Первая. Конец партии

Глава 35.2

Несколько дней проходят в дороге. Фрицы везут меня на машине, старательно огибая зону боевых действий и избегая мест, где могут бомбить союзники. В «серой зоне» границы между государствами смазаны, вопросом «а что это у вас за девица без документов» никто не задается.

То, что война пришла в Рейх, видно невооруженным глазом. Мне очень нравится эта метафора применительно к Второй мировой войне. Разница с моей прошлой поездкой в Германию ощущается даже несмотря на то, что я почти всю дорогу провожу с мешком на голове.

Да, обращение оставляет желать лучшего. Всю поездку у меня связаны руки — и спасибо, что не так туго, чтобы это мешало кровообращению, вместо созерцания пейзажей в окно я вынуждена рассматривать внутренности надетого на голову мешка, еда, вода и уборная раз в сутки, за любое слово бьют, не агрессивно, но ощутимо. Каждый раз я стискиваю зубы и мрачно радуюсь, что конвоиры не воспринимают меня как существо противоположного пола. А то знаем мы, как нацисты обращались с пленными русскими женщинами, нам такого не надо. Не хочу через девять месяцев родить Сашке брата или сестричку с непонятной национальной принадлежностью.

Машина едет почти без остановок. Водители меняются, меняется сидящие рядом со мной и готовые перехватить любую попытку использовать дар воды маги воды, и через несколько дней — не знаю, сколько, мне сложно следить — мы добираемся до Берлина.

К Гитлеру меня не ведут, запихивают в какой-то сомнительный барак.

Следующая неделя похожа на тяжелый сон после фильма про концлагерь: беленые стены приземистого здания, часовые, камера-одиночка, жесткие нары, скверная еда, допросы. Сначала со мной пытаются разговаривать на немецком, но я притворяюсь, что не знаю языка. Потом приводят переводчика, здоровенного упитанного немца. Какое-то время обдумываю, не стоит ли изобразить, что я не знаю русский, но решаю, что это будет перебор.

Диалог не ладится и без этого — я боюсь сболтнуть лишнего и принципиально отвечаю только на два вопроса: имя и фамилия. Назвала бы и звание, но у меня его нет.

Когда фрицы начинают бить меня за такое злодейское молчание, ужасно хочется сказать, куда должна отправиться эта шайка нацистов. Но вместо этого я снова молчу. Так проще. Не надо думать, разбираться, прикидывать, не сболтну ли лишнего.

Просто молчать — и ловить чужие слова на немецком. Что-то про то, что фюрер вскроет меня как консерву.

Что ж, посмотрим! Я жду этой встречи едва ли не больше встречи со светлостью. Специально не использую магию, чтобы не зародить у фрицев даже тени подозрения. Пускай расслабятся и не вспоминают о том, что я маг. Да, про это наверняка написано в досье, но, если не давать повода заострить на этом внимание, может, у меня появится шанс применить дар против Гитлера? Если не смотреть ему в глаза, если не слушать его команды, если проделать все быстрее, чем маг воды, которого явно приведут для контроля, сообразит, что случилось…

Как там говорил священник в разрушенной церкви? «Может, все это было ради этого?». Он, конечно, имел в виду спасение больного гемофилией Алексея Второго, но это прекрасно подходит и к Гитлеру.

Тогда, в Мюнхене, у меня не вышло убить его, а что будет в этот раз?

В этот раз терять уже нечего. И некуда бежать.

Мысль о том, что наши могли расколоть пленных немцев из группы, попавшейся у меня в квартире, и теперь идут по следу, греет тихой надеждой. Но я не позволяю себе думать об этом всерьез. Советские солдаты гибли в плену, не дождавшись помощи, и, кто знает, может, такая судьба ждет и меня?

Не буду отрицать — мне страшно. Но это война, и легкую прогулку по Нацистской Германии никто мне не обещал. И понадобиться умереть — я умру.

Жаль только, что мне никак не увидеть светлость. Не попрощаться, не сказать ему слов любви. Не попросить жить дальше и заботиться о нашем ребенке. Хотя это, наверное, глупо — он ведь и так это сделает, правда?

И все же ночами я царапаю стену, надеясь оставить для светлости хоть пару слов. Возможно, когда-нибудь он сможет их прочитать.

Засыпая, я представляю его лицо, спокойное, без улыбки, заглядываю в прозрачные глаза и шепчу:

— Простите меня, Михаил Александрович. Я не хотела, чтобы вам снова стало так больно.

Простите меня.