оказалась мокрой.

Зал в клубе украшали цветы и флаги, на сцене в дальнем конце сидел оркестр. Когда Тони и Эви приехали, помещение уже было забито.

– Ты умеешь танцевать? – Он схватил ее за руку и потащил к танцполу.

Она засмеялась и кивнула.

– А ты?

– О да.

Тони действительно оказался превосходным танцором. Оркестр играл фантастически, и Эви была на седьмом небе от счастья. Они танцевали под модные джазовые композиции, прерывались, чтобы попить тепловатого фруктового сока, и снова танцевали под ритмы свинга и буги-вуги. Потом оркестр заиграл вальс. Обвивая девушку руками, Тони посмотрел ей в глаза.

– Все еще собираешься за меня замуж?

Она засмеялась.

– Ну, можно подумать об этом.

– Хорошо. – Он поцеловал ее в губы.

Эви закрыла глаза, положила голову партнеру на плечо и утонула в мечтах. Ей было спокойно, тепло и радостно. Хотелось, чтобы танец длился вечно, но непростительно скоро утомленный оркестр грянул национальный гимн. Все военные встали по стойке смирно. Эви нежно прислонилась к Тони.

На улице было очень темно. Тони взял девушку за руку.

– Пойдем искать машину. Я отвезу тебя домой, а потом мне нужно вернуться на аэродром.

Эви кивнула.

– Я знаю.

– Когда в следующий раз у меня выдастся свободное время, я приеду навестить тебя, но ты можешь сама к нам приехать. Нарисуй меня в моем «спитфайре». Запечатлей для потомков, какие бравые летчики у нас в эскадрилье. Дай мне стимул вернуться живым.

– Хорошо. Я приеду завтра. – Она принужденно улыбнулась.

Какое-то время оба не могли произнести ни слова. Тони открыл для нее дверцу машины, Эви скользнула на сиденье, и они покатили по темным дорогам; затемненные фары едва освещали узкие тропы и нависающие живые изгороди. На ферме Тони остановил автомобиль у задней двери. В кухне залаяли собаки.

– Мама еще не спит, – прошептала Эви.

Он кивнул. Девушка повернулась к нему.

– Спасибо за чудесный вечер. Не выходи. Я не хочу прощаться. – Она наскоро поцеловала его в лоб, выбралась из машины и, не оглядываясь, побежала к двери.

Под дождем коттедж Роузбэнк казался унылым. Вставив ключ в замок и войдя в коридор, Люси огляделась.

– Привет! – нервно окликнула она. – Кто-нибудь есть?

Она бы не удивилась, увидев Долли, но в доме никого не было. Свет погашен, двери и окна закрыты, и единственные признаки жизни демонстрировала муха, которая, сердито жужжа, билась в оконное стекло.

Люси вошла в кухню. Тишину нарушали медленно падающие в раковину капли. Люси подошла и закрутила кран. Создавалось впечатление, будто кто-то только что вышел из помещения. В воздухе царило напряжение, дом казался живым. Люси осторожно прикоснулась к чайнику, почти уверенная, что он теплый, но он был совершенно холодным. Это не Долли она боялась встретить здесь, внезапно пришло в голову Люси, а бывшую владелицу коттеджа.

– Эви? – вслух произнесла она, ожидая ответа.

Никто не откликнулся. И все же не оставляло чувство, будто Эви где-то здесь, притаилась и ждет, пока ее позовут.

Люси прошла по коридору и остановилась у лестницы, глядя вверх. Узкие неровные ступени из полированного дуба на середине марша резко поворачивали, так что площадки видно не было. Женщина сделала глубокий вдох и поставила ногу на ступеньку, поморщившись, когда та издала мучительный скрип.

