Первая. Конец партии

Эпилог

Удивительно, но мы с «переводчиком» выбираемся из Фюрербункера без происшествий. Стычка с личным адъютантом Гитлера, который, оказывается, караулил у двери, не в счет — только он открывает дверь, как я от стресса превращаю его в мумию. Нам удается запихнуть тело в шкаф, так что общему плану «изобразить суицид» это не мешает.

Больше никто к Гитлеру не собирается, поэтому мы покидаем бункер через выход со стороны сада Рейхсканцелярии. О часовом уже позаботились, и мы выбираемся к своим.

Бои за Берлин еще не закончились, и несколько дней я провожу в ставке генерала Чуйкова. Отдыхаю, общаюсь с военными и с немногочисленными гражданскими, и, конечно, прохожу все положенные проверки на лояльность: рассказываю все, кроме того, что я не из этого мира, и отвечаю на положенные вопросы. Много времени это не занимает, обращаются со мной уважительно, и я не вижу смысла выделываться. Надо так надо.

Когда товарищи убеждаются, что меня не перевербовали, я прошу передать весточку Степанову — и тут выясняется, что ему уже все известно.

Вернувшийся из Берлина «переводчик» передает, что ему поручили ввести меня в курс дела, и рассказывает, как все было.

Меня искали с самого начала, но это было непросто. Когда полиции удалось расколоть фрицев, участвовавших в похищении, след Георгия Николаевича уже затерялся. То, что меня хотели взять живой, внушало надежду, но не слишком-то облегчало поиски. Наши предполагали, что меня запихнули в концлагерь, но не знали, в какой именно. Степанов подозревал Освенцим и требовал, чтобы проверили спешно сворачивающего исследования «доброго доктора» Менгеле, еще кто-то склонялся к Флоссенбюргу, но изучить все сразу, не ставя под удар агентурную сеть, не представлялось возможным. Но тут пришли новости по линии наших резидентов в гестапо — нескольких высокопоставленных нацистов, схваченных за участие в заговоре против Гитлера, отправляли смотреть на какую-то пленную русскую женщину. Это стало зацепкой. Но не успели разведчики передать в Москву, что меня держат в тюрьме Плетцензее, как выяснилось, что фюрер потребовал меня к себе.

Для чего? Нацистская Германия проигрывала одну битву за другой, и Адольф Гитлер постепенно терял связь с реальностью. Вместо того, чтобы бежать или договариваться с союзниками, он принялся искать супероружие, способное переломить ход войны. И я должна была ему в этом помочь.

Почему меня не доставили к нему сразу? Сработала хваленая немецкая обстоятельность: «подозрительную девицу» неделю промариновали в тюрьме, то выясняя, нет ли тут подвоха, то пытаясь расколоть своими силами, без привлечения фюрера и его дара. Есть подозрения, что ответственный за это Гиммлер специально затягивал дело, пока вел сепаратные переговоры со странами антигитлеровской коалиции.

Но Гитлер настоял на своем так невовремя, что меня отправили к нему на следующий день после финального «опознания».

Наши не могли упустить такой шанс. Теряющий рассудок фюрер оставался сильнейшим ментальным магом Третьего Рейха, он оставался опасен, даже запертый в бункере. Все знали, что пока фюрер жив, о сдаче Берлина не может быть и речи — немцы, и военные, и гражданские, не смогут игнорировать его прямой приказ и будут сражаться до последней капли крови. А это тысячи, тысячи лишних жертв.

Интерес Гитлера к «женщине из будущего» делал его уязвимым, а то, что я делала вид, что не знаю немецкий, давало шанс отправить в бункер еще одного человека. Вот только времени на планирование операции было критически мало, пришлось рисковать — и мной, и агентом, внедренным в качестве переводчика.

Детали операции держали в секрете, чтобы избежать утечки. Да и планировалось это так быстро, что времени согласовать детали операции с «центром» почти не оставалось. Ввести меня в курс дела тоже не успевали, только предупредить. Да что там! Внедренный в абвер агент буквально рисковал жизнью, чтобы передать мне то короткое сообщение в душевой. Дать понять, что я не одна. Ведь именно это было единственным требованием Степанова, когда его поставили в известность, что из меня должны сделать наживку.

«Да, я согласен. И Оленька тоже согласится, она же здесь именно для этого. Нет, я не могу объяснить подробнее, вам не положено это знать. Единственное, я не хочу, чтобы она считала, что ее бросили на амбразуру одну».

План был рискованным. Дар фюрера мог выжечь мне сознание, оставить безвольной куклой. У «переводчика» могло не получиться забрать у охранника Гитлера оружие. А еще не факт, что он сумел бы пустить его в ход — для этого требовалось, чтобы фюрер полностью сосредоточился на мне.

Что чувствовал в эти минуты Степанов? Еще не знаю, решусь ли я спрашивать, и захочет ли он отвечать. Но что я знаю точно, так это то, что я в любом случае поступила бы так же. Пошла бы в бункер, заглянула бы в глаза смерти и сделала все возможное, чтобы отправить Адольфа Гитлера на тот свет и хоть немного приблизить победу своей страны.

Но сегодня это не важно, потому что все обошлось. Фюрер мертв. Солдаты прекратили сопротивление на следующий день после смерти Гитлера. Союзники готовят документы о капитуляции Третьего Рейха, и послезавтра Алексей Второй прибывает в Берлин.

