Первая. Конец партии

Глава 6.2

Пока мы идем к гостинице, светлость рассказывает: стрелявший был внештатным сотрудником абвера, числился при втором отделе — том, что занимается диверсиями. Непосредственный начальник поручил ему, только что приехавшему из заграничной командировки, срочную ликвидации «русской шпионки». Вместе с ориентировкой была выдана информация, что я появляюсь в пивном зале «Бюргербройкеллер». Были еще сведения о гостинице, но я там не появлялась, и, видимо, съехала. Шпик долго караулил меня около пивного зала, даже видел несколько раз, но возможности избавиться от меня так и не представилось. Сегодня мы со Степановым заметили слежку, и пришлось стрелять.

— В каком смысле «пришлось»? — уточняю я у Степанова. — Его что, заставили?

— Знаете, Оленька, я тоже про это спросил. Видите ли, он торопился, потому что завтра его должны были перебросить в Глайвиц. Боялся не успеть. А больше я ничего не узнал, потому что рядом были полицаи.

Да, тут, как говорится, увы. И вообще, повезло, что он умер прежде, чем рассказал им лишнего.

Светлость после этого сбивается с шага, останавливается под фонарем, говорит мягко, почти ласково:

— Я рад, что вас, Оленька, это не огорчает. Но, уверяю вас, после такого, — он протягивает руку, касается моей повязки на виске, — этот человек все равно не жил бы долго и счастливо.

Очевидно, светлость до сих пор это беспокоит. А меня больше волнует другое — получается, на нас теперь охотится всесильный абвер?

— Маловероятно, Оленька, — качает головой светлость, когда мы поднимаемся в гостиницу. — Думаю, это убийца Канариса пытается вас зачистить. Судя по всему, это одиночка, не обладающий доступом ко всем возможностям этой организации. Впрочем, после смерти маленького адмирала в абвере идет передел власти. Подозреваю, что Гейдрих решит пересмотреть «Десять заповедей». Если помните, так у них называется соглашение о разделе полномочий между абвером и гестапо.

До самой гостиницы мы обсуждаем гестапо, политические интриги, Гейдриха и Канариса. Но потом силы как-то заканчиваются, наваливается усталость, и не хочется ни есть, ни разговаривать.

Да что там, мне даже раздеваться не хочется, слишком уж это кажется утомительным. Я просто падаю на постель, стараясь не потревожить повязку. А то я уже цепляла ее шапкой, ощущения были не из приятных.

Светлость приносит мне сначала поесть, потом чаю и обезболивающего. После этого как-то появляются силы дойти до ванной и помыться — спасибо дару воды, мне удается не намочить повязку.

— Расчесать вас? — предлагает Степанов.

Почему бы и нет? Я киваю, устраиваюсь на постели, и светлость берет расческу. Прохладные пальцы осторожно скользят по мокрым волосам, распутывая.

— Не очень болит, Оленька?

— Ну, это лучше, чем если бы мне прострелили череп. Вы закончили? Можно я лягу?

Тихий смешок, а потом светлость притягивает меня к себе и откидывается на подушку. Я поворачиваюсь, чтобы удобнее устроиться у него на плече и слушаю молчание. Обычное, вполне цензурное.

Вроде бы и многое нужно обсудить, но нет сил нарушить тишину. Светлость прижимает меня к себе, гладит по еще влажным волосам, по спине. Уже не может остановиться и отпустить.

Когда он наконец начинает говорить, это звучит как признание, страшное признание:

— Знаете, у меня было три секунды, когда я лежал и проклинал себя за то, что женился на вас.

Я нахожу пальцы светлости, чтобы осторожно пожать их. На каплю утешения силы уж как-нибудь найдутся.

— Потом вы, Оленька, начали отстреливаться, и стало легче. А тогда мне — как это стыдно сказать! — захотелось умереть.

Вот что на это ответить? Такие вопросы вообще не по моей части. Я могу только теснее прижаться к нему, снова подставить голову для ласковых прикосновений и сказать:

— Если вы считаете, что незачем жить, всегда можно уйти на войну. Там всегда есть за что отдать жизнь. Но зачем беспокоиться? Все же обошлось.

Светлость обнимает меня молча. Он словно обдумывает, можно ли довериться, поделиться тем, что причиняет боль. Уместно ли это вообще? На меня же нападали, не на него. Но это не значит, что он не имеет право ничего чувствовать.

— Что вы? Рассказывайте, Михаил Александрович. Я буду слушать.

— Моя жена, Василиса, которая была перед вами… знаете, Оленька, вы только скажите, когда вам станет неприятно. Это совершенно нормально. Вы не обязаны такое выслушивать, и, тем более, сейчас, когда вам нужен отдых. Просто я… да, наверное, это глупо. Я вспоминал, как она умерла. Мы были в театре, в нас кинули бомбу. Я тогда еще таскал с собой телохранителей, ну, на случай подобного. Они нас закрыли. Герасима тогда ранило, меня тоже, кажется, немного зацепило, но на ней не было ни царапины. Она просто упала и не встала больше. Я держал ее на руках и ничего не мог сделать — она уже была мертва. После вскрытия мне сказали: сердце. Никто даже не думал, понимаете? Оленька, я тогда решил больше никогда не жениться. А потом — вы. И вы стали так нужны мне. Знаете, я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится. Никогда, Оленька. Никогда.