С площадки двери вели в две маленькие спальни и в ванную. Люси снова помедлила, чувствуя себя бесцеремонным гостем, одолеваемым нездоровым любопытством, но заглянула сначала в одну комнату, потом во вторую. С другой стороны, Майк разрешил ей пользоваться туалетом и сказал, что в спальнях нет ничего ценного для изучения жизни прежних жильцов. Комнаты были аккуратные и чисто убранные, совершенно обезличенные. Не потому ли, что пожитки Эви сейчас загромождали мастерскую? Люси ощутила прилив печали оттого, что невольно стала причиной выселения художницы из родного дома. Она стояла в той спальне, что чуть больше, и осматривалась. Потом осторожно подошла к комоду и слегка выдвинула верхний ящик. Он был пуст, как и нижний. Изнутри едва уловимо тянуло затхлостью. Разумеется, ящики освободили буквально на днях.

Повернувшись и взглянув на картины на стенах, Люси почувствовала мгновенный укол разочарования. Работ самой Эви здесь не было. Люси осмотрела каждую картину по очереди: одна у двери, две на противоположной стене и несколько небольших гравюр около окна. На обоях ниже гравюр остались бледные следы: там висели другие картины, и сняли их совсем недавно. Дело рук таинственного Кристофера? Если так, то он, несомненно, весьма педантичен: пропавшие картины были очень маленькими. Люси испустила тихий стон. Надо расспросить Майка про его кузена и попробовать добыть адрес. В его владении явно оказались произведения, которые никогда не находились в публичном поле, и совершенно необходимо включить их в полное описание работ Эви.

Лестница заскрипела, и Люси резко обернулась.

– Кто там? – нервно окликнула она.

Ее снова охватило чувство вины, а также ужас при мысли, что ее застукают за неблаговидным занятием, шныряющей в доме, хотя она и получила разрешение находиться здесь. Люси на цыпочках подкралась к двери и выглянула наружу. Там никого не было. Она вышла на площадку и посмотрела вниз. Из-за изгиба лестницы она не могла видеть нижний этаж. Дом снова погрузился в безмолвие.

– Тут кто-нибудь есть? – опять крикнула Люси.

Звук ее голоса прозвучал в тишине слишком громко и навязчиво. Ответа не последовало. Люси осторожно поставила ногу на верхнюю ступеньку и начала медленно спускаться, морщась от скрипа и стона лестницы. В коттедже было пусто.

Люси проработала в мастерской два часа, потом сделала перерыв, чтобы заварить себе кофе. Она собрала массу бумаг и записных книжек и понемногу начала соображать, как развивались события. Кристофер – или тот, кто делал предварительную ревизию вещей Эви, – забрал все, что очевидно могло представлять ценность; это было понятно. Насколько успела заметить Люси, не осталось ни этюдов, ни картин, ни рисунков, ни блокнотов с описанием произведений, ни беглых эскизов, ни набросков на клочках бумаги или хотя бы каракулей. Но сохранились другие ценные, по крайней мере для исследователя, свидетельства: заметки, черновики писем самой художницы и послания от разных людей, включая торговцев произведениями искусства, где упоминались картины, о которых Люси никогда не слышала, порой с достаточно подробными характеристиками.

Она начала складывать бумаги в картонные папки и добавила к ним те, что привезла назад из галереи. Она решила каждый раз забирать с собой небольшую порцию документов и сканировать их, чтобы составить полный архив на компьютере. Через некоторое время Люси остановилась и, распрямив поясницу, огляделась. Она едва приступила к работе, которую предстояло выполнить, но в то же время стала чувствовать, что начало положено. Завтра она займется стопкой коробок у дальней стены.

Когда, прибравшись в мастерской, Люси выключала свет, то услышала на тропинке в саду шаги. Она замерла, затаила дыхание и уставилась на дверь. В доме стояла тишина. Откуда-то издалека раздался пронзительный крик потревоженного черного дрозда и разнесся эхом по саду. На цыпочках Люси подошла к двери и взялась за ручку. Несколько секунд подождала, прислушиваясь, и распахнула створку. Никого. Позади нее от внезапного сквозняка перевернулась банка с кистями, покатилась по столу и с грохотом упала на пол.

