Первая. Конец партии

Глава 32.2

Адреналин ненадолго отгоняет сонливость, и я тянусь к дару. Вода! Сюда! Скорее! Вывести снотворное! Вот только мы стали изучать это совсем недавно, и я не успела протестировать эту технику. Сработает?

Сознание гаснет.

Последняя мысль — я же умею определять примеси в воде. Но нет же, расслабилась. Не подумала. Свой же вроде был этот секретарь. Знакомый. Не посторонний…

Тьма накрывает, тело перестает слушаться.

Речь на немецком будит быстрее, чем ведро ледяной воды. Немецкий — и еще плач моего Сашки! Но я не открываю глаза, не вздрагиваю, нет. Нельзя. Сначала нужно оценить обстановку. Когда враги поймут, что я очнулась, возможность маневра уменьшится. Сейчас я еще могу что-то сделать, а потом — все.

Какое-то время я просто лежу, прислушиваясь к голосам и к собственным ощущениям.

Итак. Судя по всему, меня бросили на кухне, на полу. Руки связаны за спиной, щиколотки тоже стянуты. Кляпа нет. Где-то в отдалении, кажется, в соседней комнате, звучит немецкая речь, плачет мой ребенок… уже не плачет. Замолк. Спит? Или…

Нет! Не буду об этом думать! Сначала нужно понять, кто рядом! Может, у меня еще тут, поблизости, парочка фрицев в карауле стоят?

Тянусь к дару. Вода, иди сюда! Нужно понять, кто тут, сколько их. Сделать мумии из всех врагов сразу я не смогу, но пощупать-то их можно! Осторожно, плавно, медленно, чтобы никто ничего не заподозрил.

Но какая же все-таки сволочь этот Георгий Николаевич! Пришел, привел врагов, меня и ребенка не пожалел, да еще и борщ сожрал на халяву! А светлость? Интересно, что с ним-то? Жив он вообще или как? Даже не знаю, что хуже — или его сейчас начнут шантажировать нашей безопасностью, или там и шантажировать уже некого. Вода, быстрее!

Оценить обстановку с помощью дара не успеваю — только понять, что здесь, на кухне, еще кто-то есть. Потом вдруг шаги, кухня наполняется людьми, резко звучит немецкая речь — насколько я понимаю, обсуждают поездку. Решают, сволочи, брать ли с собой ребенка! Или проще…

Услышав, что там «проще», я, видимо, вздрагиваю или меняюсь в лице — и зря. Шаги в мою сторону, а потом меня вздергивают в воздух, жесткая рука бьет по щеке.

— Она очнулась! — звучит по-русски, и даже почти без акцента. — Георгий, вы же сказали…

Притворяться уже бессмысленно, и я распахиваю глаза: на кухне стоят три фрица в штатском, у одного из них на руках лежит спящий Сашка, а за столом сидит наш Иудушка-секретарь с донельзя смущенным и растерянным лицом. На меня он старается не смотреть, на фрицев тоже, поэтому шарит взглядом по столу, словно борщом не наелся и хочет еще чего-нибудь.

— Ну чего вам? — спрашиваю сквозь зубы у всей этой компании сразу. — Говорите уже.

Один немец, тот, что у кого на руках мой ребенок — я очень, очень стараюсь смотреть в ту сторону пореже! — открывает рот, чтобы изрыгнуть какую-нибудь не слишком оригинальную угрозу… и тут в соседней комнате звонит телефон!

Секундная заминка — и меня хватают за связанные руки, тащат в комнату, сопровождая это требованием взять трубку «без глупостей». Иначе… понятно чего. Шантажировать меня ребенком у них получается просто замечательно!

Телефон звонит.

Меня бросают на стул, хватают за волосы, прижимают щекой к письменному столу:

— Ни одного лишнего слова, княгиня! Отвечаете на вопросы, сворачиваете разговор, все! И даже не думайте подать какой-нибудь условный сигнал.

Один из фрицев снимает трубку, подносят к моему уху.

— Оленька? — это голос Степанова, и я прикрываю глаза, прежде чем ответить.

— Да?

Мой голос звучит чуть хрипло, но в целом почти естественно — и фриц довольно кивает.

Секретарь, который тоже здесь, с нами, смотрит так, словно вот-вот провалится на первый этаж.

О! Первый этаж! Как я могла забыть, что наша квартира — на втором?

Тянусь мыслью в ванную. Зову воду. Краны закрыты, но это ерунда. Нужно подозвать воду, сделать ее льдом, тогда металл разорвет. Главное — сделать все тихо, чтобы не привлечь внимание.

Которое пока приковано к телефонной трубке. Потому, что там — светлость, и он, как обычно, спокоен:

— Оленька, я ненадолго. Хотел предупредить, что задержусь на работе. Тут были небольшие проблемы со связью, но все уже починили, и я решил позвонить, чтобы вы не волновались…

— Что? — меня тычут под ребра, показывают кулак, чтобы пресечь попытки самодеятельности. — А, нет, все в порядке. Я не волнуюсь.

— Прекрасно, Оленька. А Георгий Константинович у вас был? Он отпросился по личным причинам. У него что-то с семьей, сказал, они попали в аварию и серьезно пострадали. От помощи отказался, но сказал, что заглянет предупредить вас. Оленька?

Светлость ждет ответа, а я — команды от немцев. Пусть думают, что я слушаюсь. Пусть.

Враги переглядываются, потом один кивает и показывает на дверь.

— Да, заходил, — говорю я в трубку.

— Он не сказал, что случилось?

Вот тут я даже не на немцев смотрю, а на нашего секретаря. Чего это он так побледнел? Его родных держат в заложниках?

Немец машет рукой у меня перед лицом — жестом требует закруглить разговор. А светлость ничего не подозревает. Думает, наверно, что я отделываюсь односложными репликами потому, что не хочу будить ребенка.

И у меня только один шанс дать ему понять, что что-то не так.

— Не сказал. Съел борщ и ушел.

— Хорошо, Оленька. Думаю, он скажет, если что-то потребуется. До вечера.

— До вечера, Миша. Люблю тебя.

Голос Степанова не меняется — ни льда, ни металла. Только пауза, короткая, чуть заметная. В один удар сердца.

— Хорошо, Оленька. Я тоже тебя люблю.