Первая. Конец партии

Глава 9.1

На таможню мы приезжаем в седьмом часу утра. Таможенный пункт между Глайвицем и Ратибором выглядит довольно скромно: это комплекс из деревянных зданий, заборов и шлагбаумов, чуть-чуть припорошенных выпавшим за ночь снежком.

Водитель помогает нам выгрузить вещи и уезжает. Их не так уж и много, к тому же светлость договорился, что по другую сторону таможенного пункта нас встретят и заберут. Что ж, нам остается только рассчитывать, что эти бедолаги проспали и не ждут нас два с лишним часа! Потому на таможне мы безнадежно застреваем!

Казалось бы, что тут проверять? Мы со Степановым — обычные туристы. Ничего особенного с собой не везем, если не считать пистолетов. Да и на них есть все документы.

Так нет, проверяют же, причем на польской стороне. Немцы нас спокойно выпустили, а поляки все никак не хотят пропускать: заводят в деревянный домик, просматривают вещи по третьему кругу, спрашивают то одно, то другое. Причем на польском, а его не знает даже Степанов — что и говорить обо мне!

Причем я совершенно уверена, что таможенники прекрасно понимают и русский, и немецкий, а выделываются специально. На взятку намекают или просто развлекаются, непонятно. В связи с общей напряженностью между Германией и Польшей поток людей, пересекающих границу, снизился, так что кроме нас тут никого и нет, и эти фокусы никого не задерживают.

Светлость, впрочем, не нервничает, и меня просит тоже не волноваться. Все вопросы — решаемые. Сейчас у нас еще раз проверят вещи, потом — документы, повторят это еще раз шесть и, наверно, пропустят. А может, завернут, и тогда будем выбираться из Глайвица по-другому.

— Я не волнуюсь, — вполголоса отвечаю ему. — Просто раздражает бесконечно перебирать вещи.

В самом деле, я уже трижды выкладывала все из чемодана на большой стол, а потом складывала обратно. Вот уж не знаю, почему таможенникам так нравится на это смотреть. Видимо, какое-то загадочное, недоступное мне удово…

Додумать не успеваю: дверь вдруг распахивается, на пороге появляются вооруженные люди в знакомой зеленой форме. Один… два… с десяток человек!

Все происходит слишком быстро. Выстрел в полоток, резкий окрик на незнакомом языке — и таможенники поднимают руки.

Обращаюсь к дару воды, потому что оружие там, на столе, и не дотянуться — но светлость бросает на меня острый взгляд, а потом тоже поднимает руки. Показывает пример. Без резких движений? Как пожелаете. Добраться бы до пистолета!

Усатый мужчина с карабином жестами показывает и нам, и таможенникам отойти к стене. Потом группа нападающих разделяется: с нами остаются двое, остальные уходят дальше, в сторону границы с Германией.

Перепуганные таможенники жмутся к стене. Двое надзирателей наблюдают с тенью настороженности на лицах. Степанов смотрит то на стол с нашими вещами и оружием, то на меня. Довольно спокойно, на самом деле. В какой-то момент он тянется ко мне и шепчет:

— Сохраняйте спокойствие, Оленька. Это не поляки.

Осторожно киваю: так и подумала. Еще одна провокация! Не только на радиостанции, но и здесь, на таможне! Вот почему я не читала про этот Глайвиц⁈

Но что, интересно, они планируют делать с нами? Убрать как свидетелей? Но тогда встанут вопросы — а почему это поляки стреляли по своим? К тому же гражданским? Или оставить в живых? О, в таком случае нехороших вопросов может стать еще больше!

Один из нападающих опускает карабин, отходит в сторону и возвращается с мотком веревки.

Так, хорошо. Значит, убивать не планируют, и можно не дергаться. Сейчас главное — сохранять спокойствие и продумывать план. Черт возьми, я бы сделала из тех, кто там стоит, две сушеные мумии, но там еще и остальные! Обойтись придется. И что делать дальше? Проблема еще и в том, что, выскочив из здания, мы станем идеальными мишенями!

Где-то там, в соседнем здании, переодетые в польскую форму нацисты устраивают провокацию. А те, что здесь — вяжут руки нам и таможенникам.

Присмотревшись, я замечаю, что по дулам карабинов ползет лед — это Степанов применил дар. Помню, он уже проделывал нечто подобное в Горячем Ключе, и никто ничего не заподозрил.

Светлость ловит мой взгляд, чуть-чуть опускает веки. Показывает глазами на окно — оттуда доносятся звуки стрельбы. Потом вдруг вздрагивает, поворачивается на скрип двери… и ничего не успевает.

Потому что один из таможенников вдруг швыряет в стрелков порыв ветра — прямо так, со связанными руками — сбивает их с ног, выдирает из рук карабины… и падает на пол под гром выстрела.

Еще один немец стреляет прямо от входа! Именно он открывал дверь! Вторая пуля настигает еще одного таможенника, мы, кажется, следующие…

Залечь! Опрокинуть стол и отстреливаться! Шарахаюсь к светлости, падаю вместе с ним — но в падении догоняет боль.

Сознание меркнет.

Во тьме, кажется, проходит пара секунд, а потом я выныриваю из забытья, ощущая на себе связанные руки Степанова — и жгучую боль. Болит грудь, болит бок и, почему-то, снова болит висок.

В небольшом отдалении звучат голоса на немецком. Они уже не притворяются поляками — и это отлично, потому что так я хоть что-то да понимаю.

Операция.

Зачистка.

Случайность.

Русский министр.

Опасно?

Война.

Взять с собой.

Мертвая девка?

Зарыть.

Но сначала контро…

— Нет, Оля, нет!..

Звук выстрела, крик Степанова сливается с чьим-то отчаянным, душераздирающим воплем — а на меня вдруг наваливается что-то тяжелое, воняющее горелым.

И наступает оглушающая тишина.