Ральф стоял на кухне, переводя взгляд с отца на мать и обратно.

– Нужно рассказать ей. Эдди обокрал ее на крупную сумму.

Он выдвинул стул и сел за тщательно вычищенный стол из сосновых досок, с серьезным видом опершись на локти.

Дадли опустился на стул напротив него. Собаки, Джез и Сэл, бросились к его ногам.

– А как ты об этом узнал, сын?

Ральф почувствовал прилив старой враждебности по отношению к отцу. Всегда-то тот сомневается в сыне, не верит его словам.

– Я был в Чичестере и видел в витрине маленькой галереи в Уэстгейте работы Эви. Они продаются по астрономическим ценам, а он платит ей гроши.

Рейчел оперлась спиной о раковину.

– Откуда мы знаем, сколько он ей платит?

– Она сама сказала мне. Так радовалась, дурочка. Он выдал ей два фунта за картину с изображением сарая с розами вокруг него, а в витрине написана цена пять гиней[9].

Дадли фыркнул.

– Я всегда считал, что этому прохвосту палец в рот не клади. – Он вздохнул.

– Хорошо же он нажился на ее работах, да и галерея тоже, – вставила Рейчел.

– Представляете? – Возмущенный Ральф посмотрел на мать. – Я бы поговорил с хозяином галереи, но было закрыто. В следующий раз я обязательно зайду и узнаю, что у них за дела с Эдди. Не позволю водить мою сестренку за нос. Кстати, где она?

– Поехала на аэродром. Эдди жаловался, что она мало рисует для портфолио, которое надо предоставить в Комитет военных художников. Ты же знаешь, как она стремится заслужить их признание. – Рейчел задумчиво помолчала. – А рисунков аэродрома в галерее нет?

Ральф покачал головой.

– Только пейзажи с фермы. Картинки для коробок шоколада.

– Я так и думала.

– Вряд ли ей позволят продавать изображения летного поля, – поразмыслив, сказал Ральф. – Она даже не имеет права там находиться. Эдди, кажется, уверен, что сможет переубедить членов комитета, но им не нравится, что женщины занимаются таким творчеством. Художницам положено изображать бытовые сцены, а не воздушные бои.

Рейчел вздохнула.

– А ее привлекают как раз серьезные сюжеты. Вряд ли мы сможем ее остановить. И с Эдди она ссориться не станет – не захочет упускать свой шанс попасть в списки комитета. Он, похоже, имеет влияние в различных областях. Мне это не нравится, но, думаю, вмешиваться не стоит. Девочка сама разберется.

Ральф отодвинул стул и встал.

– Я поговорю с ней, когда представится возможность съездить в галерею. Не волнуйся, – добавил он, когда мать хотела что-то возразить, – я не стану давить. Кроме того, сдается мне, Эдди уже не пользуется ее расположением, как раньше. Наша Эви положила глаз на другого кавалера. – Он улыбнулся.

Дадли грубо хохотнул.

– На того светловолосого шотландца? Я видел, как она на днях строила ему глазки.

– И неудивительно, – с улыбкой сказала Рейчел. – Парень просто очаровательный. – Она подошла к плите и сняла чайник с конфорки. Налив воды из-под крана в раковине, она снова поставила чайник на плиту. – Я не буду жалеть, если она захочет отдалиться от Эдди, но в то же время с ним надо быть осторожнее. Он может загубить ее надежды стать художницей щелчком пальцев. Стоит ему только сказать про Эви что-нибудь нехорошее в Консультативном комитете, или в одной из рецензий, или даже в местных галереях – и для нее все будет кончено. Я знаю, что у дочки есть талант, и уверена, что однажды она сумеет попасть в мир искусства, но сейчас девочка юна и неопытна и не знает людей, по крайней мере так, как Эдди. Пока он считает, что Эви его уважает и увлечена им, он будет ей хорошим другом.

