Первая. Конец партии

Глава 11.2

Новогодний Мюнхен выглядит не слишком нарядно. Главный праздник тут все-таки Рождество, да и на него не особо старались украшать улицы. Ярмарки и все остальное если и были, то к первым числам января уже свернулись.

Я заселяюсь в гостиницу по документам на имя княжны Анастасии. От этого стойкие ассоциации со старым мультфильмом, хотя фамилия в моих фальшивых документах не Романова, а другая.

Романовым сейчас лучше по Европе не ездить. Международная обстановка накаляется, заключаются странные союзы, все предыдущие мирные договоры используются в качестве туалетной бумаги, и кто знает, в какой момент и в какой стране решат схватить человека с царской фамилией и как использовать его против Российской Империи. Тут даже Есения, насколько мне известно, засобиралась куда-то в нейтральные страны — не хочет оставаться в пригородах Мюнхена. К ней, кстати, можно бы заехать, но общаться после всего как-то не тянет. Да и новость о том, что я выжила, боюсь, ее не обрадует. Из них самый нормальный — Василий, но он отбывает наказание, а в тюрьму я пока не собираюсь.

Три дня я провожу в Мюнхене в ожидании встречи со Скрябиным, нашим послом в Рейхе — он должен приехать из Берлина. Кстати, раньше я была уверена, что все эти особы с дипломатическим статусом безвылазно сидят в посольских резиденциях и занимаются своими обязанностями вроде переговоров и так далее — как же! Скрябин то там, то здесь. Хотя, наверно, я и на Освальде Райнере должна была заподозрить, что реальность слегка отличается от моих представлений.

Здесь, в Мюнхене, я в основном сижу в гостинице. Два раза в день выбираюсь на прогулки — встреча со Скрябиным должна состояться в пивном зале Хофбройхаус. Мне сообщили время встречи, но сказали, что с днем могут быть накладки. Поэтому я прихожу в назначенное время, сижу час над ужином или обедом и ухожу, чтобы вернуться.

И да, этот пивной зал я тоже озадачиваю требованием принести лимонад. Казалось бы, я тут одна, без Степанова, и ничего не мешает выпить пива — но сама мысль об этом вызывает отвращение. Быстрей бы увидеть светлость! Ужасно хочется обнять его.

А что касается пивного зала «Бюргербройкеллер», так после нашего с Эльзером неудачного покушения на Гитлера здание закрыто и нуждается в серьезном ремонте. Люди тогда не пострадали, их успели вывести, и взрыв прогремел в пустом здании, но разрушения видно даже с улицы. Про это писали в газетах еще когда мы со светлостью не уехали в Глайвиц — правда, ход следствия там не освещали. Но тема вскоре замялась — скорее всего, карты спутало мертвое тело агента абвера. И если полицаи не схватили Эльзера на границе, как в нашем мире — а об этом, опять же, не было никаких новостей, да и с чего бы теперь им его хватать — логично, что взрыв в «Бюргербройкеллере» связали с убийством адмирала Канариса. Агентам абвера, думаю, сейчас совершенно нескучно.

На третий день в Мюнхене наконец-то встречаюсь со Скрябиным. Когда я прихожу в пивной зал «Хофбройхаус», посол как раз снимает дубленку и устраивает за столиком чемоданы — кажется, он только что с поезда. С прошлой встречи он изменился в худшую сторону — лицо осунулось, под глазами пролегли темные тени, на голове и в усах прибавилось седины. Но и у меня теперь есть живописный шрам на виске, а общий вид явно оставляет желать лучшего, так что мы стоим друг друга.

На радостях Скрябин отечески обнимает меня, стучит по спине и заказывает чуть ли не половину меню.

— Ольга Николаевна, все очень, очень рады, что вы в порядке! Садитесь и рассказывайте в подробностях, что случилось, а я пока найду письмо от господина Степанова.

Письмо! От светлости! От таких новостей можно забыть и про Глайвиц, и даже про Гитлера!

— А можно сначала письмо? И вообще, как он? Я надеюсь, он не решил вернуться в Германию?

Крякнув, Скрябин лезет по сумкам.

— Сейчас-сейчас. И я скажу сразу, чтобы вы знали: сразу после возвращения в Петербург Михаил Александрович попросился в действующую армию. Прямо сейчас он на Дальневосточном фронте, на Халкин-Голе. Как вы можете знать, там до сих пор довольно жарко. Вот.

