Натуральный обмен

Глава 9

Казни в Карадене было принято проводить во второй половине дня, но мне не спалось, и я проснулся с рассветом. Умылся, оделся и вышел из комнаты.

Вчера вечером мне пришлось повторять свой рассказ о случившемся в Багряной Карадене перед Мелом и Леонером и слушать их возмущения и «ахи-вздохи». В общем-то, они, как ни странно, даже не отругали меня за самодеятельность. Я в свою очередь поблагодарил их еще раз за письмо Коулу и снова извинился за свое поведение двухнедельной давности.

Весть о моем обещании Дарису и своих новых учениках Мельвидор воспринял стойко. Сказал что-то о принцах с длинным языком, но бунтовать не стал, признав, что у меня не было выбора. В конечном итоге Мел обещал обдумать этот вопрос и через несколько дней сообщить мне, сколько «новобранцев» он готов принять в следующем месяце.

После вечера, полного тяжелых переговоров, я спал, как убитый, но проснулся все равно ни свет ни заря.

Едва я вышел из комнаты, охрана тенью последовала за мной. Забавно, я уже почти их не замечал.

С балкона, на который был выход из коридора, открывался вид на площадь. Виселицы уже стояли на помосте в центре, все двенадцать. По периметру прямоугольного пространства трепетали на ветру серебряно-синие флаги.

Я стоял на балконе, впившись пальцами в перила и не в силах отвести взгляд от дюжины виселиц. Сердце забилось быстрее. Я долго провел в состоянии почти полного спокойствия, даже вчера на Совете с министрами, а сейчас я почувствовал, что равнодушие покидает меня, как всегда, в самый неподходящий момент.

Мне вдруг стало страшно. Что я делаю? Они же живые люди! Я ведь не варвар, как я могу предать смерти двенадцать человек?! Как?!

Но тут я вспомнил остекленевшие глаза Ларса, и мои пальцы сжались еще сильнее, так, что от напряжения побелели костяшки.

Нет, я не имею права отступить. Во имя памяти несчастного эльфа. Во имя того, чтобы больше не было жертв мятежей. Я должен восстановить королевскую власть в Карадене, и это единственный способ. Единственный. Я должен...

Сзади кто-то вежливо кашлянул.

Я вздрогнул и разжал пальцы. Обернулся.

На балкон с виноватой улыбкой вышла принцесса, я заметил, что приставленная к ней охрана так же ответственно относится к своим обязанностям, как и моя. Убедившись, что я на балконе один, стражники замерли в коридоре.

— Доброе утро, не помешала? — спросила Эйнира.

— Конечно, нет, — быстро ответил я. Да что тут говорить, мне мог помешать кто угодно, но только не она. Ее появление стало для меня глотком свежего воздуха. — Но что ты делаешь здесь так рано?

Эйнира пожала тонкими плечами.

— Я всегда рано встаю, проходила мимо, заметила тебя, решила поздороваться. Как рука?

То, что она больше не смотрела на меня со страхом в глазах, было самой прекрасной новостью, о которой я мог только мечтать.

— Рука? — я даже не сразу понял, о чем она. — А, рука. Давно зажила, я же говорил, ерунда.

— Я рада.

Черт, и почему мне хочется прыгать до потолка от ее улыбки? Самое нелепое, что могло со мной случиться, так сказать, для полного «счастья», это влюбиться в собственную жену.

Не зная, что сказать, я спросил:

— Министры тебя не обижали в мое отсутствие?

— Конечно, нет, — казалось, ей удивительна сама мысль, что я мог так подумать. — Они ведь замечают меня не больше, чем новый стул в столовой.

— Значит, тебе повезло, — вздохнул я и нахмурился, вспомнив вчерашний разговор, потом не смог с собой совладать и посмотрел на площадь.

Эйнира проследила за моим взглядом и тоже помрачнела.

— Казнь, — глухо произнесла она.

— К сожалению, да, — ответил я, как загипнотизированный, глядя на развивающиеся флаги.

— Ты, правда, изменился, — сказала принцесса. — Я никогда не видела, чтобы тебя расстраивала казнь.

Я прикрыл глаза и отвернулся от площади.

— Иногда мне кажется, что я был раньше бездушной скотиной, — тихо признался я, чтобы не услышали стражники.

Брови Эйниры изогнулись.

— Самокритично. Но да, думаю, определение близко к истине.

Наверное, даже она сама не вполне осознавала, каким прогрессом в наших отношениях было то, что она решилась прямо мне об этом сказать.

Теперь пришел черед принцессы посмотреть на пока еще зловеще пустую площадь.