– Ты понимаешь, что говоришь, Рейчел? – взорвался Дадли. – Только послушай себя! Считаешь, у нее нет гордости? Ты как будто предлагаешь ей продаться этому человеку.

Рейчел поджала губы.

– Я ничего такого не говорила. Просто волнуюсь, что она может упустить свой шанс на успех. – Щеки у нее слегка зарумянились, и она повернулась к сыну: – Ты надолго, Ральф? Хочешь чаю?

– Не откажусь. – Ральф любовно улыбнулся матери. – Мне скоро надо возвращаться. Но чашечка чаю с мамой и папой – в первую очередь, а гансы со своими ежедневными атаками пусть подождут. – Он притворился, будто не заметил, как Рейчел отвернулась, пряча лицо. – Сейчас они громят Портсмут, но уверен, что парни без меня справятся. – Он увидел, как отец поднял брови. – Да ладно, шучу, мне дали пару часов. Мы сейчас получаем короткие увольнительные. Не беспокойся, пап, я не отлыниваю. – Ральф помолчал. Ему нужно было еще улучить время для другого визита – к симпатичной юной сотруднице Женской вспомогательной службы ВВС по имени Сильвия, с которой он познакомился на танцах в Богноре. Но есть еще минутка выпить чашку чая. Молодой человек достаточно знал мать и догадывался: стоит ему упомянуть о девушке, и его не выпустят из дома без допроса с пристрастием. Он вздохнул. – Ты ведь понимаешь, что меня в любое время могут перевести на другое место службы? – мягко спросил он у матери. – Невероятная удача, что наша эскадрилья размещается в Тангмире. С тем же успехом это могла быть любая другая авиачасть в Англии.

Рейчел кивнула.

– Постараемся видеться как можно чаще, пока ты здесь, – прошептала она. Потом откашлялась и, отвернувшись, быстро пересекла кухню. – У меня припасен фруктовый кекс. Думаю, ты заслужил кусочек, раз уж у нас чаепитие.

Некоторое время из кладовки слышался грохот банок. Потом мать появилась с тарелкой в руках и с подозрительно блестящими глазами.

Эви провела утро, рисуя с натуры бараки и механиков из наземной команды. Эскадрилья поднялась в воздух до ее прибытия, ненадолго приземлилась, чтобы пополнить топливные баки и боеприпасы, и взлетела снова. Повидаться с Тони возможности не представилось. Девушка сосредоточилась на работе, лихорадочно делая наброски и заметки для задуманной серии картин. Командир звена Б пригласил ее в офицерскую столовую пообедать и полюбоваться фарфоровым сервизом, который военным подарили в дополнение к мебели, презентованной летчикам, чтобы улучшить их быт. Эви приняла приглашение в надежде, что появится Тони, но, как ей сообщили, он сел в Тангмире из-за протечки в топливопроводе, после того как фюзеляж самолета пробило шрапнелью.

Они встретились только ближе к вечеру, когда юноша с перевязанной рукой приехал на ферму.

– Чепуха, – бодро отмахнулся он, когда Эви выскочила во двор ему навстречу. – Царапина.

Девушка бросилась ему на шею, и он вскрикнул:

– Ой! Осторожно!

– Извини, извини! – Эви в ужасе отпрянула. – Тебе больно? Ах, Тони, прости.

Лицо у него было белым.

– Да нет, ничего страшного. – Он натужно улыбнулся. – Местный франкенштейн меня подлатал. Рана уже затягивается. Но мне запретили летать пару дней, чтобы я ненароком не сбил наш самолет. Так что я в твоем распоряжении.

Эви подняла на него глаза.

– Родители на дальнем поле, вяжут последний ячмень в снопы. Они не вернутся до темноты. Я тоже должна туда идти. – Она улыбнулась и взяла его за руку. – Пойдем в дом, угощу тебя пивом. Потом, если хочешь, можем подняться в комнату.

Он удержал ее.

– Может, сначала прогуляемся? Ты не против?

Она удивленно взглянула на него.

