Первая. Конец партии

Глава 33.2

Я жду торговли, чего-нибудь вроде «хотим тонну золота в слитках и вертолет», но главный нацист — я решила называть его так — просто кладет трубку на рычаг. А Георгий Николаевич нервно прикусывает усы:

— Он сам. Это не я.

— Зря стараетесь, — мрачно говорю ему. — Уверена, они уже всех ваших убили и довольные сидят.

Никто не успевает ничего ответить — телефон звонит снова. Светлость дружелюбно предлагает вернуть ему жену и ребенка, пока не стало поздно. Потому что дом окружен, и выйти они не смогут. И я почему-то вспоминаю, как светлость недавно оговорился, назвав Георгия Николаевича Георгием Константиновичем. Как Жукова.

Но Степанова никто не слушает. Трубка летит на рычаг, один из нацистов выдергивает шнур от телефона, а потом они все смотрят на меня:

— Княгиня. Не будем разводить сопли. Нам нуж…

Да какие тут сопли! Телефон звонит снова.

С выдернутым шнуром, да.

Даже не знаю, как светлость это делает. Видимо, использует дар электричества. Магнитные поля или что там.

А еще мне очень интересно, как он успел так быстро кого-то сюда прислать. Может, это блеф? Или нет?

Нацисты точно считают, что блеф. Или что он тянет время.

— Княгиня, нам нужны только вы, — говорит мне старший фриц. — Перестаньте сопротивляться — и мы отдадим вашего ребенка отцу.

Шантаж ребенком, какая прелесть. Перед глазами у меня картинка из фильма «Семнадцать мгновений весны» с младенцем радистки Кэт. Только там их спас немец, а наших что-то совесть не мучает. Нормально им, видимо.

Да всем тут нормально, кажется. В том числе моему Сашке.

Мой сын спит на руках у переодетых нацистов.

Спит слишком крепко.

И я почти готова согласиться на эти заманчивые предложения фрицев, вот только что делать, если они уже запоздали?

— Живого или мертвого отдадите?

А то, может, там и торговаться-то не о чем? Но думать об этом нельзя — слишком больно.

Телефон звонит не переставая.

Вода шумит в ванной.

А я кричу:

— Сначала скажите, что за дрянь вы ему вкололи? Ну? Какие вообще прогнозы? Может, мне уже смысла нет в это ввязываться⁈

Красноречивое молчание звенит натянутой струной. Секунда, другая, третья — а потом я слышу шум в коридоре. Кто-то выламывает дверь, звучат требования сдаться — на русском! Так быстро!

Так медленно.

Я кричу, выворачиваясь из ослабевшей хватки. Получаю по морде, дважды, тянусь к воде, где она, где!

Больше воды!

Телефон звонит.

Дверь ванной распахивается, элементаль бросается сюда, но это мало, слишком мало! Возьмем ее из того урода, который держит на руках моего ребенка! Отличная мумия выйдет, отправим ее в Британский музей!

Кто-то из фрицев выхватывает оружие, но комнату летит дымовая шашка, все заволакивает едким туманом. Крики, выстрелы, вопли на немецком про то, что нужно меня брать живой…

Не здесь.

Где-то на границе сознания, кажется.

Вода, иди сюда!

Я не могу, не могу больше, плевать на все, нужно добраться до фрицев, и пусть, пусть стреляют! В воздух? Нет, в меня, кажется. Почти попадают, сволочи. В голову надо было целиться. Промазали потому, что рассчитывают взять живой? Ну посмотрим!

— Ольга!

Георгий Николаевич! Забыла про него! Вернее, сочла безопасным, подумала, что секретарь светлости — жертва обстоятельств.

А теперь он пробирается сквозь дым и вытаскивает моего ребенка из судорожно сжавшихся пальцев мумии.

— Ольга! Вы не так поняли! Это просто снотворное! Он жив! Он в порядке!

Теряюсь на секунду — а потом уже поздно, потому что затылок взрывается болью. Ноги становятся ватными, колени подгибаются. Фриц! Он был сзади!

Холодные пальцы сжимают горло, иголка прокалывает кожу на шее, лекарство жжет вены.

Голос секретаря звучит тихо, но различимо:

— Я отвлеку их ребенком, вы уносите княги…

Сон падает на меня топором.