— Я знаю, как твоя жена, я должна присутствовать. Но можно я не пойду?

Меня даже передернуло при мысли, что по законам этикета она должна смотреть, как вешают людей. Если бы я только мог сбежать сам и спрятаться, чтобы ничего этого не видеть...

— Господи, — воскликнул я, — конечно же, можно!

— А министры?

— Ты сама сказала, ты моя жена, и ты никому ничего не должна. Не нужно тебе этого видеть.

Она кивнула.

— Спасибо, — потом повернулась. — Спасибо, и я пойду. Тебе еще нужно подготовиться к казни.

Подготовиться? Как, интересно? Шнурки погладить?

— Эйнира...

Она остановилась, обернулась.

— Да?

Я и сам не знал, почему остановил ее, просто не хотел, чтобы она уходила. Я взял себя в руки.

— Ничего, — ответил я. — Было приятно тебя видеть.

Ее брови снова чуть приподнялись, Эйнира кивнула мне и вышла с балкона.

На казнь полагалось надеть синий с серебром камзол для торжественных случаев. Руки дрожали, когда я застегивал многочисленные пуговицы. Подташнивало. Казнь — торжественный случай? Какой бред! Но ведь я, именно я, решил устроить показательный процесс из смерти.

Страх и паника подкатывали волнами, но я упрямо старался не поддаваться ни тому, ни другому.

Когда я облачился в парадный наряд и рассматривал себя в зеркале на предмет, что не так, пришел Рейнел.

— Ты как? — заботливо осведомился друг.

— Хорошо, — твердо ответил я.

— Врешь.

Он знал меня лучше, чем кто бы то ни было.

— Я сказал: у меня все хорошо, — отрезал я, отворачиваясь от зеркала, мое отражение и то было мне противно.

— Ну, если ты так говоришь...

— Говорю, — я уже почти рычал. — Со мной все нормально. Не надо относиться ко мне как к ребенку.

Рей поднял руки на уровень груди ладонями от себя.

-ладно-ладно, как скажешь. Я только хотел тебя поддержать.

— Не надо меня поддерживать! Я крепко стою на ногах.

Мне плохо, меня тошнит, но поддерживать и жалеть меня не нужно. Я сам принял это решение, а значит, я, именно я, должен принять все его последствия.

Для казни все министры собрались на одном из многочисленных балконов, выходящих на площадь. Для них принесли удобные кресла и расставили полукругом, так, чтобы зрителям был виден процесс во всех подробностях. Кресло для меня поставили в самом центре.

Мы с Рейнелом подошли к балкону вместе.

— Хочешь, я останусь с тобой? — предложил он.

Очень смешно, может быть, он хочет мне еще штаны поддержать? Я тут же стыдливо прижал рвущееся наружу раздражение. Рей не виноват, он на самом деле переживает за меня. Но мне и без того настолько тошно, что жалости просто не вынести.

— Не нужно, — я смягчил свой голос прежде, чем успел нагрубить. — Все хорошо, правда.

Гердер кивнул и поспешил уйти, оставив меня с министрами.

— Приветствуем, принц, — поздоровался со мной Сакернавен от лица всех присутствующих. — Присаживайтесь, эта казнь будет тем еще зрелищем, как вы и обещали.

Чтобы не разразиться бранью, я молча кивнул и сел в приготовленное для меня кресло.

На площади было полно народа. Да что там много — очень много! Люди были везде, огромная площадь даже не смогла вместить на себе всех желающих, и люди заполнили прилегающие улицы. Тысячи людей, целое живое море.

Мои руки непроизвольно сжались на подлокотниках.

— Изволите начинать? — у моего правого плеча вырос слуга.

— Изволю, — ответил я, не оборачиваясь.

Слуга исчез так же беззвучно, как и появился. Не прошло и нескольких минут, как на площади началось действо. На помост вышли палачи, ровно двенадцать, по количеству осужденных. А еще через минуту забили барабаны, и голоса смолкли.

На помост вышел глашатай.

— Караденцы, приветствую вас, присутствующих здесь во время совершения акта справедливости! — торжественно произнес он, и его голос, усиленный магическими громкоговорителями, установленными Мелом, разнесся над площадью. — Его Высочество наследный принц Эридан Дайон, — при этих словах я встал и с видом британской королевы помахал подданным, в ответ раздался радостный гул, и я еле сдержался, чтобы не зажмуриться. Затошнило сильнее, — приговорил следующих лиц к казни, — и глашатай принялся называть имена осужденных, а их стали выводить на помост в четкой последовательности в соответствии со списком.

Больше всего мне хотелось отвернуться, но я заставил себя смотреть вниз.