– Не хочешь пива?

Он улыбнулся, и в глазах заиграли озорные огоньки.

– Конечно, хочу. Мечтаю остаться с тобой наедине, ты же знаешь. Просто давай сначала пройдемся и поговорим. Последние дни меня совсем измотали. – Он вдохнул, как будто собирался сказать что-то еще, но передумал. – Если бы мы… – он повел здоровой рукой, словно не находя слов, – ну, занялись любовью… – Он снова замолчал, потом снова сделал глубокий вдох. – Я уважаю твоих родителей, Эви, и тебя саму, поэтому стараюсь не омрачить наше счастье. Очень важно, чтобы все произошло как надо.

Эви широко улыбнулась.

– Старый романтик! Ничто не может омрачить наше счастье, Тони. Я знаю, что еще молода, но я училась в художественной школе. – Она осторожно добавила: – И до войны жила в Лондоне.

Он словно опешил, потом его лицо озарилось обычной безудержной улыбкой.

– Вот как? – сказал он и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. – Тогда пойдем. – Он взял девушку за руку и потащил куда-то.

Они прошли через двор, мимо пруда с утками, и выбрались на тропинку, ведущую к склону холма, где принадлежащее семье стадо саутдаунских овец щипало под лучами солнца травку. За холмом к западу и к востоку от фермы расстилался Саут-Даунс, а к югу лежали равнины Суссекса, тянущиеся к Ла-Маншу. Ферма находилась в складке невысоких холмов с поросшими лесом косогорами; в нежной траве блестели полевые цветы, сжатые поля под вечерним солнцем сверкали золотом. Этот идиллический пейзаж Эви с такой любовью рисовала на картинах, запечатлевших Англию в более счастливые времена, до войны. Англию, которую она больше не хотела изображать.

– Так. – Тони остановился, повернулся к ней лицом и протянул руку. – Начнем сначала. Если мы собираемся пожениться, то должны быть представлены как положено, как будто здесь присутствуют наши родители. Рад познакомиться с вами, мисс Лукас. Можно я расскажу вам о себе?

Эви захихикала и пожала протянутую руку.

– Рада знакомству. Расскажите мне все.

– Мне двадцать один год, и я прошел три четверти курса юриспруденции в Эдинбургском университете. Если я выживу в этой войне, – Тони сделал глубокий вдох и продолжил: – …То хочу вернуться и закончить обучение. Это моя мечта – стать юристом. И я от нее не отказался. – Он помолчал.

Эви ничего не ответила. Она изучала его лицо.

– Я единственный сын Алистера и Бетти Андерсон, которые живут около Уигтауна в Юго-Западной Шотландии. Они такие же фермеры, как твои родители, но владеют гористыми, а не равнинными землями. У нас уютный каменный дом, принадлежавший нескольким поколениям нашей семьи, – медленно рассказывал Тони. – Мама с папой очень расстроились, что я не захотел стать фермером, но вдохновили меня следовать велению своего сердца. – Он замолчал и снова глубоко вздохнул. – После войны мне придется вернуться в Шотландию и получить диплом юриста, так что ты поедешь со мной и будешь жить в Эдинбурге. – Молодой человек снова сделал паузу. – Но мои родители тебе понравятся, я не сомневаюсь, и они тебя тоже полюбят. Мы будем часто их навещать.

– Тони, подожди. – Эви приложила палец к его губам. – Дело принимает слишком серьезный оборот.

– А я и говорю серьезно. – Через ворота в живой изгороди они вышли к поросшей травой обочине, тянущейся вдоль взбирающихся по крутым склонам зарослей орешника, сквозь который овечьи тропы вели к простроченной колокольчиками и пазником вершине. Тони взял девушку за руку и повел за собой.

– Пойдем. Хочу посмотреть на долину с холма.

