Первая. Конец партии

Глава 23.2

Первые минуты я напряженно рассматриваю нового участника нашей игры в морской бой — но потом замечаю Андреевский флаг. Свои! Уже отсюда вижу, что он меньше, чем эсминцы из конвоя, да и вооружение будто скромнее — похоже, это сторожевой корабль, переделанный из какого-то гражданского судна.

У наших матросов на веслах открывается второе дыхание, но радоваться рано — сближающийся с нами корабль вдруг отворачивает и выставляет дымовую завесу. Выглядит это как большое, мутное, расползающееся в разные стороны облако.

— Мы не успели передать, что фрицы еще крутятся рядом, да? — шепчу я, поймав Илеану за локоть.

Вопрос, конечно, дурацкий — когда корабль тонет, поди разбери, будут ли нацисты сторожить шлюпки с выжившими моряками или уберутся восвояси, пустив предварительно пару торпед. Илеана не отвечает, только обжигает меня недовольным взглядом. Замолкаю, вцепившись в собственные рукавицы — а матросы снова хватаются за весла, пытаются уйти под защиту дымовой завесы.

Будут ли фрицы стрелять вслепую?

Затишье длится минут пятнадцать — и все это время мы идем на веслах вслед за сторожевым кораблем. Берег явно недалеко, мы почти добрались — а ведь бывали случаи, когда шлюпки неделями носило по Северному ледовитому океану!

Вот только миноносцы нацистов тоже не теряют время зря. Они ускоряют ход, появляются в зоне прямой видимости… а потом поднимается ветер.

Метеомаги!

Порывы ветра сносят туман, бросают по волнам шлюпку, а я цепляюсь за что могу, борясь с нахлынувший дурнотой. Илеана рядом шипит проклятия, но они, конечно, не успевают дойти до адресата, потому что миноносцы начинают стрелять по сторожевому кораблю.

Морские сражения редко когда длятся долго.

Шесть залпов, главный калибр, снаряды рвут тонкую стальную обшивку корабля. Пожар на корме, снаряды сносят дымовую трубу и мачты, Андреевский флаг падает вниз с перебитого флагштока. И кажется, что все, это гибель, но артиллеристы продолжают отстреливаться, выцеливая миноносцы из орудия на носу. Бесполезно и безнадежно — противник слишком далеко, калибр слишком мал.

Наша шлюпка отошла в сторону, но даже отсюда видно, что сторожевик обречен. Дым и огонь, вода и металл, и кровь… и бело-голубое полотнище Андреевского флага вдруг поднимается на палубе под вражеским огнем. Мелькает фигура моряка, флаг держат на руках, это отчаянное нежелание сдаваться противнику даже на краю гибели — но это последнее, что еще можно сделать.

Корабль погружается под воду, уцелевшая команда спускается в шлюпку, спешно отплывает, чтобы не затянуло… и снова оглушающий грохот, и столб воды фонтанов взлетает вверх.

Теперь миноносцы стреляют по шлюпкам!

— Ублюдки, — шепчу я. — Проклятые нацистские ублюдки!..

Они стреляют, и это страшнее, чем слышать взрывы, сидя в трюме тонущего корабля. И там я хотя бы была занята делом, а сейчас…

Сейчас я ничего не могу сделать.

Я ничего не могу сделать.

Я ничего… нет!

Вода откликается на мой беззвучный крик, поднимается гигантской стеной, несется к миноносцам нацистов… и опадает. Слишком далеко, сволочи! Знают, где бить, так, чтобы магу не дотянуться!

Тараном не добраться, но я устою им шторм! Черпаю воду, бросаю волной, и море трясет. Скорлупки миноносцев бросает на волнах. Попробуйте теперь выстрелить!

Да, они пробуют, но все мимо, мимо. Пытаются идти сюда, наперерез шлюпке, но вода ломает мачты, лед оставляет пробоины, и кажется, что еще чуть-чуть и…

Звук нового выстрела внезапно приходит с другой стороны.

