Первая. Конец партии

Глава 1.2

Возле гостиницы уже какие-то люди в форме, и я не рискую заходить с главного входа. Совсем непохоже, чтобы они уже искали меня, но мало ли что! Лучше обойти, зайти с черного хода, подняться к себе на пятый этаж и открыть дверь ключом.

Номер у нас из двух комнат и ванной. Оформление строгое, серьезное, никаких там рюшечек и чего-то подобного — сплошное коричневое дерево. В одной комнате кровать, во второй — диван и стол для работы. Из украшений только картина на стене — какой-то суровый осенний пейзаж.

Степанова, кажется, еще нет. По крайней мере, его вещи как лежали, так и лежат — хотя, по моим подсчетам, он уже должен был вернуться. Похороны Николая Михайловича должны были состояться утром, потом, во второй половине дня, поминки, и мне совершенно непонятно, для чего ему задерживаться дольше необходимого. Есения, наверно, сейчас пьет ему кровь и делает виноватым во всех грехах.

«Оленька, я очень прошу вас остаться в Мюнхене», — сказал светлость, когда мы только узнали про смерть его приемного отца. — «Мне бы хотелось, чтобы похороны обошлись без драки, а если вы поедете, это будет затруднительно».

Вот и где он? Кажется, драка все-таки состоялась. Хотя нет, это же светлость, он не бьет морды, а сразу шлет вызов. По мелочам не разменивается.

Я раздеваюсь, иду в ванну. Но стоит лечь в воду, как в номере раздаются чьи-то шаги, стук, а потом голоса. Сначала на немецком — кажется, это голос Степанова, он знает немецкий — и потом и на русском:

— Повторите еще раз, в чем именно вы подозреваете мою беременную жену⁈

Приплыли! Заворачиваюсь в полотенце, высовываюсь и вижу, как Степанов в черном траурном костюме переговаривается с двумя полицаями в форме через приоткрытую дверь. Уже на повышенных тонах!

Светлость поворачивает голову, бросает на меня быстрый внимательный взгляд. Подхожу к нему, беру за локоть, прижимаюсь к боку:

— Ой, я даже не слышала, как вы пришли! Что-то случилось?

Полицаи смотрят на меня, и светлость тоже. Что они видят, примерно понятно: влажные светлые волосы, розовую после ванны кожу и махровое полотенце, закрывающее все лишнее от груди до бедра. А может, и не лишнее как раз.

— Господа осматривают дома и гостиницы в поисках некой женщины славянской внешности в платье и шали, — сдержанно поясняет светлость на русском. — Якобы она куда-то залезла и даже стреляла.

— Ой! Какой ужас! А они теперь, получается, решили проверить под это дело всех голых баб?

Судя по лицам, как минимум один из полицаев знает русский, но светлость все равно переводит мой вопрос на немецкий. Да еще и добавляет что-то от себя. Про жену, да. Его, Степанова, голую жену.

Полиций отвечает уже в другом тоне. Я понимаю примерно одного слово из трех, и светлость расшифровывает.

— Не волнуйтесь, Оленька, нравственность Мюнхена вне опасности. Ходили по гостиницам, спрашивали про русских, и насчет вас им сказали, что вы вышли на прогулку около часа назад и до сих пор не вернулись. Вот господа и решили подняться, узнать подробности.

Странно, чего подниматься, если меня нет в номере? Судя по всему, на меня хотели устроить засаду. Посмотреть, во сколько я вернусь, и допросить. Логично, если я такая одна. В нашей гостинице действительно не так уж и много русских, но сколько их всего? Это они так весь Мюнхен будут обшаривать?

Но спрашиваю я не это, а другое:

— А что случилось-то? Что-то серьезное?

Полицаи говорят, что не стоит беспокоиться, я все прочитаю в завтрашних новостях. Они даже извиняются на прощание!

Степанов закрывает дверь номера на ключ и прислоняется к ней спиной. Теперь, когда опасность миновала, он выглядит расстроенным и уставшим. Черты лица заострились, светлые волосы в беспорядке, под глазами пролегли тени. Какое-то время он стоит, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре, а о потом шагает ко мне.

— Оленька, вы…

— Так, подождите. Давно я беременна, интересно? — шепотом уточняю я. — До сегодняшнего дня ничего подобного еще не было!

— Думаю, когда-нибудь это должно случится. У меня, конечно, до этого еще ни разу не доходило, — он мягко улыбается, но потом снова становится серьезным. — Ну, Оленька, а теперь расскажите, куда вы опять залезли, и почему вас ищет полиция.

Скрывать такие вещи от Степанова глупо. Я рассказываю и получаю совершенно справедливую выволочку за бестолковость. Со всеми положенными в таких случаях взглядами, с «Оленька, это совсем на вас не похоже!» и так далее.

— И даже не пристрелили, зря лазали, получается! — можно подумать, это возмущает светлость больше всего, но нет. — Даже если бы пристрелили, это того не стоит! Не хочу даже думать о том, что будет, если вас схватят!

На этом месте очень хочется начать рассказывать Степанову про все ужасы, которые только можно было предотвратить, но я сдерживаюсь. Во-первых, светлость прав насчет бестолковости и плана, собранного на коленке, а, во-вторых, он все равно не сможет долго сердиться.

Светлость снимает траурный пиджак, садится за стол, чтобы составить телеграмму — отчет о похоронах для тех родственников, которые не смогли приехать. Я склоняюсь к нему, обнимаю сзади, провожу носом по шее. Думаю расспросить насчет похорон, но Степанов мысленно все еще в Фюрербау — вместе со мной.

— Оленька, мне не нравится, что он вас видел, — серьезно говорит светлость. — Хорошо хоть не в таком виде, как вы сейчас. А что касается похорон, думаю, нам придется задержаться еще на пару недель — сейчас начнутся эти дурацкие хлопоты с оглашением посмертной воли, с долгами, и так далее. Уверен, что не сегодня-завтра нам с вами поставят прослушку, и, скорее всего, наружное наблюдение. Раз уж эти сознательные граждане указали на вас. Я предлагаю запланировать побольше всяких достопримечательностей, чтобы бедные соглядатаи не таскались за нами зря. А теперь, Оленька, — он поворачивается, с улыбкой целует мое плечо, — идите мыться, как собирались, а мне нужно составить конспект похорон для Его Величества.