Первая. Конец партии

Глава 27.2

Забавно, что светлость ни на секунду не сомневается в моих словах. Шепотом спрашивает подробности, и, услышав, что тиканье показалось мне жутковатым, кивает:

— Я понял. Думаю, взрывное устройство где-то в подвалах. Здесь, в храме, специфическая акустика из-за планировки. В основании двухэтажный подклет, говорят, он остался от старого храма, разрушенного в пятнадцатом веке. Там, внизу, гробница митрополита Алексея и еще… ох, Оленька, что-то я заговариваюсь. Я сейчас доберусь до Его величества и постараюсь предупредить его. Вы сможете выйти, отойти на безопасное расстояние и подождать?

Степанов заглядывает мне в лицо. Прямой, открытый взгляд, глаза прозрачные, как горная вода. А я отчетливо понимаю, что не смогу соврать даже ради того, чтобы успокоить любимого человека. Только не сейчас!

— Нет. Я иду с вами.

— Хорошо.

Светлость не спорит, чтобы не тратить время, но это «хорошо» звучит с выразительностью падающей гранитной плиты.

Не уверена, что смогу принести много пользы — тут из воды только святая. Но вдруг? Все равно это лучше, чем стоять «на безопасном расстоянии», смотреть и гадать — успеет ли светлость, или церковь обрушится, погребая под собой и Степанова, и императора с дочками, и маленького наследника?

Светлость быстро обнимает меня, прижимает к себе. Секунду мне кажется, что поцелует, но вместо этого он шепчет на ухо:

— Смотрите по сторонам, Оленька. Может, бомбист еще здесь и выдаст себя.

Киваю, и светлость берет меня за руку, чтобы провести через толпу недовольно оглядывающихся на нас дворян. Конечно! Как самим стоять и языками чесать, пользуясь тем, что все внимание приковано к церемонии, так это пожалуйста, а как кто-то другой, так сразу шиканье и недовольные взгляды!

Светлость вежливо улыбается тем, мимо кого мы вынуждены проходить. Диссонанс любезной улыбки и легкого раздражения в глазах Степанова без слов объясняет, почему мы редко общаемся с родовой имперской аристократией. Хотя его позиция мне и без того прекрасно известна: светлость уважает людей за личные заслуги, а не за принадлежность к роду. Если человек не работает и не находится на службе, в глазах Степанова его ценность не превышает ценности Никитушки Боровицкого.

Но это, конечно, не значит, что их не нужно спасать.

Когда я задаюсь вопросом, а не лучше ли было обойти толпу, как обходила я, оказывается, что светлость ведет меня не к императору, а, видимо, к кому-то из охранки. Очень худой человек в простом мундире, лет шестьдесят на вид, смутно знакомое лицо: аккуратная бородка и усы с проседью, высокий лоб, прямой нос, мешки под глазами, умные глаза. И в довершение картины: вокруг по метру пустого пространства, словно никто не желает стоять с этим человеком впритык.

На светлость это, конечно, не распространяется. Он подходит почти вплотную, тихо объясняет и, кивнув мне, снова ныряет в толпу.

— Бомба, — мрачно докладываю я этому самому начальнику неизвестно чего. — Я слышала тиканье часового механизма. Светлость считает, она в подвалах.

— Где? Покажите.

Киваю, веду за собой, дамы и кавалеры снова шушукаются, но тише. Мы отходим от общей толпы и оказываемся у стены, там, где святые строго смотрят с икон, а из-под пола доносится то самое, чуть различимое тиканье. И слышно оно только в определенном месте, если пройти дальше, уже ничего не разобрать.

Моему спутнику хватает секунды, чтобы понять — угроза реальна. Сухой, короткий кивок, на секунду опущенные веки, и он обращается ко мне — но не успевает что-то сказать, потому что голос священника вдруг стихает, а в толпе начинается шевеление. Люди расходятся в стороны, образуя живой коридор, и кто-то — мне плохо видно, но, кажется, это одна из дочек императора — проносит плачущего младенца. Вслед за ней люди начинают выходить из церкви — но медленно, так медленно, словно все еще понятия не имеют о грозящей им опасности.

Это, наверно, действительно так. Думаю, светлость добрался до императора и убедил его выкинуть пару часов церемонии. Теперь они пытаются вывести людей, делая вид, что все так и должно быть. Сначала — дети, потом — император… нет, я его вижу, он с охраной и священником идет последним. Почему? Чтобы не поднимать панику? И что-то светлости я не вижу. Куда он подевался?

— Не задерживайтесь, — слышу я. — Террорист может подорвать бомбу дистанционно.

Не буду. Только мне нужен Степанов. Еще не хватало, чтобы он остался в храме, который вот-вот начнут разминировать.

Или взрывать.