Не сразу понимаю, что это ожили береговые батареи! Издалека, видимо, на предельном расстоянии, но этого оказывается достаточно, чтобы миноносцы начали спешно разворачиваться.

Фрицы уже не помышляют напасть. И это отлично, потому что теперь я, кажется, потратила все, что можно, до капли.

Во рту у меня вкус крови, и волны звенят в ушах. А дар… он больше не откликается, вообще. Но это я отмечаю лишь частью сознания — а все остальное занято тем, чтобы удержать в вертикальном положении собственное тело и не свалиться прямо сейчас. Ладно, свалиться, но только не за борт. В шлюпке оно еще ничего…

Просыпаюсь, когда меня куда-то переносят. Кажется, мы снова плывем, но уже не в шлюпке, а на большом корабле. Я лежу прямо на палубе, и рядом со мной, кто сидя, а кто лежа — выжившие матросы.

Ежась от холода, прислушиваюсь к голосам. Там что-то про сторожевой корабль «Туман», который потопили нацисты, что выжило человек тридцать моряков из пятидесяти двух. И который затонул с поднятым флагом. Моряки поднимали его под обстрелом, с риском для жизни.

«С поднятым флагом».

Да, с поднятым флагом, потому что мы не сдаемся, умираем, но не сдаемся. Нужно только узнать фамилию командира, это важно. Я должна… что я должна?

Запомнить.

Иногда это все, что мы можем. Для них.

— Ольга, тише, тише, лежите, — звучит нервный голос императрицы, которая вдруг оказывается рядом со мной. — Кажется, вы сделали все, чтобы убиться об фрицев с гарантией.

— Это ерунда, — шепчу я, пряча глаза от обжигающе-белого неба. — Плевать я на них хотела… как звали наших? Флаг… кто поднял флаг?

Илеана уползает выяснять, а я снова соскальзываю в забытье. Но полежать спокойно и тихо не удается, снова будит пронзительный голос:

— Ольга! Не спите, мать вашу!..

С минуту Илеана просто ругается как сапожник, мешая русские ругательства с незнакомыми, видимо, румынскими.

С трудом дождавшись паузы, я спрашиваю:

— Фамилии?.. вы узнали?..

— Разумеется, Ольга, — голос Илеаны Румынской кажется ледяным, но ее лица я не вижу, оно размывается у меня перед глазами. — Капитан сторожевого корабля «Туман» Лев Шестаков погиб в бою. Флаг поднимали радист Константин Блинов и рулевой Константин Семенов. Они оба выжили. Так что вы тоже, Ольга, ведите себя прилично и не вздумайте тут…

Голос императрицы стихает.

«Не вздумайте». Вот и гадай, что именно она решила мне запретить! Ну, это не так важно, наверное.

Северный ледовитый океан такой холодный, а небо над ним белое-белое. Настолько, что стоит открыть глаза, их жжет этой ослепительной белизной. Дышать тоже почему-то больно, сначала. Но все проходит, когда наступает беспамятство.

И беспамятство проходит тоже — исчезает в мгновение ока, когда я слышу знакомый встревоженный голос:

— Оленька!.. тише с ней, тише, пожалуйста!..

Степанов! Его-то как сюда принесло? Он же был на Дальнем Востоке! Вот тут-то я распахиваю глаза, ищу взглядом светлость: он? Точно? Не галлюцинация? Правда?

Но это действительно светлость: черная куртка, непокрытая голова, похудевшее, потемневшее лицо.

В прозрачных глазах Степанова тревоги больше, чем радости, и я понимаю, что должна взять себя в руки и объяснять:

— Там… там были фрицы… но… это ничего! Я… я в порядке! Просто не смогла сидеть и смотреть!..

Его отпускает, и это заметно. Глаза теплеют, из взгляда уходит боль, сменяясь осторожной надеждой и счастьем.

И светлость с облегчением улыбается перед тем, как сказать:

— Знаете, Оленька, я почему-то совершенно не удивлен!