Мы встречаем императорский самолет на аэродроме Темпельхоф. Его величество спускается по трапу в сопровождении охраны, цепким взглядом осматривает встречающих: и наших, и представителей «принимающей стороны». Я стою даже не во втором, в третьем ряду, но, кажется, на доли секунды ловлю предназначенный мне короткий кивок и быструю улыбку.

А потом откуда-то из толпы сопровождающих Алексея Второго лиц выныривает Степанов: уставший с дороги, взъерошенный, напряженно осматривающий встречающих.

Я поднимаю руку, и светлость шагает ко мне. И та минута, когда он обходит незнакомых людей, даже не глядя на лица, не видя никого перед собой, кажется бесконечно-долгой.

А когда он наконец-то оказывается рядом, остальной мир исчезает. Аэродром, самолет, трап, далекие правительственные здания — все уходит на второй план.

Остается лишь светлость, его глаза, прозрачные, как горная вода, его руки, обнимающие меня, его губы, скользящие по моему виску.

— Знаете, Оленька, я… — Степанов чуть отстраняется, заглядывает мне в лицо, — я так давно не видел вас с синяками!

Светлость ловит мой недоуменный взгляд, с улыбкой протягивает руку к щеке, очерчивает контур живописного желто-зеленого фингала на пол-лица. Прикосновение кажется легким, почти невесомым. Он очень боится причинить боль.

— А! Михаил Александрович, это не синяк! Вернее, это не от удара, а после личного общения с фюрером. Как-то он неудачно на меня тогда посмотрел.

— Ужасно неудачно, Оленька!

Светлость снова обнимает меня, гладит. Шепчет, что у него от этих моих синяков ностальгические воспоминания на тему Горячего ключа. С улыбкой прижимаюсь к нему, опускаю голову на плечо. Плевать, что вокруг люди — они, наверно, на императора смотрят, а не на нас.

Я расслабляюсь в объятиях любимого человека, отдаюсь ощущению безопасности и тепла, смеюсь, расспрашиваю о чем-то, рассказываю что-то в ответ. Гитлер? Немцы? Продажные секретари? Светлость шепотом просит прощения за то, что лихо так разрешил использовать меня в операции, я отвечаю, что хотела именно этого. Потому что если я не для этого здесь, то для чего?

Что потом? Мой сын, Саша? Славик? Никитушка Боровицкий? Новорожденный наследник императора и Илеана Румынская? Мы говорим обо всем, и спохватываемся, лишь когда понимаем, что остальные где-то совсем далеко и вот-вот разойдутся.

— Пойдемте, Оленька. Его величество хочет, чтобы мы с вами присутствовали на церемонии. Кстати, а вы уже решили, чем займетесь после войны? Будем откровенны: я хорошо вас знаю и сомневаюсь, что вас устроит просто жить и быть матерью моих детей. Вы обязательно захотите большего. Или уже хотите?

Я беру светлость под локоть и улыбаюсь. План? Конечно, как же без этого?

— Ну, сначала я хочу убедиться, что война кончилась. Потому что там, вроде как, остается проблема с японцами. А потом… — говорить об этом почему-то становится неудобно, неловко, — да. У меня есть мечта. Не только для себя, а для всех нас, всей страны.

Я запинаюсь, и светлость поворачивается, чтобы серьезно взглянуть мне в глаза:

— Так что же это, Оленька? Я вас слушаю.

— Знаете, я… никогда об этом не говорила, но, если не брать в расчет всякие мелкие бытовые вещи, воспитание детей и так далее, то я хочу заняться космической программой. Ее свернули лет десять назад, но я считаю, что это дело никогда не поздно возобновить. В послевоенные годы у нас, конечно, не будет на это денег, но…

Я говорю и подсознательно жду, как светлость скажет, что космос плохо сочетается с магией — но вместо этого в прозрачных глазах Степанова мелькает тень облегчения. Словно он до последнего ждал плохого.

Чего? Что я исчезну из этого мира, уйду вслед за Гитлером?

Да как же! У меня же есть светлость, ребенок, Славик, сестренки, Его величество, Илеана, наследник, остатки народовольцев, сомнительная семейка великих князей, перманентно наглеющая иностранная разведка и много, много других важных дел.

— А знаете, Оленька, космическая программа — это амбициозно. Но вы ведь займетесь этим не сами? — мягко улыбается светлость, поймав мой взгляд. — Я уже видел, как вы это делаете. Дважды.

— Конечно! Я что, похожа на инженера? Я собираюсь найти человека, который все сделает. Его зовут Сергей Павлович Королев.

— Что ж, Оленька, на этот раз хотя бы никто не скажет, что вы собираете гарем из Михаилов!

Светлость смеется, и я сама уже не могу удержаться от улыбки. Бросаю взгляд в сторону делегации, и, убедившись, что император остановился с кем-то там пообщаться, тянусь к Степанову. Обнимаю его, привлекаю к себе, прижимаюсь губами к губам. Целую не закрывая глаза, не отказывая себе в удовольствии понаблюдать, как в прозрачных глазах Степанова загораются теплые искорки счастья — за секунду до того, как он опускает веки и отвечает на поцелуй.

Космическая программа? Так почему бы и нет? Я знаю, что будет непросто, и нас со Степановым ждет много работы.

И еще больше — счастливых дней впереди.