В скрытой от ветра мелкой ложбине под песни жаворонка, порхающего высоко в небе, они занялись любовью. Потом Эви лежала на спине, закрыв рукой глаза, сонная и довольная, и вдыхала запах мягкой травы, а Тони сидел, глядя вдаль. Монотонное тарахтение сноповязалки, доносимое ветром с ячменного поля внизу, где работали родители Эви, убаюкивало обоих в теплом гнездышке. Они долго и нежно целовались, потом снова приникли друг к другу, и только отдаленный рев мотора самолета где-то на юге заставил их разомкнуть объятия и сесть. Эви, дрожа, натянула блузку.

– Первый налет сегодня.

Тони поспешно оделся и, качая головой, снова сел рядом с ней.

– Мне положено быть на аэродроме. Стыдно, что ребята там без меня.

– В этот раз они справятся сами. – Она обняла его за плечи, избегая касаться раненой руки. – Кажется, я в тебя влюбилась, Тони Андерсон.

Он рассмеялся.

– Надеюсь, после всего, что между нами было. – Он сорвал в траве синий цветочек и продел ей в волосы. – Я куплю тебе кольцо.

– С меня достаточно и цветка. – Она поцеловала его в губы. – Знаешь, как он называется? Истод. Это символ вечной любви.

– Неужели?

Эви улыбнулась.

– Ну, вообще-то нет. Но для меня так и будет. Я его засушу и сохраню навсегда. – Она замолчала: черные точки в небе становились крупнее и надвигались плотной тучей.

– «Юнкерсы» и «мессершмитты». Где же наши парни? Чего они ждут? – Тони встал на колени.

Эви потянула его к земле.

– Осторожно. Они могут нас увидеть!

Он невесело усмехнулся.

– Думаю, у гансов на прицеле более крупная мишень, чем парочка любовников в поле. Например, Саутгемптон. А вот и наши! – удовлетворенно воскликнул он, когда на востоке появилось звено самолетов. – Наконец-то. – Он, прищурившись, вглядывался в приближающиеся самолеты. – Интересно, это с нашего аэродрома или из Тангмира? Видимо, и те и другие. Вон еще. Слава богу!

Эскадрилья, развернувшаяся над лесом, разделилась: одно звено устремилось за бомбардировщиками, направляющимися на запад, другие врезались в гущу сопровождающих немецкую эскадрилью истребителей. За несколько мгновений небо превратилось в месиво пикирующих и кружащих самолетов, рев моторов прорезал дневную тишину.

Эви и Тони сидели бок о бок, завороженно наблюдая за разгоревшимся у них над головой боем.

– Битва за Британию, – с благоговейным трепетом произнес наконец Тони. – Ты слышала, как Черчилль сказал об этом по радио? Сражение в полном разгаре, а я в стороне!

– Ты не в стороне, Тони. Ты в первом ряду, – немного погодя ответила Эви. – Относись к этому как к боевой подготовке. Ты изучаешь их маневры и тактику, чтобы знать, как вести себя, когда тоже окажешься в небе.

Оба испытывали безотчетное возбуждение и, затаив дыхание, напряженно следили за воздушным сражением. И вдруг так же внезапно, как началось, все закончилось. Немецкие самолеты один за другим развернулись и направились к югу, два из них оставляли в воздухе черный дымный след, один спиралью ушел вниз и вдали исчез из виду, видимо упав в воду. Два «спитфайра» преследовали отставших, пытаясь расправиться с ними; другие британские самолеты, у которых, вероятно, закончились патроны и подходило к концу топливо, возвращались на базу. Некоторое время в небе было пусто, затем низко над полем вспорхнули две ласточки.

Эви повернулась к Тони и спряталась в его объятиях.

– Ты скоро вернешься в строй, – ободряюще сказала она. Все ее существо кричало, противясь этому. Она не хотела отпускать любимого, мечтала, чтобы он остался здесь, на земле, рядом с ней, в безопасности, но знала, что не сможет удержать его: такого мужчину нельзя приручить. Наконец она встала, потянула его за руку и прошептала: – Надо возвращаться на ферму.