Первая. Конец партии

Глава 3.2

— Если есть «маленький адмирал», — говорю я за ужином в пивном зале, — по логике должен быть и большой. Это ведь так должно работать, да, Вячеслав Михайлович?

Вячеслав Михайлович Скрябин, посол Российской Империи в Германском Рейхе, только улыбается в усы.

Мы с ним и Степановым ужинаем в легендарном пивном зале «Бюргербройкеллер», том, что много лет назад начался Пивной путч. Это огромный зал почти на две тысячи человек с высоченными потолками и бесконечными рядами столиком. Народу тут не просто много, а очень много, плюс фоном играет баварская музыка и приходится повышать голос.

На столе у нас запеченная рулька, баварские колбаски, всякие закуски и содовая вместо пива. Светлость не пьет алкоголь по состоянию здоровья, я воздерживаюсь за компанию, так что наш столик слегка настораживает респектабельных немцев подозрительным требованием принести лимонад. Скрябин под дело даже рассказал байку, что в другом пивном зале, не менее легендарном Хофбройхаусе, лет этак тридцать назад случился «Лимонадный скандал». Один из гостей заказал лимонад вместо пива, все официанты отказались его обслуживать, и выполнять заказ пришлось лично управляющему пивной!

Надо сказать, Скрябин вызывает у меня только теплые чувства. Особенно сейчас, в неофициальной обстановке, когда этот крепкий усатый мужчина с широким лицом и умными глазами совершенно не похож на свою 'официальную версию, предназначенную для общения с германским руководством — ту, что с безупречно отточенными фразами и ледяной сибирской улыбкой. Скрябин ест рульку, запивает ее пивом, улыбается, шутит и не особо следит за словами — иногда даже чуть-чуть заикается. Самую малость.

— У немцев другая логика, Ольга Николаевна, — после небольшой паузы на сочную жареную колбаску посол продолжает тему с Канарисом. — А кроме «Маленького адмирала», Вильгельма Канариса называли еще «Янус» и «Хитрый лис».

— Зачем так много прозвищ? Его же все равно убили.

Степанов смеется, а Скрябин рассказывает, что в юности и сам планировал взять псевдоним. Он тогда входил во всякие тайные кружки, и псевдонимы там были в моде. Но до того, чтобы взять псевдоним вместо настоящей фамилии, дело не дошло.

Помню, светлость рассказывал, что Алексей Второй очень ценит Скрябина несмотря на революционное прошлое. Более того, несколько лет назад он отправил сюда именно его, человека без опыта дипломатической работы и на тот момент почти без знания языка, чтобы быть уверенным — его точно не перекупят гитлеровцы и не завербует какая-нибудь британская или американская разведка. А в предвоенной Германии, в атмосфере тотальной слежки, это очень важно.

— Возвращаясь к Канарису, господа. В основном я слышу, что шеф абвера окончательно запутался в собственных интригах, — рассказывает посол. — Ходят слухи, он замышлял заговор против… против вышестоящего руководства.

Скрябин, видимо, решает не упоминать имя Гитлера хоть и по-русски, но в наполненном немцами зале. А вот Канариса мы обсуждаем совершенно спокойно. В Мюнхене это одна из любимейших тем для разговора — наряду с Судетской областью и дерзким поведением Польши.

— Подробности этого дерзкого заговора никому не известны…

— Совсем никому, Вячеслав Михайлович? — тонко улыбается Степанов.

Скрябин смеется и чуть-чуть понижает голос, хотя в таком шуме, что царит в пивном баре, мы и друг друга-то еле слышим:

— Рассказывают — неофициально, разумеется — что Канарис вел очень подробные дневники. После его смерти всплыла часть записей, но основное пропало.

— Каким образом всплыло? — Степанов чуть подается вперед, в его прозрачных глазах сверкают отблески света от электрических ламп.

Но Скрябин, увы, не знает интересующих его подробностей. Все, что ему известно — ворох слухов. Якобы, дневники брали копировать (!) некоторые сотрудники абвера, вот у них все и нашли. Что для меня, например, звучит странно. Так или иначе, абвер трясет, все лихорадочно ищут дневник, а поиски лазающей по окнам блондинки в шали отошли даже не на второй, а на третий план.

— Очаровательно, — комментирует светлость. — Может, адмирал Канарис планировал использовать свои записи как предмет шантажа?

Вот это точно странно, потому что, если в дневниках написано про заговоры, шантажировать этим проще как раз-таки самого Канариса.

Разговор про маленького адмирала заканчивается на мысли, что со стороны мы, очевидно, еще не в состоянии оценить всю интригу. И нам бы лучше туда не лезть.

Потом мы беседуем на отвлеченные темы, и наконец, уже почти под закрытие, Скрябин собирается уходить. Пожимает руку светлости, улыбается мне и говорит, что был рад знакомству. Я даже чем-то напомнила его супругу, Полину Семеновну. Она сама все мечтает приехать к нему в Мюнхен…

— Тащить еврейку в Германию перед войной⁈

— Тише, Оленька, — светлость опускает руку мне на плечо. — Вы так перепугаете всю общественность.

Ну вот какая общественность в пивной? К тому же мы сидим в самом углу. Вокруг нас уже почти все разошлись, и только официанты лениво убирают со столов. Хотя Степанов, конечно, прав. Мало ли кто тут знает русский.

— Мы оба понимаем, чем это грозит. Полина не будет так рисковать, конечно, — Скрябин ненадолго мрачнеет, но потом снова улыбается. — Рад был с вами увидеться.

Он рассчитывается, надевает пальто и уходит. Нам со светлостью тоже бы собираться, но до закрытия еще минут сорок, и получается так, что мы доедаем, что там осталось на столе, и лениво беседуем, обсуждая чужих жен с еврейскими корнями.

— Ладно, Оленька, пойдемте, — наконец говорит Степанов. — Смотрите, в нашем углу мы уже одни, если не считать того гражданина, который застрял в уборной. Очевидно, чтобы составить этому заведению, как вы выражаетесь, антирекламу.

Мы рассчитываемся за последнее, что нам принесли — какой-то неизвестный мне десерт — и собираемся. Надевая пальто, я все думаю, что же меня настораживало в словах Степанова. Вспоминаю: рядом с нами действительно сидел немец лет сорока на вид. Съел скромный ужин, вышел в уборную и не вернулся. Или вернулся? Раз светлость говорит, что нет, значит нет. И это почему-то царапает.

В памяти мелькает что-то почти забытое. Пивной зал «Бюргербройкеллер», где когда-то начался Пивной путч, сорокалетний немец, который уходит в туалет после ужина и пропадает. Нет, в школе мы это не учили. Просто еще в старой жизни я посмотрела документалку про покушения на Адольфа Гитлера. Кто же знал, что это может пригодиться?

— Михаил Александрович, нам, кажется, рано уезжать, — я осторожно касаюсь руки Степанова, скольжу пальцами от запястья к локтю поверх пальто.

Светлость оборачивается с вопросом в глазах.

— Да, Оленька?

— Боюсь, вам не очень понравится этот план…