Приговоренных к смерти одели в белые штаны и рубахи в знак очищения от всех грехов, которые они совершили при жизни, босые, они выходили один за одним, громыхая цепями.

Напьюсь, пообещал я сам себе, непременно напьюсь, как только выберусь отсюда.

— Лоис Эрвин! — гремело над площадью.

Лоис? А ведь я даже не интересовался его именем.

— Кай Лигурд!

— Демин Халис!..

Глашатай все зачитывал имена, а я повторял их про себя, пытаясь запомнить навсегда. Первые жертвы моего восхождения на трон. Скольких еще я убью, пытаясь доказать... что?

Осужденные выстроились в ряд, все, понурив головы и смотря в пол.

Где твое красноречие, Эрвин? Кричи, проклинай меня! Что же ты молчишь?!

— Стоящие перед вами люди, — продолжал глашатай, и его голос звенел в тишине, — обвиняются и признаны виновными в государственной измене и приговариваются к казни через повешение без дозволения последнего слова...

Вот теперь Эрвин дернулся, его губы быстро зашевелились, наверное, сыпал проклятиями, но громкоговорители не были направлены на осужденных, и его голос не долетал до нас. Лишение последнего слова было самым унизительным, что можно было сделать. Это, по сути, лишение чести.

В этот момент я ненавидел себя за то, что сделал, наверное, не меньше, чем ненавидели меня люди на помосте. Мне хотелось провалиться сквозь землю, забиться в угол и зажать уши руками, чтоб больше не слышать этот громоподобный голос.

— Приговор провести в исполнение немедленно!

Барабаны снова забили, на шеи осужденным накинули веревки, затем на головы надели мешки, такие же белые, как и их одежда, и навсегда скрыли направленный на меня ненавидящий взгляд Эрвина.

Ненавидь меня, бывший наместник. Я это заслужил. Ненавидь, как только можешь ненавидеть в последние мгновения своей жизни...

Барабаны смолкли и тысячи голов обернулись к нашему балкону, ожидая от меня знака.

Нет, Эрвин, даже ты не можешь ненавидеть меня так, как я сам себя ненавижу, потому что мне с этим жить.

Я медленно поднялся со своего кресла.

Каждое движение казалось мне как в замедленной съемке: вот я встаю, вот делаю взмах рукой, а вот палач жмет рычаг, и доски с грохотом угодят из-под ног приговоренных. Приговоренных мной. Повешенных мной.

А я стою, смотрю вниз и мечтаю снова обрести способность не чувствовать, но уже не могу.

Плохо помню, как покинул балкон и добрался до своей комнаты. Я кому-то улыбался, что-то говорил, сделал все, чтобы соблюсти все положенные приличия прежде, чем уйти. Нет, не уйти — сбежать. Но не так, как хочется, поджав хвост, а чинно и благородно с высоко поднятой головой и идеально прямой спиной.

Я закрылся в своих покоях и сполз по двери, уткнулся головой в колени.

Я слышал быстрые шаги в коридоре, потом стук по двери где-то на уровне моей головы.

— Эридан, я могу войти?

Рейнел.

Ну, конечно же, Рейнел.

— Нет, — на этот ответ ушли последние остатки самообладания, и мне пришлось зажать рот рукой, чтобы не всхлипнуть.

И это я? Я же считал себя сильным.

Да, я сильный, я все выдержу, потому что так нужно. Потому что иначе нельзя.

Но почему так отвратительно на душе? Почему я чувствую, что совершил не правосудие, а убийство? Двенадцать человек — одним взмахом руки...

Я слышал, что Рей потоптался еще несколько минут возле моей двери, но потом все-таки ушел.

Спасибо тебе, друг, за понимание...

Больше всего на свете я не хотел, чтобы Рейнел видел меня в таком состоянии. Друг он мне или нет, я должен сохранять лицо, если я решил быть принцем не на словах, а по-настоящему, я обязан быть им до конца.

На полу я просидел долго, несколько часов, просто сидел и смотрел в пространство, а перед невидящим взором проносись фигуры в белых одеждах, ненавидящий взгляд Эрвина, его губы, шевелящиеся в последних проклятиях.

Наконец, я решил встать, вспомнив свое недавнее намерение напиться. Вряд ли, оно мне поможет, но, может быть, хотя бы усну?

Но едва я поднялся на ноги, голова закружилась, затошнило сильнее.

Кое-как добрался до ванной. Меня вырвало. Барабанный бой с площади грохотал в ушах.

А ведь Рей предупреждал, что это будет не просто.

