Первая. Конец партии

Глава 31.1

На следующий день я сплю почти до вечера. Степанову пытаются дать день отгула, но он все равно просыпается и уползает на службу. Вернувшись, рассказывает, что Его величество в порядке и даже не поймал выгорание на дар силы, в газетах распространяются конспирологические теории, что собор не взорвали, а разбомбили — кто-то якобы видел самолет над Москвой — но в том, что за покушением стоят фрицы, никто не сомневается.

Отношение к Алексею Второму у всех разное, но даже для тех, кто не слишком любит царскую власть, это дерзкое преступление — как пощечина. А русский человек, как известно, в ответ на пощечину сначала дает по морде, и только потом начинает думать, не стоит ли подставить вторую щеку.

Публично обвинять народовольцев и собственную аристократию Его величество не хочет. Степанов это не одобряет, шипит, что вот так они и распускаются, начинают считать себя неприкасаемыми. Впрочем, расследование все равно идет своим чередом. Полиция роет носом землю, чтобы найти виновных и схватить их, невзирая на чины и титулы. А те, кто был в той церкви, разумеется, бухтят, что теракты надо предотвращать, а не отвлекать людей от дел, когда уже все случилось!

— Знаете, Оленька, так легко обвинять полицию или охранку в том, что они что-то не предотвратили! — возмущается светлость. — Предыдущие десять раскрытых преступлений в таком случае никогда не считаются. Вот что я не люблю в нашей культуре, так это привычку держать противника за идиота. Никто не скажет «да, мы сражаемся с умными, хитрыми, беспринципными ублюдками, и иногда бывает так, что они берут верх». О нет! У нас если что пошло не так, то виноваты, получается, всегда наши, потому что…

— … продолбали, — подсказываю я.

— Именно, Оленька. По такой замечательной логике противник никогда ничего не делает, стоит у стены, курит. Его усилий, его действий как будто вообще не существует. Но если, наоборот, наши победили, то это не наша заслуга, а недоработка врагов. Тьфу! Ну ладно, ладно. Расследование идет, кого-то уже задержали. Но, Оленька, я очень прошу вас в это не погружаться! Потерпите, пока ребеночек не родится! Сходите на допрос — а потом все, вернитесь к автоматам и танкам!

Я бы возразила, но нечего: расследованием теракта действительно должны заниматься профессионалы. В прошлый раз, когда Его величество поручил мне дело о великокняжеской фронде, ситуация была совершенно другая. Строго говоря, от меня требовалось не столько найти настоящего преступника, сколько потыкать палочкой в муравейник. Это потом, когда Степанов пропал, я не смогла остаться в стороне.

В этот раз слушаю светлость и никуда не лезу. Два допроса по пять-шесть часов каждый — вот, собственно, и все мое участие в деле. Не уверена даже, что это помогает — я не могу вспомнить ничего подозрительного, кроме падающих на пороге упитанных фрейлин, несвоевременно галантных аристократов и желания Алексея Второго выйти из заминированной церкви последним (мало ли, кто ему это посоветовал!). Ну и бомбы, конечно же!

Расследование идет своим чередом. Насчет царя проясняется быстрее всего. Светлость пересказывает слова Алексея Второго: он вышел последним, потому что боялся паники и ее логичного результата — давки. Его отец, Николай Второй, всю жизнь винил себя за трагедию на Ходынском поле, и император не хотел повторить это во время крещения собственного сына.

Несвоевременно галантный аристократ клянется, что не хотел падать на фрейлину, это получилось случайно. А саму фрейлину уже не спросишь — при разборе завалов ее нашли мертвой, с проломленной головой. И поди разбери, что случилось: или она не успела удрать, когда сверху падал потолок, или кто-то «добавил» ей кирпичом.

Степанов, кстати, припоминает, что, когда он сам покидал рушащийся собор, фрейлина лежала наполовину заваленная камнями. В любой другой момент он бы остановился и помог, но тогда просто перешагнул. Единственное, о чем он мог думать в тот момент, это сможет ли император защитить меня, и не совершил ли он, Степанов, ошибку, сказав мне держаться возле него?

Потом, когда все улеглось, про фрейлину он и вовсе забыл. Не до того было. Сначала потребовалось отправить членов императорской семьи в безопасное место, потом начались спасательные работы, примчалась Илеана. Прислали магов, они смогли почувствовать, что под завалами трое выживших, один из них тяжело ранен. Но кто? Начали разбирать завалы. Повезло, что мы разговаривали, а не сидели молча. Расслышать слова было невозможно, но удалось хотя бы примерно понять, в какой части храма мы остались. Но выяснить, кто в каком состоянии, было сложно. Использовать морзянку догадались не сразу, и очень повезло, что я ее знала.

Что еще? Остатки бомбы, заложенной в подвалах храма, извлекают в непригодном для опознания состоянии. Но следствие все равно считает, что часовой механизм был германского производства — именно поэтому мне удалось опознать этот звук. Невероятное везение, считают все.

В деле вообще слишком много этого самого везения. Насколько, что светлость даже вспоминает слова отца Николая: «Что, если все и случилось ради этого? Чтобы вы оказались здесь?».

— Главное, чтобы так не решили народовольцы и ваши старые приятели из абвера, — резюмирует Степанов. — Помните? Те, которые пытались зачистить вас в Мюнхене. После Глайвица они вроде бы отвязались, но я все равно беспокоюсь, Оленька.

Светлость прав, но с этим пока ничего не поделать — война. Надеюсь, что господа нацисты, которые использовали мой, скажем так, энтузиазм, чтобы убить адмирала Канариса, думают точно так же.

Отец Николай, кстати, умирает в больнице на третий день. Похороны проходят скромно, и светлость отговаривает меня от мысли их посетить — опасается повторного теракта. Но все проходит спокойно.

Следующие два месяца обходятся без каких-то серьезных происшествий. Надо сказать, меня это даже немного удивляет — я уже привыкла к подозрительной активности наших врагов.

Видимо, все, буквально все заняты войной.

Летом на фронте наступает коренной перелом — наступление фрицев захлебывается, инициатива переходит к Российской Империи. Но не все идет гладко, конечно. Не на уровне «немцы бегут», к сожалению! Бои идут очень тяжелые, да и блокады Ленинграда, вернее, Петербурга избежать не удается — фрицы подбираются со стороны Финляндии. Слишком маленькое расстояние!

Блокада, разумеется, не самоцель — нацисты планировали захватить город, но не потянули. Враг огрызается, мы несем потери, линия фронта постепенно смещается к границе, но до победы еще очень, очень далеко!

Больше всего я возмущаюсь в адрес Адольфа Гитлера, когда приходит срок рождать. Ребеночек появляется на свет двадцатого августа, в шесть утра. Мальчик.

Надо сказать, все проходит спокойнее и быстрее, чем я ожидала. Пока я отдыхаю в больнице — местные традиции рожать дома под присмотром врача, мага и повитухи я не разделяю — светлость, которого, конечно, никто во время процесса сюда не пускал, нервничает и поминутно справляется насчет моего самочувствия и самочувствия ребенка. А еще пытается придумать имя — те, которые мы подобрали заранее, мне почему-то разонравились.

И только заехавший поздравить нас Алексей Второй шутит, что это несправедливо: почему у него три девочки, а у Степанова сразу мальчик? Вот почему?