Посол выпрямляется, через стол вручает мне длинный конверт с отметками дипломатической почты. Беру его осторожно, так, словно письмо от Степанова может рассыпаться у меня в руках. Надо же, Халкин-Гол! Почему он туда уехал? И почему император его отпустил?

Я вспоминаю руки Степанова в моих, его осторожную улыбку и слова: «знаете, я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится».

И распечатываю конверт.

'Дорогая Оленька!

Я очень, очень счастлив узнать, что вы живы. Настолько, что даже не могу до конца поверить, что это правда. Я помню, как вы лежали на полу там, на таможенном пункте, а я смотрел на вас и уже ничего не мог сделать. Ничего! Вас застрелили у меня на глазах. Удивительно, что я даже не помню, что тогда почувствовал. Боль пришла позже, а тогда я просто смотрел на вас и не мог понять — как же так? Немцы начали стрелять, я использовал дар электричества — а дальше все, темнота. Очнулся уже в машине, меня куда-то везли. Из разговоров понял, что вас уже закопали. Сбежал. Хотел найти вас и нормально похоронить, но понял, что не смогу сделать это один и пока идет война. Решил вернуться в Петербург.

Но, Оленька, если бы я только подумал!.. И как же повезло, что нацисты не стали рассматривать тело и тоже решили, что вы погибли! Думаю, они ни за что не помогли бы вам, а наоборот, добили бы, чтобы не возиться.

Очень надеюсь, что в ближайшее время вы вернетесь на Родину и обнимите родных и друзей. Еще в Петербурге я рассказал о случившемся вашему брату Вячеславу, он был ужасно расстроен. Девочкам пока говорить не стали. Кстати, мы с Вячеславом решили, что будет правильно передать права рода именно им, как Черкасским по крови, как подрастут. К счастью, теперь в этом нет нужды.

Ужасно завидую Вячеславу из-за того, что он может увидеть вас. Для меня это пока недоступно. Новость о том, что вам удалось спастись, застала меня уже на фронте. Да, я ушел со службы, и Его величество меня отпустил. Мне кажется, он опасался, что я могу что-нибудь с собой сделать. Совсем зря — я даже не собирался. Мне есть, чем заняться, пока существует Германский Рейх и жив Адольф Гитлер.

Оленька, я это уже написал, но как же я счастлив, что вы в порядке! Ужасно мечтаю увидеть вас и убедиться, что это правда, и что Его Величество не выдумал это специально для меня. Но сейчас это, к сожалению, невозможно. У нас тут японцы, и дезертировать я не собираюсь. Возможно, получится вырваться на несколько дней, когда станет полегче. Но все идет к тому, что очень скоро откроется еще один фронт, и нам потребуются все силы, чтобы выдержать. Я должен воевать. Надеюсь, вы не будете сердиться на меня за это решение.

Теперь, Оленька, о наших делах.

Добираться обратно вам будет непросто. Польша уже захвачена Рейхом, но это еще не то место, где можно свободно перемешаться гражданским лицам. Вам придется ехать через Румынию. Она состоит в союзе с Рейхом, но, во всяком случае, пока не воюет. Это связано еще и с тем, что один слегка раздражающий своими интригами и поручениями, но все равно небезразличный мне человек, желает, чтобы вы захватили там одну особу и помогли ей добраться до дома. Подробности вам объяснят.

Дорогая Оленька, я хорошо знаю вас и не испытываю никаких иллюзий — вы не откажитесь. Единственное, прошу вас соблюдать осторожность и не рисковать без особой нужды.

И еще одна маленькая просьба: напишите ответ, хотя бы пару строк. Мне передадут. Возможно, это глупо, но всю дорогу до Петербурга я ужасно жалел, что заставил вас переписать прошлое письмо на Вячеслава. Помните, то, что с «рукописью»? Там были слова, что вы скучаете, а мне сейчас очень, очень не хватает этих слов.

С надеждой на встречу,

Степанов-Черкасский М. А.

Постскриптум. Простите за повторения и сумбурность, но я уже несколько раз это переписывал и потратил всю чистую бумагу, что была у меня с собой. Еще чуть-чуть, и придется идти просить у Георгия Константиновича, а ночью это не вполне удобно.

Очень надеюсь, что письмо не перехватят враги, потому что тогда им придется читать две страницы нытья. Впрочем, я не намерен заботиться об их душевном комфорте, поэтому все-таки напишу — я люблю вас, Оленька. Очень люблю'.