Раньше я пытался принять себя просто как принца, а теперь мне предстоит принять себя как убийцу.

Я добрался до ванной, умылся, прополоскал рот, но мне этого показалось недостаточно, я почистил зубы. Лучше все равно не стало: физически больше не тошнило, но душевно выворачивало так же, как и прежде. Напиваться расхотелось. Мне показалось, что если выпью, вообще разревусь к чертовой бабушке.

Я подошел к окну. В это время года рано темнело, да еще и тучи сплошь закрыли небо. Темнота — это как раз то, что мне нужно.

Не одеваясь, я вышел из комнаты. Охрана снова последовала за мной. Сначала у меня было желание избавиться от них, но потом я понял, что если сделаю это, они немедленно побегут докладывать Рею, и мне тогда точно не обойтись без сочувствующей компании. Пусть лучше они завтра доложат, что мне было плохо, и я шатался в темноте по саду. Рей и так знает, что мне паршиво, но так, по крайней мере, не узнает насколько.

В саду шумел ветер. Может быть, продует мою голову, и я начну нормально соображать?

Я бродил по каменным дорожкам около часа. Просто бродил, уже почти не думая.

Мне нужно было смириться с самим собой и своим поступком.

Я уговаривал себя, что выбора у меня не было, но сам-то прекрасно понимал, что был. Я мог хотя бы казнить этих людей там, у них на родине, без этого дешевого шоу. Мог оставить им право последнего слова. Мог...

Пошел дождь, настоящий ливень, а я все продолжал бесцельно бродить по саду.

Рубашка промокла за какие-то пару секунд, но я даже не чувствовал холода, вообще почти не чувствовал своего тела, просто подставлял лицо под капли.

У моей охраны оказалась недюжинная выдержка, потому что они все это время таскались по дождю вместе со мной.

— Ваше высочество, — прошло очень много времени, прежде чем один их них решился со мной заговорить, — вы заболеете. Дождь ледяной, вы не одеты.

Я остановился, откинул облепившие лицо волосы и посмотрел на стражника, часто моргая. Что ж, его можно понять. Он ведь меня охраняет, а если я заболею и умру, Рей его за это по головке не погладит. Я уже достаточно сделал на сегодня, не стоит портить парням карьеру.

Я кивнул и послушно поплелся во дворец.

Я чувствовал себя таким одиноким, как никогда. Даже в первые дни в этом мире я не чувствовал себя так. Один и противен сам себе.

Есть ли в этом мире тепло и для меня?

Пока я поднимался по лестнице, меня начало трясти, кажется, ледяной дождь таки добрался до меня.

Я поднялся на второй этаж, шагнул в сторону своих покоев, а потом развернулся и пошел в другом направлении.

Я хотел видеть только одного человека, и пусть, она не поймет, прогонит, все равно я не смогу ненавидеть себя за этот день еще больше.

Я остановился возле двери Эйниры и постучал.

— Кто там? — практически сразу же отозвалась она.

— Это я, — мой голос прозвучал хрипло.

— Что случилось? — Эйнира распахнула дверь и замерла на пороге, раскрыв рот от удивления. — О Господи!

Вид у меня бы тот еще: мокрая насквозь одежда, рубашка прилипла к телу, с мокрых волос на плечи капает вода.

Я понял, что выгляжу жалко.

Что это был за внезапный порыв? Зачем я пришел сюда?

— Эйни, прости меня, — пробормотал-прохрипел я и собрался уйти.

— А ну стой! — ее теплая ладонь ухватила мою ледяную и потянула за собой в комнату. — Совсем с ума сошел!

Эйнира закрыла за мной дверь и бросилась к шкафу.

— Иди сюда! — она вернулась с полотенцем, накинула мне на голову и принялась вытирать волосы. — Заболеешь же, снимай рубашку, быстро!

Она все еще промокала мои волосы, а я, не глядя, стянул с себя рубашку, бросил на пол.

— Так-то лучше, — деловито пробормотала Эйнира, убирая промокшее полотенце от моего лица. — Сейчас еще горячую ванн...

Она не договорила, наши глаза встретились. Такая красивая, умная, заботливая, добрая. Как получилось так, что встретить свою девушку-мечту мне удалось, только попав в другой мир?

Ее взгляд скользнул по моей обнаженной груди. В прошлый раз, когда я разделся в ее комнате, она смотрела на меня иначе.

— Я...

Я не знал, что она хотела сказать, и, по правде, не хотел знать.

Я взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы со всей страстью, которую в этот момент испытывал.

И она не оттолкнула, не влепила мне пощечину за наглость, а подалась навстречу, ответив на поцелуй...